Текст книги "Один шаг"

Автор книги: Георгий Метельский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Пилот почесал пятерней свои густые седеющие волосы. – У меня перегруз получается, один человек… Кому-то надо сойти.

Несколько мгновений все сидели молча, потупясь. Потом поднялся доктор.

– Я никуда не тороплюсь. – Он снял с полки портфель с блестящими застежками.

– Искренне сожалею, мне так хотелось поговорить с вами, – отозвался Северьян Нилыч, не отрываясь от дела.

– Надеюсь, мы еще встретимся, Северьян Нилыч… Будьте здоровы, товарищи… – Доктор задержал взгляд на девочке.

– Ты мне напиши на аэропорт, слышишь? – Саша просунул голову в самолет.

– Хорошо, напишу. – Рая тихонько махнула ему рукой.

Второй пилот захлопнул дверцу, первый запустил мотор и с ходу, не выруливая, стал набирать скорость. От ветра, поднятого винтом, трава меняла цвет, казалась пепельно-серой и ложилась на землю.

Тимофей Иванович, Саша, доктор смотрели, как 72–15 оторвался от поля и лег на курс, как постепенно теряли четкость очертания самолета, пока он не превратился в точку и не растаял в тревожном, затянутом облаками небе.

– Конечно, дело ваше, – сказал Тимофей Иванович хмуро, – только мы могли врача отправить, а кого-нибудь другого задержать. К примеру, Кулябко, что в кепке… Тут наша власть.

– Я не врач, Тимофей Иванович…

– Не врач? – в его голосе послышалось искреннее удивление. – Вы ж сами сказали, что доктор.

– Я и есть доктор, доктор биологических наук. – Он помолчал. – Если б вы все не подумали, что я врач…

– Ловко! – На Сашино круглое лицо легла восторженная, удалая улыбка.

– Когда я услышал, что у девочки полиомиелит…

Тимофей Иванович медленно и непонимающе взглянул на него.

– Четыре года назад от этой болезни у меня умерла дочка. Ее звали Катя… – Доктор помолчал. – Теперь против полиомиелита есть средства. Походные дыхательные аппараты… Вакцина… Я был в числе тех людей, которые налаживали ее производство… А тогда… – Доктор тяжело вздохнул.

Вздохнул и Тимофей Иванович. – Да, дела… Простите, не знаю, как величать вас.

– Алексей Кириллович.

– Вы как, Алексей Кириллович, пешим строем горазды?

– Когда-то в пехоте служил, – улыбнулся доктор.

– Тогда пошагали. Тут километра два до перекрестка, а там рейсовый автобус захватим, из Турово должен идти… Ну, как там? – Тимофей Иванович крикнул Саше. – Закончил связь?

– Закончил, Тимофей Иванович. Пожелал счастливого пути.

Начальник аэропорта посмотрел на небо:

– До грозы, думаю, должны успеть.

КОРДОН ЧИСТЫЕ ДУБРАВЫ

Повесть

1

Можно было подумать, что пассажирский поезд остановился на разъезде специально из-за меня: больше не сошел ни один человек. Паровоз хрипло прогудел, вызвав в ответ глухое, далекое эхо, тяжело задышал и двинулся дальше в зеленую мглу леса. А я, расспросив дорогу у дежурного, вскинул на плечи рюкзак и не спеша пошел к кордону Чистые Дубравы.

Идти по жаре пришлось километров пятнадцать, но я с детства привык к трудным походам, и дальняя дорога меня не смущала.

В это лето стояла страшная сушь, солнце жгло весь июнь, зачахли поля, и даже в колеях лесной дороги, пересеченной корявыми корнями, лежала серая пыль. Деревья томились от зноя, и сухой, горячий воздух, не бесцветный, как обычно, а чуть голубоватый, похожий на дым, висел между стволами. Лес молчал, даже птицы приумолкли, ожидая, пока спадет жара.

Долгий летний день был уже на исходе, когда я, судя по приметам, добрался до цели. Впереди открылась тесная, охваченная дубняком поляна с хутором посередине – рубленой избой, маленькой клетью поодаль, сараем и колодцем с длинным журавлем.

