Текст книги "Один шаг"
Автор книги: Георгий Метельский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)
4
Утром, впервые за все дни, я разговорился с Вивеей.
Конечно, Вивея не стала за это время красивее, но я просто перестал обращать на это внимание, наверное, привык. Обычно она вставала раньше меня и бежала к озеру купаться. Я просыпался от ее песни, от визгливого восторга Бушуя, кукареканья рыжего петуха и очередной выходки шпака Козыря.
Сегодня же я встал раньше Вивеи. Она вышла из дома в своей обычной «форме» – трусах и майке, но, заметив меня, застеснялась и, нырнув снова в дверь, возвратилась в светлом платье. Платье ей как будто шло, по крайней мере не так выделялись рыжие волосы и мелкие кругляшки веснушек.
– Купаться идете? – спросил я, чтобы что-нибудь спросить.
– Угу, – кивнула Вивея.
– Можно мне с вами? – Я сам не знаю, как и зачем вырвались у меня эти слова.
Она удивленно улыбнулась:
– Пожалуйста…
– Совсем забыл спросить, как старуха?
– Филипповна?.. Уже в лес ушла.
– Вот как… Я места не знаю, где тут купаться…
Мы вошли в лес, звонкий от бестолкового щебета птиц. Казалось, будто они торопились все рассказать друг другу, пока не наступила дневная жара.
– А зачем это она какое-то варево в горшке кипятит? Петрович мне говорил, будто вы знаете?
Вивея ничего не ответила, и я не понял, известно ей что-нибудь или нет. Впрочем, меня это не так уж интересовало.
Возвратившись на кордон после купания, Вивея, торопясь, схватила свой деревянный ящичек непонятного мне назначения и убежала в лес. Она никогда не завтракала с нами, а брала продукты и варила их в лесу, на своей опытной делянке.
Лесник видел, как мы вместе пришли с озера. Обождав, пока Вивея скрылась за деревьями, он весело подмигнул мне:
– Приворожила? А?
Я искренне рассмеялся:
– Да что вы, Парамон Петрович! Место, где купаться, попросил показать. Вот и все.
– А девка она неплохая, дарма, что некрасивая. Вот институт закончит через год, могут лесничихой поставить… Больше тысячи один оклад…
– Почет к тому же… – несколько иронически добавил я.
– А что ж, и почет, коли хотите. А что касаемо женской красоты, так она, скажу вам, вполне от мужского взгляда зависит. Есть, к примеру, писаные красавицы, а смотреть на них – зря время тратить. Одна декорация. А встречаются и некрасивые, ан посмотришь – глаз не отведешь. Да у некрасивых и преданности женской куда больше…
Я с удивлением слушал лесника, недоумевая, зачем он вдруг стал так усердно нахваливать свою постоялицу.
– Да на что она мне сдалась, ваша Вивея! – не выдержал я.
– «Ваша»! – передразнил лесник. Он вздохнул и сразу потерял интерес к разговору. – Да я просто так… Девку хотел пристроить. Все-таки жалко человека…
Мне показалось, что он чего-то не договаривает.
Назавтра я снова отправился купаться. Вивея убежала раньше, и я застал ее на старом месте. Озеро поросло по берегам густым осинником, и вода в нем была черная от перегнивших листьев и торфа.
Вивея подождала, пока я побарахтался у берега, и на кордон мы опять возвращались вдвоем. По дороге она неожиданно вернулась ко вчерашнему разговору.
– Вы у меня спрашивали, что Филипповна варит? Не знаю, что варит. А вот про настой на цветах и травах кое-что могу рассказать, если хотите. Знаменитые у нее получаются настои, прямо сказочный эликсир жизни.
Я недоверчиво улыбнулся.
– Напрасно смеетесь… Вы знаете, кем был сын Филипповны?
– Партизаном.
– Нет, по мирной профессии?
– Понятия не имею.
Вивея недоверчиво посмотрела на меня.
– Разве вам Петрович ничего не говорил?.. Лесоводом он был, вроде меня, только очень способным, талантливым. Павел Федорович Дятлов его звали. Еще когда был студентом, он начал поиски веществ, которые теперь известны под названием стимуляторов роста. Война его застала на практике в этом лесу, он тут кандидатскую диссертацию готовил… Институт эвакуировали, а Павел Федорович остался по заданию, партизанил, но своей научной работы не прекращал… И, мне кажется, многое успел сделать.
– А причем здесь Филипповна?
