Текст книги "Один шаг"
Автор книги: Георгий Метельский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)
2
Отряд мастера Боровикова двигался по тем местам, где в прошлом году побывала поисковая партия геологов. Через каждые пять километров отряд разбивал новый лагерь, чтобы пробурить скважину. Гул тракторного мотора казался неправдоподобно громким и неестественным среди тишины, которая нас окружала.
Мне неловко было жить в отряде, ничего не делая и не помогая: не хотелось объедать этих людей, пользоваться бесплатно куском брезентовой палатки, трехразовым питанием и лаской безродного пса Ваньки. В первое же утро я попытался пособить Николаю Григорьевичу отвинтить какую-то заржавелую гайку на трубе, но сразу же сбил палец, так что пришлось идти в палатку к Вале, где хранилась аптечка. После этого мастер деликатно высказался в том смысле, что мне лучше всего заниматься тем делом, ради которого я приехал. С той поры мое участие в бурении скважин свелось к тому, что я помогал на кухне тете Кате или садился в сторонке и смотрел, как кто работает.
Николай Григорьевич работал легко, весело. Ему уже, наверное, перевалило за шестьдесят, но он, словно играючи, поднимал по четыре пудовых трака – звеньев гусеницы, вздувая бугры мускулов под рукавами рваной тельняшки. Мастер не выходил из себя, когда дело не клеилось, а выжидательно смотрел на товарищей, не подскажет ли кто из них что-либо дельное. Никогда не впадал он в уныние и никогда не давал пинка Ваньке, когда тот в самый неподходящий момент хватал его за резиновый сапог или бросался лизаться.
Саня вел себя на работе экспансивно, словно ему некуда было девать силы. Он беспрерывно что-то говорил, кричал, жестикулировал, махал длинными руками, пялил выпуклые голубые глаза и беззлобно, совершенно не замечая этого, виртуозно ругался. Ванька своими выходками приводил его в буйный восторг, и он, не отвлекаясь, впрочем, от работы, комментировал любой поступок собаки. Обычно эти комментарии сводились к единственной, высшей, с точки зрения Сани, похвале, повторяемой раз за разом:
– Вот дает! Вот смола липучая! – После чего следовало еще несколько энергичных выражений.
В отличие от Сани Николай Иванович ругался только по какому-то важному поводу, и отнюдь не по привычке, а по необходимости, так, что, слушая его, начинало казаться, что не ругнуться в этом случае было просто невозможно. Работал он терпеливо, расчетливо, не отлынивая, но и не переутомляясь. Ваньку он любил втайне, однако не хотел, чтобы это бросалось в глаза, и поэтому время от времени покрикивал на собаку нарочито строгим голосом.
Ирек был самым юным в бригаде. Он окончил десятилетку, потом курсы трактористов, делал дело горячо, с выдумкой. Иногда, не в меру увлекшись, он допускал оплошность, и тогда лицо Лескова белело, белели плотно сжатые и без того бесцветные губы, и он поднимал на провинившегося тракториста тяжелые, острые глаза.
– Портач! Забыл, что одной бригадой робим! Ты запорол – всем переделывать, все в накладе!
Ирек горячился, кричал, что из своего заработка покроет Лескову его убыток, но Николай Николаевич вдруг успокаивался и уже с вялой, снисходительной усмешкой цедил сквозь зубы:
– Ну и народ теперь пошел. Без ответственности… Вот раньше народ был – цвет! По десять тысяч в месяц загоняли…
Ванька любил Ирека за то, что среди всех знакомых пса не было человека, который бы дурачился с ним так беззаветно. Он не знал середины и делал все от щедрого собачьего сердца. Неуемными приставаниями он мог любого вывести из равновесия, за что ему и попадало порой, но обиды не помнил и через минуту-другую снова лез со своими шалостями.
К Николаю Николаевичу он если и приставал, то не нарочно, а скорее по ошибке, так сказать, с разгону: начнет всех без разбору хватать за ноги и, если подвернется сапог Лескова, укусит и его.