Закатное рдяное солнце освещало странную фигуру в черном платье, с седыми растрепанными волосами. На самом гребне крыши стояла старуха и изо всех сил, истово махала белым полотенцем. До меня донесся глухой голос:

– Дождичка!.. Дождичка!.. Дождичка!..

Признаюсь, мне стало не по себе. Я даже остановился в нерешительности и, кто знает, может быть, повернул бы обратно, если б не залился лаем пес и из дома не вышел, прихрамывая, тучный, пожилой лесник в форменной, наброшенной на плечи тужурке.

– Наверное, товарищ Васильев? – спросил он, протягивая волосатую руку.

– Да, Васильев… А вы Парамон Петрович?

Он кивнул, и густые с проседью волосы его тоже кивнули, но как-то самостоятельно, с запозданием, будто отдельно от головы.

– Дождичка!.. Дождичка!.. Дождичка!.. – снова донеслось сверху.

Лесник виновато улыбнулся. – Вы не слухайте, пускай себе кричит. Она у нас убогая… тронутая, – пояснил он. – С войны такая.

Сказать по правде, перспектива жить в одном доме с сумасшедшей старухой меня не очень радовала. В конце концов я мог бы устроиться в каком-нибудь другом месте, в соседнем селе, а то и вовсе не напрашиваться в эту командировку, а спокойно сидеть в городе, как это делали другие.

Лесник, видимо, понял мои колебания.

– Да вы не бойтесь. Она смирная и мешать не будет… Несчастный человек, и все… Привыкнете помалу.

– Зачем она взобралась туда?

– Поверье такое есть – как углядишь тучу, махай ручником с крыши, зови ее, значит. Вот туча и придет…

Я посмотрел на небо. Оно было чистым и бездонным. Лишь единственное розовое, легкое облачко неподвижно стояло над нами. Наверно, старуха приняла его за дождевую тучу.

– Пилиповна, злазь, что ли… Надоело… – лениво сказал лесник.

Старуха тотчас послушно умолкла, повесила на костлявое плечо полотенце и спокойно, как лунатик, не держась ни за что, сошла сначала по доске с набитыми поперек планками, а потом по прочной дубовой лестнице. Спустившись на землю, она направилась в сарай, так и не обратив на меня ни малейшего внимания, будто не было меня рядом с лесником, и не лаял, исходя слюной от ярости, косматый цепной пес.

– Однако надо вас познакомить с собакой, – сказал лесник, – а то совсем плохое мнение будете иметь.

Он отвязал пса, взял его за ошейник и, подведя ко мне, ткнул рычащей мордой в мои колени.

– Свой, Бушуй, понимаешь, свой! – несколько раз повторил лесник. – Теперь можете свободно идти, в жисть не тронет, – сказал он мне и для вящей убедительности отпустил собаку.

И верно, шерсть, только что стоявшая на ней дыбом, опала, глаза посветлели, и даже хвост, верный флюгер собачьего настроения, приветливо задвигался взад и вперед.

«Ну и дом», – подумал я и нерешительно последовал за хозяином.

В горнице, разделенной ситцевым пологом на две части, стоял сложный дух сухих кореньев, трав и плодов. Сначала он мне показался удивительно приятным, но уже через несколько минут я почувствовал легкое головокружение, будто от угара. Лесник, не говоря ни слова, распахнул створки окна. Можно было подумать, что он читал мои мысли.

Я огляделся. Комната была чисто прибрана, некрашеный пол выскоблен ножом добела, стол накрыт льняной свежей скатертью, деревянная кровать застлана цветным рядном. Справа, над батарейным радиоприемником, висел написанный маслом портрет молодой, некрасивой девушки с острыми, неправильными чертами лица и выпирающими из-под платья ключицами.

– Сын баловался, – как бы нехотя произнес лесник, хотя я ровным счетом ничего не спросил у него о портрете.

– Ваш сын художник?

– Нет, бригадиром в Брянском депо работает. Неподалеку тут.

«Тут. Тут. Тут.», – неожиданно донеслось из-под занавешенной марлей загнетки.

– Шпак, скворец по-вашему, – пояснил.

