Текст книги "Один шаг"
Автор книги: Георгий Метельский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)
ЗАКОН ОМА
Повесть
1
Неприятный разговор затянулся. Примостясь на краю стула, Степановна теребила кончики платка так, что из глаженых, свежих стали они жеваными и потеряли белизну, слушала то председателя, то парторга, а то и обоих вместе, однако не соглашалась с ними и стояла на своем.
– Ты померкуй, мы тебя не неволим, не торопим… – уговаривал председатель.
– Да нет уж, Анатолий Иванович, чего тянуть? Отрезать – так разом… На коноплю пойду, как надысь сказала.
– Время еще терпит. Как говорится, дай бог за три месяца с монтажом управиться…
– Володька за два управится, он шустрый.
– Все одно время немалое – два месяца… Подумай, пораскинь головой, она тебе не для одних кос дадена.
Женщина норовисто дернула плечом:
– Да что тут думать! Сказала – не останусь на ферме. – Она взглянула на председателя упрямыми, темными глазами.
Председатель вздохнул. – Ну что ж, Степановна, твое дело, коли так. Тебе забота, тебе и работа.
– Все, Анатолий Иванович?
– Все… Иди…
Председатель махнул рукой и невесело переглянулся с Федором Агеевичем Клищенкой. Клищенко сидел на диване согнувшись, худой, с большими руками, и жадно, до надсадного кашля, курил одну цигарку за другой.
– Одно слово – баба, – беззлобно сказал председатель. – Хоть и знатная, а баба.
– Нескладно получается у нас с тобой, – выдавил сквозь кашель Клищенко. – Человека хорошего теряем.
– В райкоме, как пить дать, не похвалят.
– Чего уж… – согласился парторг, – только не в этом главное.
. – Ас другой стороны, что делать? В ножки ей бухнуться? Мол, так и так, Агафья Степановна, не откажите. – Председатель снова махнул рукой, на сей раз уже с досадой. – Одно слово – баба.
А «баба» тем часом медленно шла сырой огородной тропкой. Конопля уже показалась из земли, уже запахла, и Степановна думала, в какое бы звено ей проситься и как тошно ей будет первое время, пока отвыкнет от своего, старого, и кто б мог положить, что эти чертовы доилки обернутся против нее… Она вспомнила, как еще три года назад явился в коровник Анатолий Иванович в своем всегдашнем кителе и, подмигнув, обрадовал, что скоро обзаведутся «елочкой». «Пора нашим девушкам отдых дать, а то руки грубеют. А кто с грубыми руками замуж возьмет?!»
Степановна машинально посмотрела на свои руки, ничем не примечательные, загорелые, с мозолями на больших пальцах, и вздохнула; последний год руки стали ныть по ночам, как у старой. Платок у нее сбился на затылок, и она, не развязывая узла, поправила его – натянула на темные волосы, уложенные тяжелой косой. Ни у кого в их селе не было таких волос и такой косы, и, наверное, это дало председателю повод сделать ей замечание насчет головы.
Была Степановна красива лицом, моложава, все еще тонка в талии, да и ростом невелика, так что если не знать, что у нее дочка Наташа в девятом классе, можно было б свободно принять за молодицу.
– Что не весела, Степановна? – услышала она с дороги ласковый хрипловатый голос.
– Да так, Павлович, к дождю, наверно, – неохотно отшутилась она.
– А може, весну почуяла? Весна, она завсегда в человеке кровь гоняет!
Степановна опять вздохнула: скоро шесть годов, как ушел от нее мужик, завербовался на север, уехал и бросил. Имелись у Степановны ухажеры – то вдовцы, уже в летах, вроде этого усатого каменщика, что сейчас перешутился с ней, а то и молодые парни, шалые от ее темных бровей, от стати, от походки, от неприступности, от долгого тоскующего взгляда. Она его не бросала мужчинам, как другие женщины, будто что-то ненужное, а вынимала бережно откуда-то из глубины, дарила – пользуйтесь, мол, мне не жалко.
Так и жила, блюдя замужнюю честь, вроде Игнат и не оставил ее, а вроде бы уехал по делу, хоть и надолго, однако ж не насовсем.
Уже давно в селе величали ее уважительно, по отчеству – Степановна, и только близкие подруги да родной дед Панкрат называли по-старому – Глаша, а то и вовсе Глашка, как в раннем детстве.