Николай Николаевич трудился ровно, с холодком, как-то бесстрастно. Дело он знал твердо, часто заканчивал свою работу раньше всех, но никому не помогал, а молча уходил на берег озера, садился и смотрел на гагар. От других людей в отряде он отличался еще и тем, что вовсе не жаловал Ваньку вниманием. Единственное, что позволял себе Николай Второй, это схватить пса за морду и сжать обе челюсти в кулаке, чтоб Ванька не мог и пискнуть. Пес отчаянно упирался всеми четырьмя лапами, извивался, мычал, а Лесков глядел вполглаза на собаку, будто и не замечал ее.
– За что мучаешь, никак тварь божия? – укоризненно говорил Николай Иванович.
– Ничего, злей будет, – без улыбки отвечал Николай Второй и, лишь притомившись, отпускал собаку.
Валя рассказывала, что еще в первый месяц их жизни в тундре, Лесков проделал над псом злую шутку: намазал ему нос средством против комаров. Ванька взвыл и начал облизывать нос, после чего взвыл еще сильнее, потому что теперь уже горел не только нос, но и язык. С тех пор при виде бутылочки с этим зельем он всякий раз стремительно отскакивал в сторону и оттуда, с безопасной позиции, наблюдал, как люди мазали жгучей жидкостью лицо и руки.
Со мной Ванька подружился после того как я угостил его кусочком сахара. Он любил гулять, и в этом наши интересы полностью совпадали. Мне не требовалось подробно объяснять ему, что пора отправляться в путь. Стоило отойти от лагеря, как Ванька, задрав хвост и подбрасывая задние лапы, мчался вдогонку. Он легко обгонял меня и возвращался, а когда я останавливался, чтобы записать что-либо в блокнот, хватал меня за сапоги и настойчиво предлагал двигаться дальше.
Сегодня мы тоже гуляли. Стоял конец августа, и тундра уже умирала. Больше, чем весной, походила она сейчас на цветник – это краснели, желтели, окрашивались в лиловый, в почти черный цвет ее травы и кустарнички. Каждая кочка была сплошь усеяна сизой голубикой, будто ее кто-то набрал целую корзинку, да споткнулся и рассыпал. Еще недавно зеленые, листочки полярной березы теперь напоминали то розовые огоньки, то тусклые мазки охры, то жалобные тона лимона.
Несколько раз Ванька навострял уши, это доносился звук короткого выстрела, без эха, а за озером на горизонте кучно взлетали утки.
– Лесков об ужине заботится, – сказал я Ваньке и не ошибся.
В нашей палатке деловито шипел примус, а из кастрюли валил аппетитный пар. Николай Николаевич сидел на раскладушке и смотрел, как белая струйка с силой вырывалась из-под крышки.
– Вас с удачной охотой, – сказал я, входя в палатку.
Лесков слабо улыбнулся:
– Целиться еще не разучился.
– Николай Николаевич, ужинать с нами будешь или на подножном корму? – послышался голос Боровикова.
– Утка однако вкусней каши…
– Ну вот и тащи утку, съедим вместе с кашей.
Лесков сделал вид, что не расслышал.
– Ваньке-то хоть косточки оставь, сам не слопай, – не унимался мастер.
– Как бы не так, – проворчала тетя Катя, – обгложет ровно стеклышко…
3
Валя переговаривалась с соседними отрядами и с базой в городе два раза в день – до завтрака и после ужина. Я зашел к ней утром, чтобы узнать, что нового в мире. Валя лихо крутила ручку настройки, и в палатку врывались обрывки звуков, которыми жил эфир.
Наконец они смолкли, Валя настроилась на свою волну, на которую в это условное время настраивались все другие отряды экспедиции номер пять, разбросанные по Тазовской тундре.
– Единица, двойка, тройка, четверка, пятерка, – деревянным голосом повторяла Валя. – Вызываю Два Романа Дмитрий. Я Два Романа Знак Иван Краткий. Как меня слышите? Как меня слышите? Прием.
В ответ доносился треск разрядов, шум, шорох, сквозь который с трудом можно было различить чей-то далекий и слабый голос.
– Слышу вас на два балла. Слышу вас на два балла.
Это откликался Два Романа Дмитрий.
Во всех отрядах радистками работали такие же девчонки, с которыми Валя дружила, но по радио они почему-то переговаривались только на вы. В этом вежливом тоне, без конца теряя друг друга и повторяя по нескольку раз одно и то же, они наконец обменялись новостями, из которых самой интересной для нас была та, что завтра к нам приезжает отряд геофизиков.