Потом из-под загнетки послышалось нечто, похожее на стрекотание швейной машины, потом еще что-то. Признаться, раньше я не замечал таких способностей за скворцами, и поведение птицы показалось мне несколько странным.

– Ишь, старается, – улыбнулся лесник прислушиваясь. – А ну ка, Козырь, ходи сюда – позвал он.

Скворец не заставил себя долго просить. Он спрыгнул на пол и бочком подскочил к блюдцу, из которого жадно лакала молоко большая рыжая кошка. Кошка выглядела свирепо, и по всем правилам ей полагалось немедленно схватить скворца. Но в этом доме животные жили, очевидно, по каким-то другим законам, ибо кошка не проявила никаких агрессивных намерений и даже чуть-чуть отодвинулась, чтобы дать место птице.

Лесник тем временем накрывал на стол. Не вставая, на ощупь он достал из шкафчика начатую поллитровку и, несмотря на мои протесты, впрочем, довольно слабые, налил две стопки.

– Вы где располагаете жить – тут или же в клети? – спросил он, опорожнив чарку и вкусно крякнув.

– Как вам сказать… А где бабка спит?

Лесник усмехнулся. – Все-таки боитесь?.. В доме спит, только на другой половине, за сенцами.

– Тогда лучше в клети, – смалодушничал я.

– И то правда, спокойнее будет, – согласился хозяин и зачем-то взглянул на портрет, висевший над приемником.

Клеть была маленькая, квадратная, с маленьким, тоже квадратным оконцем. По полу кто-то разбросал аир, который лесник называл явором. Явор пахнул терпко и горьковато, но к этому запаху я привык с детства, и он меня не тревожил.

Лесник принес одеяло, помог установить раскладушку и, пожелав доброй ночи, оставил меня наедине с мыслями о доме, в который я попал. Впрочем, размышлять долго не пришлось. Молодость и усталость взяли свое, и я заснул под звуки не то настоящей, не то приснившейся странной песни без слов.

2

Утром меня разбудило ударившее в глаза солнце и тот же самый мотив, который я слышал засыпая. Я посмотрел в оконце. Было, очевидно, очень рано. Блестела на траве роса, предвещая еще один знойный, ясный день. Горланил и громко хлопал крыльями рыжий петух, от избытка чувств взобравшийся на прясло. Рядом сидел и чистил отливающие металлической чернью перья знакомый шпак Козырь. Может быть, это он пел песню?

Сомнения разрешились, когда я увидел, как из близкого леса выбежала худенькая, неуклюжая девушка, босая, в трусах и майке, с полотенцем в руках. Я сразу же узнал ее. Она показалась мне еще менее привлекательной, чем на портрете: широкий рот, неправильный нос, рыжие волосы, веснушки, несмотря на то, что весна давно прошла, те же выпирающие ключицы, и только, может быть, глаза, неожиданно большие и темные, да низкий, необычного тембра голос скрашивали безрадостное впечатление. Я подумал, что жить ей, наверное, очень трудно.

Некрасивая девушка юркнула в дом и буквально через минуту вышла оттуда в сарафане, босоножках, косынке, с деревянным ящичком, на ремешке перекинутом через плечо. Когда, напевая все тот же незнакомый мотив, она скрылась за деревьями, я не испытал ни сожаления, ни любопытства. «Значит, она тоже здесь живет», – подумал я и почему-то вспомнил невеселый взгляд лесника, брошенный на портрет, написанный маслом.

Дом просыпался. Через двор к сараю засеменила старуха в том же черном платье, с подойником в руке. Позевывая, вышел на крыльцо лесник. Я тоже решил выйти: снял с пробоя крючок и распахнул дверь клети.

– Чего встали так рано? – приветствовал меня лесник.

– Разве ж это рано? Последним поднялся.

– Значит, и Вивею нашу уже видали?

– Это вы про рыжую девушку?

– Да.

– Кто она, если не секрет?

– Зачем секрет? – в голосе лесника прозвучали досадливые нотки. – Студентка, в лесном институте занимается. У нас на кордоне практику проходит.

– Странное имя – Вивея. Некрасивое…

– Какой вид, такое и имя, – рассмеялся лесник.