Портрет ее красовался в городе на районной доске почета. Был даже небесного цвета плакат «Опыт доярки колхоза „Ленинский призыв“ Агафьи Степановны Сахновой» о том, «как она надоила за год по 4 237 килограммов молока».
Скоро ее коров будет доить не она, а этот – забулдыга, весельчак Володька, проводивший электричество в новом доме председателя. (Все сделал по чести, как в городе, с тонким шнуром, не то, что у нее в хате – провода висят по стенам, как канаты.) И еще будет доить коров смешливая Катька Шелест, та, что в прошлом году окончила десять классов. Они знают закон Ома и поэтому быстро научатся надевать на коровьи сиськи какие-то стаканы. А она, Глаша, этого не сумеет, потому что не знает закона Ома, не знает электротехники и вообще ничего не знает. Кроме замужества, ей в жизни не повезло еще и в другом – не удалось доучиться: пришли немцы и закрыли школу. Так и застряла Глаша на пяти классах, на задачах по арифметике, на тычинках и пестиках и на правиле, когда после шипящих надо писать мягкий знак.
О законе Ома ей только что говорил председатель, когда втолковывал, почему придется поставить мастерами механической дойки (слова-то какие!) именно Володьку Пестуна и Катьку, а остальных четырнадцать доярок, что без нужного образования, направить скотниками или же в полеводство.
Степановну Анатолий Иванович тоже прочил в скотники, все-таки останется на ферме, при коровах, так сказать, в родной обстановке.
– Как на это предложение смотришь? – Он нацелил на нее свои большие, сторожкие уши.
Как она смотрит?.. Глаша зажмурилась и увидела себя со стороны, представила, как не она, а кто-то другой, да что другой! Володька Пестун, хвастун и бабник, доит ее коров, ее Белянку, Звездочку, Белое пятно, которых она выходила, вырастила, отдала кусок своей жизни, как он грызет семечки и лениво сплевывает шелуху под ноги, – представила все это на минуту и ахнула, крикнула в душе от резанувшей боли. Да неужто ж тут техника, а не сердце главное! Ну, умеет копаться в машинах Володька, ничего не скажешь супротив, наверно, любую починит, но разве сможет он так, как она, Глашка Сахнова, подойти к животному, сказать ласковое слово, почесать между рогами, разве сдернет он со стола скатерть и помчится сломя голову в ночь, услышав горячий стук в окошко: «Твоя Ржанка телится!» Да что говорить. «Нет, уж лучше на коноплю пойду», – угрюмо вымолвила тогда Глаша.
В ответ председатель стал вроде бы оправдываться:
– Мы, конечно, понимаем, Степановна, что тебе нелегко будет расстаться со своими рекордистками, как-никак без малого два десятилетия в доярках ходишь, мозоли на пальцах набила, однако ж новая техника образования требует, а где оно у тебя? Один опыт… Экзамен к тому ж держать надобно.
– Может, на курсы Агафью Степановну пошлем, – сказал сквозь кашель парторг Клищенко. – Есть такие в области.
Но Глаша горько усмехнулась – где уж ей учить закон Ома, опять садиться за парту через двадцать с лишком лет!..
Думая об этом, перебирая в памяти подробности разговора, Степановна дошла до своей избы, смотревшей двумя небольшими окнами на улицу, в засаженный кустами сирени палисадник. Не глядя, медленно нажала рукой клямку и так же медленно прошла по гулкой доске, проложенной до крыльца с весенней грязи.
Обычно Степановна пробегала по этой доске, проносилась мимо окошка, – всегда ей было некогда, недосужно – а сегодня прошла лениво, как чужая, и дед Панкрат, не привыкший к такому шагу своей внучки, поднял на нее подслеповатые, удивленные глаза:
– Чи не занедужила ты, Глаша?
– Да не… – Степановна устало села на лавку. – Умаялась я, деду.
– Ну, отдыхни, отдыхни маленько, – разрешил дед Панкрат. – Не все скотине, хоть что и домине.
В избе пахло лыком. Дед удобно расположился возле печи и плел на колодке лапти.
Никто в селе с самой войны не ходил в лаптях, кроме деда Панкрата, и никто уже не умел выделывать эту обувку, крайне нужную для драматических кружков, ставящих пьесы о дореволюционной деревне.