– Порядок, – сказал Николай Григорьевич, – постреляем маленько, да и дальше пойдем, ближе к дому.
Постреляем – относилось не к нам, а к геофизикам. Они взрывали заряды и по тому, что показывали слушавшие землю приборы, узнавали, какие примерно породы лежат в глубине.
В тихую погоду в тундре слышно очень далеко. Отчетливо доносятся голоса с того берега озера – почти за километр. Слышен плеск воды, когда умывается, отойдя подальше, Валя, слышно приглушенное покрякивание далеких гусей, писк запоздалого комара. Комары уже отмучили людей и оленей и остались только «на развод», как говорит Николай Григорьевич. Утихомирились и мошки. Лишь в хорошую погоду, когда пригреет солнце, они вылетают откуда-то и, словно блохи, прыгают по гулкому брезенту плаща.
Первым услышал гул тракторов Ванька: завизжал и начал носиться, как угорелый. Он привык по этому гулу узнавать Ирека, который иногда отправлялся на тракторе за глиной. Сейчас Ирек был дома, но Ванька все равно волновался.
Геофизики приехали на двух неуклюжих железных волокушках, напоминавших плоскодонные баржи. Они медленно и натужно двигались по болоту.
– Приветствуем товарищей геофизиков! – крикнул мастер.
– Приветствуем товарищей буровиков! – донеслось в ответ.
Трактора еще не остановились, а с барж уже соскакивали веселые парни с лохматыми первобытными бородами.
– А Ванька-то возмужал, – весело заметил начальник отряда Сергей Сергеевич и протянул псу ириску.
В отличие от остальных геофизиков начальник брился. Было в нем все округло, словно налито: молодое лицо, румяные щеки, женские покатые плечи.
Одну из волокуш, на которой только что мирно ехали люди, поставили чуть поодаль, в ней лежало несколько тонн взрывчатки. Выгрузили кухню, баки с горючим, пузатые рюкзаки, палатки, ящики с продуктами и похожие на огромные сардельки, свернутые спальные мешки. Геофизики жили с комфортом, у них были на кухне баллоны с газом и даже раскладные алюминиевые столы и стулья.
– Ишь, приспособились! – с беззлобной завистью сказал Саня.
– А ты думал, как мы? – мрачно откликнулся Николай Второй. – Мы, брат, на бугая робим.
Под бугаем подразумевались геофизики. Вместо того чтобы самим бурить скважины, они пользовались нашими, за что, по мнению Лескова, должны были платить буровикам, но не платили.
– У начальства там всякое творческое сотрудничество, а рабочий в накладе, – жаловался помощник мастера.
– Это точно, – поддакнул Саня. – Хотя, по-моему, пускай пользуются, нам все одно бурить, елки-палки.
Рано утром, еще до завтрака, я по обыкновению пошел в березовую рощу, доходившую мне до колен. Была там у меня любимая сухая кочка, где так хорошо было посидеть, подумать. Впереди, как мелкое блюдце, блестело крохотное озерце, наполненное черной водой.
С приездом геофизиков тундра словно ожила. Неподалеку от меня, сгибаясь под тяжестью ящика с толом, прошагал по топкому болоту парень. Кудлатая борода и узкие клинообразные бачки делали его похожим на злодея из оперетки. Ванька, легко заводивший себе новых друзей, сопровождал его до озера и обратно, но на третьем рейсе исчез. Наверное, ему надоело проваливаться по брюхо в болото. Вместо Ваньки с парнем теперь шел Лесков и тоже нес на спине тяжелый ящик с толом.
Мне показалось это странным, обычно Николай Николаевич делал не больше того, что полагалось по договору.
Дотащившись до берега, где уже лежали первые ящики, они сбросили груз и сели перекурить. И снова удивил меня Лесков, он не стрельнул, как всегда, папиросу, а протянул парню свою.
– Спасибо… Мундштучок у вас интересный, – сказал бородач.
– Из оленьего рога… Вот если б мамонтовый клык найти! Говорят, в тундре еще кое-где имеется. Тебе не попадался?
– Нет, не встречал.