Завтракали мы вдвоем. Иногда мимо раскрытой двери бесшумно проплывала черная тень старухи, но лесник не обращал на нее внимания: очевидно, он не хотел меня тревожить.

– Значитца, вы партизанами нашими интересуетесь? – спросил он.

– Да, Парамон Петрович, интересуюсь.

И я рассказал, что приехал в их район в командировку от областного краеведческого музея. Фонды его недавно пополнились любительской фотографией. Человек, который ее принес, рассказал, что на снимке изображены партизаны, что действовали они исключительно дерзко и погибли в здешних местах возле разъезда Ключи. Мне предстояло по возможности восстановить их имена, а главное – собрать новые сведения о партизанском движении в лесном краю.

По дороге я заехал в районный центр и побывал у секретаря райкома. Он и посоветовал мне начать поиски с кордона Чистые Дубравы. «Там вы найдете и партизанские землянки, и могилы, и живых свидетелей», – сказал секретарь. Не теряя времени, он позвонил в лесничество и попросил предупредить на кордоне о моем приезде.

– Понятно, – протянул лесник, выслушав мой рассказ. – А карточка, часом, не при вас?

Я открыл бумажник и протянул старую, плохо сохранившуюся фотографию трех молодых бородатых людей с трофейными автоматами. Лесник несколько минут вглядывался в лица.

– Не помню таких, – сказал он. – Однако вы не печальтесь. Народу тут кругом богато, дарма что лес. Не про этих, так про других партизан вам порассказывают. Да и старуха, если к ней подход найдете, тож навспоминать могла б…

– Старуха? – переспросил я.

– А вы что думаете! Она сама партизанила. И сынок у нее партизанил, да немцы замучили. С той поры и тронулась.

– Вот оно что!

Старуха ходила по двору, костлявая, с согнутой в дугу спиною, длинными руками и неестественно поднятой седой головой. Сейчас, когда она не выкрикивала свое «Дождичка!», ее можно было принять за человека нормального, но очень усталого от чрезмерной работы или горя. Меня она по-прежнему не замечала. Я наблюдал, как она подоила корову, как молча выгнала ее длинной хворостиной в лес, как, также молча, вернулась и начала полоть сухие гряды узловатыми быстрыми пальцами. Очевидно, все хозяйство в доме держалось на ней.

Раза два мы почти столкнулись, но взгляд ее водянистых, бесцветных глаз не остановился на мне, а безучастно скользнул мимо.

Часов около семи послышались женские голоса, шум, смех, между деревьями мелькнули цветастые платья, и на поляне появилась ватага девок – лесникова бригада. Парамон Петрович поспешно натянул тужурку и, молодцевато прихрамывая, вышел навстречу своему «бабьему войску».

– Сегодня на питомник, на питомник, поливать надо, – объявил он, поглядывая на небо. – Все, окромя Маньки и Полины – они по уходу пойдут, – на пятьдесят седьмой.

Девки затараторили.

– Опять поливать!

– Руки все поотрывали, воду таскаючи!

– Ванюшка снова, небось, загулял!

– Да тише вы, окаянные, – с напускной строгостью прикрикнул лесник. – Чего еще не поделили?

– Все поделили, Петрович, – заговорила та, которую лесник назвал Манькой. – И грабли поделили, и цапки поделили, и ведра поделили, только вот женихов не поделили. – И тут же, без малейшей паузы, как бы продолжая начатую фразу: – А это кто, новый начальник на кордон приехал?

Речь явно шла обо мне.

– С нами дубочки поливать! – послышалось откуда-то сзади.

– Грибки собирать, коли вырастут! – раздался еще один голос.

– Там речка есть, купаться будем! – прыснула со смеха третья.

– Цыц, сороки! – уже в сердцах сказал лесник. – Вишь, чужого человека аж в краску вогнали.

Я действительно чувствовал себя довольно глупо под перекрестным огнем приглашений и быстрыми, бросаемыми исподтишка взглядами здоровых, смешливых молодиц.

– Вот и приду дубочки поливать! – выкрикнул я. – Только не сегодня, а завтра…

– Завтраками по утрам кормят! – дурашливо сказала Манька, сверкнув глазами.