– Я так сумбурно рассказываю… – смутилась Вивея. – Понимаете, свои опыты Павел Федорович ставил здесь, в лесу, и Филипповна ему помогала. Она лесником работала в соседнем районе. И в войну с ним была… Когда сын погиб, она забрала, спрятала все его записи, расчеты…
Вивея смолкла.
– И что же? – спросил я заинтересовавшись.
– И вот теперь не отдает их, не говорит ничего… А сама что-то делает тайком, вот и вы заметили, какое-то варево варит…
– Так, может быть, все это результат… как бы тут поделикатнее выразиться… – Я показал на голову.
– Нет… Про варево, повторяю, мне ничего не известно. А вот настойки ее по-настоящему чудодейственные. Если такой настойкой поливать, например, цветы, они в полтора, в два раза быстрее растут, становятся крупней, ярче, не боятся засухи.
– Позвольте, позвольте, – перебил я. – В лесу мне встретилось несколько партизанских могилок, а на них…
– Значит, вы заметили?
– Да. Ее работа?
Вивея кивнула.
– Вот так Филипповна! – поразился я. – И что это за настойка, из чего?
– В том-то и дело, что не знаю. Она все держит в секрете. От людей таится. По ночам режет какие-то коренья, травы, трет их на терке. У нее подпол в комнате есть, так там… Вы думаете, чего она вчера ни свет ни заря побежала в лес? Поливать свои цветы, кустики, деревца.
– Зачем ей все это? – удивился я.
Вивея вздохнула.
– А вот зачем. Думается ей, что сын ее Павлуша живой, что он рано или поздно вернется. Вот она и записи его хранит, и опыты вроде продолжает. Одно у нее в жизни осталось – эта несбыточная надежда.
– Вы пробовали разузнать секрет этого средства?
– Пробовала. Молчит. Сожмет губы крепко-крепко, посинеют даже, и молчит… Страшно мне тогда с ней.
5
С этой поры меня не на шутку стала интересовать тайна чудодейственного эликсира. Я по-прежнему обследовал места партизанских боев, побывал в ближнем колхозе «Наша сила» и записал несколько интересных воспоминаний. Мне удалось раздобыть там трофейный кортик, принадлежавший командиру отряда Ратнику, листовки и даже простенький гектограф, на котором они печатались.
И все же старухин эликсир не выходил у меня из головы. Собственно, он тоже, так сказать, укладывался в план моей командировки. Как было бы интересно – и не только для музея! – восстановить мужественный образ Павла Федоровича Дятлова – партизана-ученого, патриота, отдавшего жизнь за родину и сделавшего крупное открытие не в тиши кабинета, не в лаборатории, а в партизанском отряде, под пулями врага!
Чтобы узнать об этом что-нибудь новое, мне волей-неволей приходилось обращаться к Вивее.
– Я тоже заложила опыт со стимуляторами роста, – сказала она доверительно. – Только пока дело у меня идет не то чтобы плохо, а скорее медленно.
Я не понял.
– Ждать приходится долго, пока получишь полную картину.
– Вот оно что! И сколько же ждать? – поинтересовался я.
– Лет… восемьдесят… – Вивея улыбнулась. – Такая наша профессия. Люди, которые садят лес, работают не для себя, а для детей, для внуков… Лес растет медленно.
Я почему-то подумал, что у Вивеи никогда не будет ни детей, ни внуков, и мне стало жалко ее. Для кого она работает, старается?
– А побыстрее, чтобы самой увидеть, никак нельзя?
– Пока не получается… Правда, ученые ищут способы ускорить развитие растений…
Она оживилась, и я с удивлением заметил, что лицо ее стало как-то мягче и привлекательнее.
– Вы знаете, что значит в масштабе всей страны ускорить рост леса, хотя бы на один процент? – Вивея с комичной назидательностью подняла кверху палец. – Это дополнительно восемь миллионов кубометров спелой древесины в год! Но есть растения – табак, конопля, кукуруза, которые под влиянием стимуляторов ускоряют рост не на один процент, а в два-три раза! Представляете, чего можно достичь, если добиться таких же темпов, скажем, у дуба или сосны? Это ж будет целая революция в народном хозяйстве! – Она потупила глаза. – Вот я тоже пробую кое-что делать, правда, совсем мало… Но так мне думается: один сделает мало, другой мало – а ведь таких, как я, тысячи по стране – вот и наберется в итоге…
– Чем же вы занимаетесь, Вивея?