– Попадется, возьми… Богатство!.. Послушай, Мишка, – продолжал Николай Второй, помолчав, – будь другом, дай ты мне шашку тола. Рыбкой, видишь ли, хочу поживиться.
– Рыбу глушить запрещено, – назидательно сказал Миша.
Лесков рассмеялся. – Это в тундре-то?! Да тут до инспектора рыбнадзора, знаешь, сколько верст надо топать? Четыреста, а то и все полтыщи. А ты – запрещено!
– Да и начальник не разрешает тол давать. Он у нас к этому делу строгий.
– А что твой начальник, узнает, что ли? Все одно ящик в воду сейчас спихнешь… Да я и не даром прошу. Ты мне шашку, я тебе мундштук. Ну как, кидаемся?
Наверно, Мишке очень хотелось вернуться домой с мундштуком из оленьего рога.
– Ну, ладно, давайте быстрей… – Послышалея треск, это вскрывали ножом крышку ящика. – Спрячьте…
– Будь спокоен. Ученый.
После этого Николай Николаевич сразу же ушел, а Мишка принялся сносить взрывчатку в озеро.
– Помочь? – Я вышел из своего укрытия. Парень подозрительно посмотрел на меня. – Да нет, спасибо…
По болоту уже стелились одетые в голубую рубашку провода с бесчисленными отводами, уходившими в землю. Миша привязал бечевкой к последнему ящику патрон-детонатор, проверил, будто поиграл вожжами, идущий к взрывной машинке шнур, и через минуту все это тоже скрылось под водой.
Неподалеку, у засохшей лиственницы, откуда предполагалось взорвать озеро, нас поджидал Сергей Сергеевич.
– Порядок? – спросил он.
Миша кивнул головой и стал располагаться. Рядом лежало его нехитрое имущество – катушка с тонким проводом, коричневый ящик походного телефона и взрывная машинка, напоминающая небольшой бидон из-под керосина.
– Мы с вами давайте-ка отойдем от греха, – сказал Сергей Сергеевич.
Ему неудобно было отсылать меня одного, и мы побрели вдвоем, проваливаясь по колено в болотную жижу.
Я услышал, как по-комариному запищал телефон, это с сейсмической станции вызывали Мишу, чтобы справиться, все ли у него готово. Станция располагалась в километре от нас – обыкновенная палатка, заставленная аккумуляторными батареями и приборами, записывающими колебания земли при взрыве.
– Сейчас подадут со станции команду: «Ток!», – рассказывал Сергей Сергеевич, – и Мишка крутанет машинку. Давайте… – Он вдруг остановился на полуслове и, резко обернувшись к взрывнику, крикнул:
– Сто-о-ой! От-ста-вить!
Миша привстал с ящика.
– Что случилось, Сергей Сергеич?
– Посмотри! Да не туда… Куда глядишь?! Вон, возле тех двух пеньков, направо.
Рядом с озером, вот-вот готовым взлететь в воздух, мирно спал Ванька. Я поднес к глазам бинокль. Ванька лежал на сухом месте, свернувшись калачиком. В воздухе толклись мошки, и он прикрыл нос хвостом с черной заплаткой.
– Ванька! Ванька! – громко позвал Сергей Сергеевич.
Пес лениво поднял голову, сладко зевнул, из вежливости помахал хвостом, но с места не сдвинулся.
Нам пришлось снова пройти до озерца и тащить на руках Ваньку, чтобы тот, чего доброго, не убежал обратно. Ванька чувствовал себя превосходно и все время пытался лизнуть меня в лицо.
– А теперь можно и шандарахнуть, – сказал Сергей Сергеич и махнул Мише рукой.
Послышался глухой, будто где-то за горами, взрыв, и в небо взметнулся черный столб воды, комья земли, льда, травы, веток. Через несколько секунд все это с шипением и свистом начало плюхаться в болото. Порыв ветра донес до нас капли воды, мельчайшие брызги ее насытили воздух, и в нем вспыхнула радуга.
На том месте, где только что поблескивало ржавой водой озеро, виднелась глубокая яма с небольшой лужицей на дне. Рядом валялись размокшие, слезящиеся лепешки глины, куски чистейшего льда, вырванные с корнем деревца. Обожженная трава толстым кольцом окружала впадину, куда со всех сторон снова стекали ручейки. От кочки, где лежал Ванька, не осталось и следа, ее засыпало землей.