И тут посыпалось, как горох, снова:

– Завтра – вор авоська, обманет, в лес уйдет!

– Сядни не сробишь, завтреем не возьмешь!

По-прежнему галдя и поминутно оглядываясь, «бабье войско» наконец двинулось, предводительствуемое лесником. Оно уже скрывалось из виду, когда до меня донеслись слова частушки. Ее пела, кажется, Манька звонким, неестественно громким голосом, таким высоким, что казалось, будто это и не голос вовсе, а струна, которая вот-вот порвется.

 
С милым я дубки садила,
Выросли зеленые.
А в колхозе «Наша сила»
Говорят – гулена я.
 
 
Я дубочки поливала,
Поднялись дубоченьки…
Ну и пусть себе болтают,
Хоть с утра до ноченьки.
 

Я проводил песню с предвкушением чего-то хорошего и радостного впереди. Сумасшедшая старуха, говорящий скворец, собака, понимающая человеческую речь, некрасивая девчонка с чудным именем Вивея – все отодвинулось на задний план, и остались лишь затихающий голос розовощекой, крепкой Маньки, жгучее солнце и старый дубовый лес, окружавший со всех сторон поляну.

3

В лесу парило, как в оранжерее, и, несмотря на середину июля, пахло сухим листом. Листья облетали. Кое-где в кроне берез проглядывали первые желтые пятна – печальные приметы зноя и бездождья. Но все-таки здесь не обжигал лицо сухой, горячий ветер; в чащу не проникали лучи палящего солнца, и под опущенными ветвями старых, замшелых елей стоял сырой полумрак.

Я шел без дороги с единственной целью разыскать партизанскую стоянку, о которой мне за завтраком говорил лесник.

Более шестнадцати лет минуло с тех пор, как в этих местах окончилась война, а ее следы еще не стерлись. Простреленная немецкая каска лежала на дне воронки от снаряда, поросшей по краям земляникой; крохотные, зеленоватые ягодки засохли, так и не покраснев. Ржавчина еще не съела обрывков колючей проволоки, кусков металла.

Немало побродив, я наткнулся наконец на большие, неглубокие ямы, похожие на заброшенные землянки. Наверное, это и был последний лагерь партизан. Я обошел осыпавшиеся, розовые от цветущего иван-чая окопы, зарисовал план стоянки и сделал несколько снимков.

За лагерем открылась небольшая поляна с могильным холмиком посередине. Возле не было ни дощатого обелиска, ни креста, ни даже изгороди из березовых жердочек, и я бы, наверное, прошел мимо, если бы не бросился мне в глаза яркий, пышный кустик гвоздик. Рядом с чахлыми, угнетенными жарой колокольчиками да пожухлой иван-да-марьей гвоздики выглядели такими свежими, налитыми соком, что я невольно обратил на них внимание. «Может быть, их поливал кто-нибудь?» – подумалось мне. Но вокруг не было ни речки, ни колодца, ни даже темного родничка!

Возвращаясь домой, я набрел в молодом березняке еще на четыре могилки, и снова на каждой из них пестрели цветы. На сей раз это были необычайно крупные дикие маки и ромашки. И опять меня озадачила та неуемная сила, с которой они поднимались из земли, словно не было вокруг ни сохнущих трав, ни желтеющих раньше срока берез.

На кордоне я застал одну старуху. Она что-то помешивала длинной палкой в большом глиняном горшке, под которым тлели угли потухающего костра. Заметив меня издали, она поспешно схватила свое варево и унесла в дом, оглядываясь на меня со страхом и неприязнью. И мне снова сделалось не по себе, как и вчера, когда я впервые услышал ее истошные возгласы.

– Что это бабка на костре варила? – полюбопытствовал я у лесника, когда тот вернулся с работы.

– А шут ее знает, лекарство какое-то, что ли… Таится она в этом деле, а я и не настаиваю… Может, Вивея в курсе.

Вивея пришла поздно. Как и утром, послышалась странная, ни на что не похожая мелодия. Завизжал и отрывисто, нутряным голосом залаял пес Бушуй, от восторга колотя хвостом собственную будку. Вивея потрепала его по загривку, бросила мне отрывистое «Здравствуйте» – первое слово, которое я от нее услышал, – и скрылась в сенях. От нее пахнуло дымом и грибами.