Несмотря на свои восемьдесят два года, он не любил сидеть без дела: всегда что-либо мастерил – бондарил, вил веревки, а в свободное время, напялив на нос очки, читал вслух «Комсомольскую правду», которую выписывала Наташка. Это давало ему возможность быть в курсе всех политических событий, творившихся в мире.
– Ну, як там у вас? Новости есть?
Этот вопрос, касающийся фермы, дед Панкрат задавал всегда, даже поздним вечером, когда в исподнем семенил босыми ногами по холодному полу, чтобы открыть Глаше двери.
– Да ничого такого… Наташка не приходила? – Меньше всего Степановне хотелось сейчас говорить о новостях.
– Не было. Должно, к Шурке заскочила.
Сегодня у Степановны был выходной, вместо нее работала подменщица – молодая бойкая Любка, неопытная, с хлопцами в голове, и Степановна, не выдержав, забежала утром на ферму поглядеть, что и как, но по привычке застряла, задержалась. Будь все по-старому, она б опять воротилась туда «выбивать дурь из Любкиной головы». Но теперь в этом не было смыслу: когда пустят машину, Любку все равно не оставят на ферме.
Степановна посмотрела вокруг, на разбросанные возле печи лыки и увидела, что пол не свеж, вспомнила, что не скребла его неделю, что надо постираться да и вообще пора начинать большую приборку к Маю. На Наташку мало надёжи, у нее скоро контрольные по трем предметам.
По привычке она подошла к этажерке, где лежали учебники (каждый раз поутру она складывала их в аккуратную стопку, а дочка, проснувшись, разбрасывала и так оставляла в разбросе), но не стала наводить порядок, а отыскала физику и принялась листать книжку – не попадется ли часом на глаза закон Ома. Закон Ома она не встретила, зато напала на интересный рассказик про какие-то полушария, как из них выкачали воздух, а потом впрягли в каждое по несколько коней, и эти кони, что было сил, тянули полушария в разные стороны, но так и не смогли расцепить.
На свое удивление Степановна почти все поняла в этом рассказике и стала читать дальше, но дальше пошли немецкие буквы, плюсы да минусы, показавшиеся ей темным лесом, а потом снова попалось что-то обыкновенное, простое, чего и не понять было нельзя.
Увлекшись необычным делом, Степановна не услышала, как звякнула клямка и по доске дробно простучали туфельки.
– Вот и я! – объявила Наташка, с размаху бросая на лавку портфелик. – Есть хочу – просто ужас!.. Вы обедали? – Она вдруг заметила в руках матери физику. – Ты что это, учиться вздумала на старости лет?
Как все подростки, она считала мать старухой.
Степановна почему-то смутилась и начала складывать книги по размеру.
– Да что ты, Наташа, просто так я, поглядела ненароком.
– А у нас завтра контролка по физике будет. Боюсь, просто ужас! – Принюхиваясь, она повела остреньким, в отца, носом в сторону печки. – Поесть-то скоро дадите?
– На стол пособила б собрать, – пробурчал дед.
Кряхтя, он встал со скамейки и начал трясущимися руками доставать тарелки с полки, пока Наташка умывалась в сенцах. Делала она это шумно, набирала из рукомойника полные пригоршни воды, швыряла ее в лицо, а потом заглядывала в зеркало и строила смешные рожицы. После такой процедуры на полу вокруг всегда было набрызгано, налито, но это нисколько не смущало Наташку.
Она отличалась удивительной способностью вносить со своим появлением беспорядок – брошенной на кровать школьной формой, туфлями, оставленными в горнице на самом ходу, ломтем недоеденного хлеба на подоконнике.
Прибирать за собой Наташка не считала нужным. Лишь в редкие минуты, когда, по выражению деда Панкрата, на нее «находил стих», она вдруг затевала уборку, но делала ее не размеренно и споро, как мать, а с какой-то одержимостью: шумела, вихрем носилась по горнице, хватала ухватом из печи тяжелый чугун с варом, двигала пузатый комод и скоблила пол, издавая ножом такой противный, отчаянный визг, что дед Панкрат затыкал глуховатые уши, а то выходил во двор и садился на завалинку – отдохнуть от скрипа.