– Неразумное ты существо, Ванька, – сказал Сергей Сергеич, – столько месяцев на свете живешь, с геофизиками дружишь, а не знаешь, что с толом шутки плохи – шандарахнет, и все!
В лагерь мы возвращались предводительствуемые собакой. Ванька бодро трусил между кочками, иногда взбирался на них и оттуда поглядывал, на много ли отстали люди.
– Получай, мастер, своего барбоса, – сказал Сергей Сергеич, разыскавши Боровикова. – Да скажи спасибо, что живым доставили!
– Зачем пугаете Николая Первого… Нехорошо, – рассмеялся сидевший рядом Лесков. – Видите, аж с лица белый стал, вроде мела.
– Да ну тебя, – досадливо махнул рукой Николай Григорьевич. – Что случилось?
– А то, что пускаете Ваньку куда попало. Улегся в десяти шагах от заряда и спит.
Боровиков взял собаку на руки и прижался небритой щекой к ее морде.
– Сколько раз тебе говорил, Ванька, не отходи от своих… не гуляй, где попало… сиди дома… – Каждую фразу Боровиков подкреплял ласковым шлепком, от которого Ванька довольно жмурился.
– Ай да Иван, его чуть не тряхнули, а он себе и не чешется! – крикнул, понявший наконец в чем дело, Саня.
– Зачем ему чесаться? У него блох нету, все вычесала, – удивилась тетя Катя, слабо понимавшая тонкости русского языка.
Валя сбегала в палатку и принесла Ваньке сахару. – Ну что б мы без тебя делали! Как бы мы жили без такого замечательного барбоса! – трепала она Ваньку по загривку.
Николай Николаевич расхохотался.
– Без собаки, по-твоему, мы б ни одной скважины не пробурили, экспедиция б развалилась! – Он молча, не скрывая насмешки, наблюдал, как все наперебой ласкали Ваньку, и не выдержал. – Вот смотрю я на вас и думаю – дети, малые дети, да и только. И те посурьезней бывают… – Лесков пожал плечами: – И чего вы с этой псиной панькаетесь? Не пойму! Вот ей-богу, не пойму.
– Да ты не божись, мы тебе и так поверим, – снисходительно сказал Ирек.
– Чего, чего? – Николай Николаевич удивленно поморгал глазами.
– Поверим, говорю, что ты не понимаешь…
– Ишь, остряк, – обиделся Лесков.
Потом геофизики выплеснули наружу еще одно озеро, а за ним взорвали и нашу скважину. Непрочная земля тундры заколебалась под ногами, что-то засвистело, зарокотало, и в небо поднялся высокий черный фонтан.
На следующий день они погрузились на свои волокуши и уехали. Нам тоже пора было двигаться на другую, последнюю в этом сезоне стоянку.
4
Ванька сидел на руках у Николая Григорьевича, закутанный в полушубок от злого ветра, и с любопытством поглядывал вокруг. Он любил ездить, но по молодости еще не умел вскакивать на борт нашей сухопутной баржи, а бежал рядом и лаял до тех пор, пока кто-либо не хватал его за шиворот и не втаскивал наверх.
Наезжая на кочки, тяжело груженная волокуша глубоко и медленно дышала, как живая, скрипела и охала, и все бесчисленные ящики и тюки в ней лениво перемещались, как незакрепленные грузы в пароходном трюме. Позади оставались лоснящиеся желтые слои глины, от трения они нагревались до такой степени, что парили, как самовар.
Николай Николаевич лежал на тюках, развалясь, лицом кверху, и с отсутствующим видом глядел на облака. Он о чем-то думал, потому что не замечал ни красот осенней природы, ни вынужденных остановок, когда гусеницы вертелись на одном месте, выворачивая все новые и новые пласты грязи, и трактор, клонясь набок, все более погружался в это тесто, пока не останавливался, ожидая помощи. Мы выскакивали, чтобы отцепить стальной трос, а Лесков все так же лежал, курил и смотрел в небо на быстрые осенние облака.