Ужинала она вместе с нами в горнице. Филипповна принесла чугунок отварной картошки, посыпанной остро пахнущей, незнакомой мне зеленью, и, не проронив ни слова, ушла на свою половину. Вивея проводила ее долгим грустным взглядом.

Я расспрашивал лесника о партизанах, о лагере и могилах, встреченных в лесу. Вивея не принимала участия в разговоре. Она сосредоточенно ела картошку и читала, скосив глаза на лежащий рядом с тарелкой учебник.

До этого я видел ее только издали, мельком, но сейчас смог рассмотреть вблизи и не спеша. Удивительно, как порой невнимательна и неблагодарна бывает к людям природа. Вивея была положительно дурна, и именно эта бросающаяся в глаза некрасивость заставляла меня то и дело взглядывать на нее. Нет, вы только подумайте: меня неудержимо тянуло на нее смотреть!

Больше всего я боялся, что эта некрасивая девушка сможет расценить мои непроизвольные взгляды, как некий намек на нежные чувства. Но, к счастью, ничего похожего не случилось, и она осталась в конце ужина такой же равнодушной ко мне, как и в начале.

Так началась моя жизнь на кордоне Чистые Дубравы.

Первое время я занимался лишь тем, что бродил по лесу и наносил на план все места, связанные с деятельностью партизан. Лес был огромный, пустынный, и в нем мне ни разу не удалось встретить даже шумное «бабье войско». Не появлялось оно и на кордоне: наряд лесник дал сразу на неделю – спасать молодые саженцы в питомнике.

Лишь однажды, поздно утром, явилась Манька пожаловаться на водовоза Ванюшку, который, по ее словам, вчера хотел ее притопить в речке. Лесник посмотрел на Маньку, потом на меня и прогнал ее на работу, да еще и накричал, что запишет прогул. Жаловаться на водовоза было, по его мнению, явно не к спеху.

Манька пожала крутыми плечами, стянула рывком хвостики белого платка у подбородка и, будто случайно заметив меня, спросила равнодушно:

– Что ж помогать не приходите?.. А еще обещали!

– Некогда было, Маня, некогда… Делом, видишь ли, занялся, – попробовал я оправдаться.

– А я дерево знаю, где партизаны документы хранили, в дупле. Показать могу.

Я обрадовался.

– Только не сегодня, а завтра, – съязвила Манька и, резко повернувшись, направилась в лес.

Скоро до нас донеслись слова частушки. Наверное, Манька знала их великое множество.

 
Говорят, я недотрога
И останусь девкою.
Пареньков в колхозе много,
А влюбиться не в кого.
 
 
Ты не плачь, не горюй,
Мария Егоровна, —
Нету дома жениха,
Иди искать на сторону.
 

– Ишь, разошлась, – добродушно промолвил лесник. – Она у нас в бригаде самая влюбчивая… Мария Егоровна.

Постепенно круг моих знакомых расширялся. Лесник свел меня с объездчиком Иваном Харитоновичем, которого по здешнему обычаю все звали только по отчеству, – крупным бородатым мужиком, лет за шестьдесят. Говорил он густым, с хрипотцой басом, а слова выговаривал медленно, словно катал их во рту, примеряя, какое лучше подойдет.

В годы войны Харитонович партизанил в этом самом лесу и знал немало интересного. Прищурив правый глаз, словно беря цель на мушку, он тоже рассматривал привезенную мной фотографию и тоже ничего определенного сказать не мог.

– Отошли-ка ты, Иванович, эту карточку в районную газету «Лесные зори», нехай ее для всех пропечатают, – посоветовал Харитонович.

Я так и сделал. Почтальонша Зина, приезжавшая к нам на велосипеде, отвезла мое письмо на почту.

Субботним вечером Харитонович привел на кордон румяного, веселого деда с редкими, пушистыми волосами вокруг круглой лысины. Дед протянул сухонькую руку и объявил, что в восемнадцатом году служил у самого Николая Щорса.

– Степанович вам много рассказать может, – заметил объездчик, – у него в хате в войну партизанская явка была. До самого освобождения.