Бревенчатые стены в горнице были увешаны семейными фотографиями и плакатами разных времен – то майскими, то октябрьскими, то не имеющими отношения к датам, вроде «Дадим больше молока стране» или «Жить и работать по-коммунистически». Наташка смахивала пыль с этих плакатов, а потом снимала фотографии своих деда и бабки, родителей матери, и протирала стекла намоченной в скипидаре тряпкой. Деда и бабки Наташка никогда не видела, деда убили немцы в войну под Брянском, а бабку – тут, в их селе Березовке.
Степановна не говорила об этом. Только раз, в метель, когда остался у них ночевать заезжий корреспондент, записывавший про ее, Глашину, жизнь, вспомнила она глухим, непохожим на свой голосом, как немцы выстроили всех мужиков и баб в один ряд, и как сказали, что расстреляют каждого пятого, и как пятой оказалась ее мать, и как она, Глашка, грохнулась на землю и забилась в припадке, и как очнулась на руках у деда, когда уже не было в живых ни матери, ни других двенадцати человек. Вот с той поры и трясутся у деда Панкрата руки, а у Степановны сохранился шрамик на затылке: пощупай – обязательно отыщешь.
…За обедом Степановна молчала, все не знала, что ей делать – то ли утаить свою беду, то ли открыться, но решила, что расспросы еще больше разбередят рану.
2
Вечером Степановне не спалось. Она лежала на полуторной – покупали к свадьбе – кровати, ворочалась и все думала про свою недолю. С печи доносилось мерное пыхтение: состарившись, дед во сне выпускал ртом воздух. Наташки не было, побежала в клуб на танцы, и Степановне никто не мешал думать.
Пожалуй, никогда, с той поры, как прислал последнее роковое письмо Игнат, не чувствовала она себя такой обиженной судьбою. Был бы он в дому, посоветовал, отрубил бы свое веское слово… А сейчас с кем поделишься, кому отнесешь свои заботы? Деду? Ну, посочувствует, конечно, на то и родной дед, покивает кудлатой головой, поохает. А дальше что? Наташка, должно, и вовсе пропустит мимо ушей, ей-то все едино, где будет работать мать…
Может, сходить туда, к школе?.. Степановна закрыла глаза и увидела себя еще незамужней, девятнадцатилетней. Июльский зной палил землю, осыпались хлеба, и все вышли косить, даже школьники, даже учителя. И был среди этих учителей… Глаша замотала головой, чтобы прогнать с глаз это далекое видение, и начала с ожесточением перебирать в памяти своих подруг – кому б поплакаться, – но ни на ком не остановилась в выборе. Чего доброго, еще станут жалеть, мол, зря старалась Глашка, в передовиках столько годов ходила, а пришла пора – не посчитались, задвинули куда не надо…
«Там такого не скажут». Степановна опять поймала себя на прежней вздорной мысли, опять попыталась отогнать ее, вытеснить другими. Подумала съездить в город, пожаловаться (секретарь райкома всегда усаживал ее в президиуме рядом с собой), но тут же решила: не к чему. На что, собственно, будет она жаловаться? На председателя? Так нежто он против правил действует? На себя, что не доучилась? Что не знает какого-то закона Ома, без которого нельзя доить коров машинами?
В том месте, куда она хотела и не хотела пойти, можно было спросить и про этот злосчастный закон и про многое другое, что тревожило ее душу… Сейчас эта мысль уже не показалась Степановне такой зазорной, как вначале: то ли привыкла она к ней, то ли в самом существе этой мысли не было ничего худого, неладного. Тогда она встала, торопясь, натянула платье, накинула на плечи шаль – подарок на прошлогоднем празднике животноводов – и, таясь, как бы не разбудить деда, вышла на улицу.
Вечер выдался прохладный. Небо на закате еще горело последними, тусклыми красками, а в зените уже мерцали неяркие звезды. Где-то на другом конце села девки, надрывая голоса, пели частушки, горланил репродуктор возле правления, его никогда не выключали, и он исправно действовал с шести утра и до часу ночи.