…Круглое, унылое, окруженное кустиками тальника озеро лежало среди бесконечной кочковатой равнины. Оно казалось еще безжизненнее и глуше, чем то, с которого мы уехали. Почему-то думалось, что никогда до нас не было здесь ни одного человека, что мы первые ступили на этот зыбкий, вздрагивающий под ногами берег и выпили ледяной безвкусной воды.
Между высокими, поросшими богульником и брусникой кочками торчали полусгнившие серые пни – все, что осталось от лиственниц, сбитых зимними ветрами. Пни напоминали ненецких божков-седаев, иногда встречавшихся в тундре на могилах или жертвенных местах.
– Еще на пять километров меньше до дома осталось, – бодро заявил Николай Григорьевич, когда мы расположились лагерем.
И снова все началось по порядку: монтировали походную буровую вышку, подгоняли трубы, искали и носили в рюкзаках глину для промывочного раствора.
Вечерами, как обычно, единственным развлечением был Ванька.
– Глянь-ка, Иван опять спектакль показывает! – восторженно кричал Саня, и это означало, что Ванька придумал что-то смешное.
Чаще всего это был знакомый в деталях, но все равно забавный номер с пустой консервной банкой из-под сгущенного молока.
Ванька очень любил сладкое и пытался вылизать остатки. Сначала – и это повторялось каждый раз – он полагал, что все крайне просто, и, обхватив банку обеими лапами, засовывал внутрь свой черный нос. Нос, однако, не лез, так как банка была открыта лишь наполовину, и Ваньке никак не удавалось поместить там обе челюсти – влезала только одна. Это начинало раздражать Ваньку. Сначала он тихо и жалобно ворчал, потом разозлившись, переходил на грозный рык, отскакивал задом от лакомой жестянки и мгновенно возвращался к ней снова.
Особенно шумное веселье вызывало положение, когда Ванька, кое-как засунув в банку обе челюсти, начинал быстро кружиться.
– Глянь! Язык-то он, шельма, высунуть не может! – кричал Саня.
Он в изнеможении бросался на землю и хохотал до тех пор, пока, сжалившись над Ванькой, не отнимал у него банку и не выскребал оттуда для пса сладкие остатки. Все это проделывалось каждый раз, когда тетя Катя выкладывала в чай сгущенное молоко, и каждый раз это доставляло нам немало веселых минут.
Оставался серьезным только Николай Николаевич. Пока мы забавлялись с Ванькой, он сидел на берегу, перечитывал газету месячной давности или смотрел вдаль на вольных птиц. Иногда он пел песню, всегда одну и ту же, пел тихо, как-то страдальчески, весь уходя в грустный смысл слов.
Не песня, а жалобный, крик
Порой из груди вырывался.
Прощай навсегда, материк!
Ревел пароход, надрывался.
Над морем спускался туман,
Ревела стихия морская.
Лежал впереди Магадан,
Столица Колымского края.
Как-то раз я подошел к нему и, раскрыв тетрадь, стал записывать.
– Ты что делаешь? – вдруг накинулся на меня Лесков. – Эту песню кровью сердца надо писать, а ты чернилами, самопиской!
Я отошел, а Лесков сразу же забыл обо мне, и снова зазвучала над тундрой грустная мелодия.
Лишь один раз за все время нашего знакомства Ванька рассмешил Николая Николаевича. Случилось это в середине сентября, когда, проснувшись, мы увидели, что тундра побелела, а у берегов озера заблестел первый ледок.
Ванька никогда в жизни не видел ни льда, ни снега и сразу же заинтересовался, что это такое. Снег показался ему неприятным, и он, фыркнув и помотав головой, возвратился в палатку. Потом высветило солнце и снег растаял, но лед у берега еще держался. Ванька спустился к озеру и начал царапать когтями странную скользкую корку. В конце концов он пробил тонкий ледок и поранил лапу.
В тот вечер игру с собакой начал Ирек. Он впихнул Ваньку в мешок и бросил на брезент, разостланный у палатки. Мешок смешно перекатывался и визжал. Его намеренно завязали кое-как, и Ванька, приобретя за лето солидный опыт, довольно быстро освободился из плена. Отряхнувшись, он немедленно бросился на разлегшихся туг же людей и начал деликатно кусать кого попало и хватать за волосы.