Лесник собрал на стол немудреную закуску и все так же на ощупь достал из шкафчика уже знакомую мне бутылку, на этот раз полную до горлышка.

– Разговоры разговорами, а промочить горло не помешает. Правильно я говорю, гости?

– Это можно, – охотно поддакнул дедок.

– Пилиповна! – позвал лесник и, когда старуха легкими шажками вошла в горницу, подал ей стопку. – Пригубь, что ли, за наше здоровье.

Старуха не возражала. Она молча отвесила поклон, приняла из рук лесника стопку и стоя опрокинула ее содержимое в рот.

– Зачем вы это делаете, Парамон Петрович? Вы же знаете, что ей нельзя! – раздался укоризненный голос. За столом было шумно, и я не услышал, как вошла Вивея.

Старуха виновато подняла на нее водянистые глаза и заторопилась из горницы.

– Подумаешь, нашлась хозяйка в доме, – с неприязнью сказал лесник.

Вивея сбросила с плеча деревянный ящичек, с которым каждый раз отправлялась в лес, и ушла за полог, в свой угол.

Отужинав, дедок стал еще более румяным и разговорчивым. Чувствовалось, что ему не раз приходилось выступать на собраниях и делиться своими воспоминаниями то о гражданской, то о Великой Отечественной войне. Но я слушал его в первый раз и старался не проронить ни слова.

– Пиши, пиши, – снисходительно разрешил дедок. – Потом, может, статейку в газете пропечатаешь. Только гляди, чтоб про меня все в точности было, как есть.

Степанович рассказывал долго, я записывал и не услышал, как в горницу вошла старуха. Когда я заметил ее, она уже сидела возле двери в углу. Вид у нее был отсутствующий, морщинистое, маленькое лицо не выражало никакой мысли. Я сразу же забыл о ней.

– Попросите, пускай Степанович про Печеники вспомнит, – тихо сказал мне объездчик.

– Про Печеники вспоминать тяжко, – ответил дедок, и голос его стал глуше.

Но все же он рассказал о трагедии этой маленькой деревушки, затерянной в брянских лесах. Многие ушли из нее в партизаны, и немцы, в отместку, сожгли всю деревушку вместе с оставшимися жителями, не пощадив никого. И когда обмякший, ссутулившийся дедок начал срывающимся фальцетом вспоминать, как задыхались в дыму обгорающие люди, раздался тихий вскрик: это упала навзничь и начала биться в припадке Филипповна.

Вивея бросилась к ней.

Старуха была страшна. И без того безумное лицо ее перекосилось, глаза закатились под лоб, и сухая, седая голова со стуком билась о дощатый пол.

– Да помогите же кто-нибудь! – крикнула Вивея.

Преодолевая отвращение и страх, я подошел к старухе и взял в руки ее несчастную, дергающуюся голову.

– Может быть, водой лицо побрызгать?

– Кажется, нельзя…

Так мы сидели на полу, поддерживая старуху и не зная, что делать, пока припадок не прошел сам собой. Филипповна очнулась, удивленно повела стеклянными глазами и, заметив, что я все еще держу ее голову, отпрянула и попыталась встать. Кое-как мы отвели ее в другую половину дома, большую комнату с жарко натопленной русской печью.

Я с трудом находил место, куда можно поставить ногу – весь пол был загроможден сухими и подсыхающими семенами – крылатками клена, белым пухом тополей, желудями, желтыми сережками берез, липовым цветом и множеством других растений, которые я не разглядел в полумраке. Стены тоже были заняты висевшими на гвоздях пучками ягод и трав.

– Идите, я теперь сама, – сказала мне Вивея.

Она вернулась в горницу через полчаса. Гости уже ушли, лесник сидел, понуря голову, и его лохматые, густые волосы нависли над лбом, как меховая шапка.

– Я ж говорила, Парамон Петрович, что ей нельзя пить, – тихо промолвила Вивея.

– Ты думаешь, это от вина? – невольно спросил лесник. – Не от вина, это – от горя… – Он посмотрел на меня. – У нее сына немцы тоже спалили. Услышала про Печеники, вот и вспомнила свое…