Степановна посмотрела по сторонам и быстро зашагала к ферме (ежели кто встретится, не подумает ничего плохого), но, выйдя за околицу, резко свернула с привычной дороги на лесополосу, что вела к школе. Школу в Березовке построили недавно большую, на два этажа. Степановна прошла мимо пустого и темного этой порой здания, пересекла молодой школьный сад и увидела стандартный домик на одну квартиру, где жил директор.
Тут шаг ее сделался тише, походка нерешительнее… «Может, воротиться, пока не поздно?» – подумала Степановна, однако не воротилась, а поднялась на крыльцо и сразу же – была не была! – забарабанила в дверь, часто и гулко.
В ответ послышались спокойные шаги, дверь распахнулась, и на пороге показался мужчина. Он прищурил близорукие, под спокойными бровями глаза и ахнул, удивленный:
– Глаша, ты? Вот уж не ожидал…
– А я взяла, да и явилася. – Голос и весь вид Степановны был подчеркнуто небрежный, равнодушный, но открывший дверь мужчина не заметил этого.
– Вот и отлично… Ты проходи, пожалуйста.
– Пройду. За тем и прийшла, чтоб пройтить.
Он хотел взять ее за руку, чтобы ввести в дом, но Степановна сама заторопилась с крыльца: еще кто ненароком заметит ее тут, пересудов не оберешься.
– Твоей-то нема?
– Нету… Лечится все… Она ж ведь больная, ты знаешь.
– Знаю… – Степановна не удержалась, чтоб не съязвить голосом.
– Вот странно… Столько лет звал тебя, не дозвался. А вдруг сама пришла. Это как подарок.
– Дело есть, Вася, того и прийшла. Не было б дела, дома б гуляла.
Он попытался улыбнуться. – Спасибо и на этом.
Степановна оглядела комнату, куда он ее ввел, обставленную по-городскому, с письменным столом, самодельной книжной полкой от пола и до потолка, кушеткой и картиной в рамке, и тут же подметила, что хозяйской руки в доме нету, что прибирает здесь или сам хозяин, или на крайний случай школьная сторожиха бабка Степанида – абы как. На столе рядом с книгами стояли стакан с недопитым чаем и цветастый китайский термос – целую полку заставили этими термосами в сельпо, только их никто не брал, кому они нужны в деревне…
– Чаю хочешь?
– Не… Молока напилась… Да и не за тым прийшла.
…Глаша и Васька Смолянинов, последыш хромого конюха из «Ленинского призыва», пять лет проучились в одном классе. Жили они рядом, хата к хате, и вместе бегали в школу на другой конец села, километра за три. Бывало, стукнет Васька в окошко, а Глаша уже ждет этого стука, схватит книжки, вступит в теплые, с шестка, валенки, повяжет теплый платок, и за дверь. А кругом все белым-бело от снега, от инея, повисшего на садах…
Разлучила их война. Глаша осталась в Березовке, а конюх с Васькой и со всем остальным семейством погнал колхозный скот на восток. Там они и застряли. Отец Васьки прижился в степи под Чкаловым, а Васька вернулся в родное село, только не сразу, как прогнали немца, а через несколько лет, и уже не Васькой, а Василием Дмитричем, учителем физики.
Вот когда он и влюбился в Глашу. Было ей в ту пору девятнадцать; как и многие после войны, она боялась засидеться в девках, томилась и обрадовалась, когда узнала, что приехал Вася. Была Глаша тогда с длинной косой, чернобровая, стреляла глазами-звездами и уже входила в славу. Василий Дмитрич вырезал из районной газеты ее фотографии и заметки, рассказывающие о Глашиных успехах. Он готов был примириться и с ее пятью классами, и с ее говором, от которого успел порядком отвыкнуть, и даже с ее строптивым характером. Глаша из озорства насмешничала, вертела им, как хотела, однако принимала неуклюжие Васины ухаживания, топталась с ним на танцах в нетопленом, тесном клубе и слушала, как он читал ей на ухо стихи про любовь.
А потом откуда-то принесло в Березовку шофера Игната, в солдатской гимнастерке, с медалями, бойкого на язык и на руки, и все пошло прахом.
Василий Дмитриевич женился поздно, все ждал чего-то, взял тоже приезжую, учительницу Соню, Софью Ивановну, которая, в первый же год разрешившись сыном, бросила работу и начала прибаливать, таскать Кольку к матери в Лиски. Большую часть года Василий Дмитрич жил один, соломенным вдовцом, питался в школьном буфете, скучал, но не хохлился и жалел только об одном, что нет рядом Кольки.