Обычно Ванька получал в награду кусочек сахара, но теперь мы сами сидели на диете – допивали последние банки сгущенного молока – и сладкое заменил сухарь, намазанный остатками говяжей тушонки.
Ванька не обиделся, когда усатый Николай Иванович, смущаясь, что поступает, как мальчишка, показал кусочек мела, и пес, приняв его за сахар, добросовестно служил и прыгал на задних лапах, как кошка.
– Ну и акробат! Ну и дает! – выкрикнул Саня, в экстазе хлопая себя по худым ляжкам.
Затем Ванька выдал свой коронный номер, с которым не могло сравниться ни «служение» на задних лапах, ни заготовка дров, ни возня с полуоткрытой консервной банкой. Он уселся на брезент, как садятся все собаки на свете, а затем приподнялся на передних лапах и, не меняя позы, как бы выжимая свое висящее тело, сделал несколько мелких шажков. После этого Саня долго стонал и катался по земле.
И вот тогда из палатки вышел Николай Николаевич и объявил, что все мы, оказывается, не умеем веселиться. Он достал из кармана горсть сахару и, бросив кусок Ваньке, спустился к озеру. Ванька не очень благоволил к Лескову, но приятная перспектива полакомиться сделала свое дело, и пес, не задумываясь, прыгнул вслед за ним в резиновую, напоминавшую калошу, лодку, всегда болтавшуюся у берега. Николай Николаевич налег на весла, и легкое суденышко быстро поплыло по мелкой волне.
Чуть растерянно, но с интересом мы следили за лодкой, за тем, как Николай Николаевич извлек из-под полы полушубка гнилушку, как, не торопясь, привязал к ней грудку рафинада и, дав Ваньке понюхать, бросил в воду.
И только теперь стало понятно, чем решил нас развеселить Лесков. Глупый пес немедленно прыгнул за борт. Ледяная вода обожгла его, и он, взвыв, поплыл назад, но Лесков налег на весла. Пес лихорадочно работал лапами, визжал, пытаясь догнать лодку. Но стоило ему ткнуться в нее носом, как помощник мастера рывком отплывал дальше.
– Ванька, сюда! – крикнул Боровиков.
– К берегу плыви, Иван, – надрывался Саня. – К берегу, дурень!
И тогда мы услышали, как на всю тундру, раскатисто, безудержно расхохотался Николай Николаевич.
– Ах ты выдроглаз, ах ты бирюк густобровый, – только сказал Николай Иванович. Он удивленно, непонимающе смотрел на Лескова: как такое могло прийти в голову!
Выбежала из палатки тетя Катя и тоже стала манить Ваньку, загребая руками воздух. Мы не успели опомниться, как Ирек остался в одних трусах и, сломав ногами молодой ледок, поплыл к Ваньке. Заметив человека в воде, Лесков вдруг резко оборвал смех и повернул к берегу. За ним приплыли Ирек и Ванька. Пес исступленно отряхивался, зевал, дрожал всем телом и жалобно выл от холода и испуга.
– Быстро одевайся… Спирту глотнешь, осталась самая малость, – сказал мастер.
– Ничего со мной не станет, – Ирек схватил одежду и помчался в палатку.
– Не смешно вовсе, – Николай Григорьевич со злостью поглядел на Лескова.
– Не смешно, говоришь?! – Николай Николаевич вдруг сделался серьезным, и если бы я сам только что не видел его извивающимся от смеха, не поверил бы, что так резко и внезапно может изменяться человеческое лицо. – Не смешно?! А мне смешно! – Он перешел на крик. – Мне смеяться хочется, поняли!
– Ай-ай, какой нехороший человек, – укоризненно развела руками тетя Катя. – Однако лечить Ваньку надо.
Она долго ходила по тундре, собирая какие-то травки и корешки, сварила их на костре в закрытой кастрюльке и, несмотря на решительный протест пса, влила немного варева ему в глотку.
Я не знаю, то ли помогло зелье, то ли сам молодой организм справился с простудой, только наутро, отогревшись в одном спальном мешке с Иреком, Ванька как ни в чем не бывало носился по лагерю. Он быстро забыл о происшествии. Мы тоже ни разу не вспомнили о нем, но перед глазами еще долго стояла барахтавшаяся в воде собака и нажимающий на весла дико хохочущий Лесков.