Колькина кроватка, прибранная давно, наверное, еще в день отъезда, стояла в соседней комнате. Степановна заметила эту кроватку и подумала, что Ваське, должно, тоже живется не сладко, и что ей это как раз на руку: человек всегда лучше понимает человека, ежели у обоих худо на душе.
– Ты знаешь, чего я к тебе прийшла? – спросила в упор Глаша.
– Откуда же мне знать, Глашенька?
– Растолкуй ты мне, пожалуйста, про закон Ома.
Василий Дмитрич сперва опешил, уж слишком неожиданно прозвучала эта просьба в устах Глаши, но сдержал улыбку и стал объяснять. Так он обычно рассказывал детям на уроке, сравнивая электрический ток с людской толпой, протискивающейся через двери клуба. Степановна слушала внимательно, не перебивая и не переспрашивая, смотрела в сторону, и Василий Дмитрич не мог догадаться, глядя на нее, поняла она что-либо или нет.
Потом лицо ее посветлело.
– Так это ж вроде как в жизни, – обрадовалась Степановна. – Чем крепчей человек, чем старания у него побольше, тем скорей он всякую нечисть со своей дороги сметет… Так вот он какой, закон Ома!..
– Ишь ты, как повернула! – удивился Василий Дмитрич. – А зачем тебе закон Ома, ежели не тайна?
Глаша вздохнула.
– С работы меня снимают, Вася, вот в чем суть.
– Тебя? Да не может быть!.. И причем тут закон Ома?
– Не учила я его, Вася… А Иванович говорит, что без этого доить электричеством не допустят.
– Вот оно что! – Василий Дмитрич улыбнулся одними глазами.
– На коноплю думаю пойтитъ.
– Ну, знаешь ли, это не годится. Столько лет отдать животноводству, и вдруг на коноплю!
– Экзамен, говорил, еще будет. Для мастеров дойки.
– Конечно, как же без экзамена?
– То-то и оно.
Василий Дмитрич задумался, несколько раз прошелся по комнате взад и вперед, потом опять остановился перед Глашей.
– Ты поняла, что я объяснял тебе про закон Ома? Только по-честному.
– Тю, чего тут не понять! – Глаша повела плечами.
Василий Дмитрич обрадовался. – Ну, хочешь, я тебе и о другом порасскажу. По программе. В общем позанимаюсь с тобой.
Глаша помолчала. – Думаешь, одолею?
– Конечно… Ты ж в школе, кажется, на одни пятерки училась.
– Э… Когда это было!
– Да, давненько, – согласился Василий Дмитрич. – Однако учиться никогда не поздно…
– Чула об том, – хмыкнула Глаша. – От деда Панкрата.
– Программу надо достать.
– Это ты достань, я не буду.
– Почему ж не будешь?
– Стыдно мне. Я и учиться начну так, втихомолку, чтоб никто не знал.
– Тайком? – Василий Дмитрич поднял брови. – Не понимаю, зачем тебе это?
– Недогадливый ты все-таки, Вася, – искренне вздохнула Степановна. – Каким ты был, таким остался… А ежели провалюсь, не осилю экзамена, что тогда? Сквозь землю лететь?.. И тебе со мной на людях показываться не треба. Меньше языки чесать будут.
– Не боюсь я этих языков…
– Зато я боюсь, понятно?
– Хорошо! – Он легко согласился. – Будь по-твоему… За программой в город придется съездить.
– Прогуляйся, – Степановна поднялась. – Запозднилась я тут с разговорами. Наташка, должно, после танцев ужо вернулась, хватилась матки.
– Ну, а матка с хлопцами гуляет… Так?
Василий Дмитрич добродушно рассмеялся, хотел задержать ее руку в своей, но Глаша тихонько высвободилась и быстро, не глядя на него, шагнула с крылечка в темноту ночи.
– Завтра прибегу… – донесся ее голос.
– Буду ждать. Прибегай!
Василий Дмитрич долго стоял на крыльце, смотрел ей вслед и вспоминал, как много лет назад вот так же назначала она ему встречи, как он ждал, мучился подозрениями, если она опаздывала, и как сразу же прощал ей все, едва она появлялась.