– Опытами… Собираю материалы для дипломной работы. А тема такая: «Влияние стимуляторов роста и микроэлементов на жизнедеятельность древесных пород». – Она улыбнулась. – Понятно что-нибудь? А если попросту сказать, так есть у меня в лесу участок. Три года тому посадила я на нем дубки, клены, сосны, в общем разные породы, и начала их обрабатывать стимуляторами, радиоактивными элементами – поливаю, подкармливаю, опрыскиваю. А потом анализы делаю, замеряю рост… Да вам, наверное, скучно? – спохватилась Вивея.
– Что вы! – ответил я искренне. – Я и ваши опыты с удовольствием бы посмотрел… Хоть сейчас!
– В самом деле? – Мне показалось, что в ее взгляде мелькнула благодарность. – Правда, я туда не собираюсь идти сегодня, хотела поискать посадочный материал, но если вам хочется, пойдемте, покажу свою делянку.
Она поспешно побежала в комнату и вернулась в другом, нарядном платье, с деревянным ящиком через плечо. «Боже мой! Неужели она переодевалась ради меня?» – невольно пронеслось в голове, и я подумал, что, кажется, допустил глупость своим неумеренным интересом к ее работе. Но отступать было поздно, тем более, что посмотреть делянку мне действительно хотелось.
– Давайте возьмем с собой Бушуя! – предложила она весело.
Я не возражал. По крайней мере с нами будет кто-то третий.
Вивея спустила с цепи визжащего от восторга пса.
– На делянку пойдем, на делянку… – промолвила она, обняв Бушуя, и тот, чуть повертевшись для приличия у наших ног, помчался в лес.
Лесник уже ушел на работу. Старуха тоже исчезла по своим таинственным делам. Вивея задвинула железный засов на двери в знак того, что дома никого нет, и мы отправились.
– Идти придется далековато, – сказала Вивея. – Да еще по такой духоте… Не устанете?
– Ничего, я привык.
Меня уже начинали раздражать ее заботы.
Солнце поднялось высоко и жгло, унося в бездонное небо последние капли росы. Огород лесника, трава на поляне, даже лес – все изнывало от жажды. Но Вивея, казалось, не замечала жары. Она рассказывала о своих опытах, и вскоре я поймал себя на том, что с удовольствием слушаю не только то, о чем она говорила, но и сам ее голос, спокойный, чистый и низкий.
Дорогой я узнал много нового, о чем раньше не имел ни малейшего понятия. О гиббереллине – удивительном препарате, ускоряющем рост и плодоношение многих растений. Об ионитах – недавно открытых веществах, способных удерживать удобрения даже в сыпучем песке. О радиоактивных препаратах, применение которых помогает управлять развитием растений.
Вивея говорила интересно и очень понятно, и мне подумалось, что лучше всего ей подошла бы, пожалуй, профессия не лесовода, а учительницы. Я даже представил себе светлый класс, маленьких школьников и некрасивую Вивею, мерно расхаживающую между партами и с умилением глядящую на чужих детей.
Время за разговором шло незаметно. Иногда из чащи стремглав вылетал Бушуй с болтающимся розовым языком. Пес проявлял завидную активность – забегал далеко вперед, а затем возвращался к нам, чтобы, заливаясь лаем, рассказать о только что увиденных и вынюханных лесных новостях. Но сейчас он почему-то взял резко вправо.
– На питомник убежал, тут совсем рядышком, – сказала Вивея. – Может быть, хотите посмотреть? Тут новые лесные культуры выращивают.
Мне сразу вспомнилось веселое и шумное «бабье войско» лесника, бойкая смазливая Манька, любопытные взгляды девок… Ведь я так и не собрался не то что помочь, даже посмотреть, как они «поливают дубки».
– Что ж, давайте на минутку заглянем, – согласился я.
Мы свернули вслед за Бушуем и вскоре услышали женские голоса, смех и, как водится, частушку. Я узнал Манькин голос.
Нету яблоньки пониже,
Негде яблочка сорвать.
Нету милого поближе,
Некого поцеловать.
– А, гости пришли! Присаживайтесь, гости, скоро кондёр поспеет!
Над костром висел закопченный котел и пахло чем-то вкусным.
– Да на что им кондёр? Может, люди пособить пришли.
– Долгонько ж собирались помогать-то!
– Помогать – не девок любить: тут работать надо! – съязвила Манька, упершись руками в бока.
Надо прямо сказать, в этот момент Манька была вызывающе красива. Заревой румянец пылал на крепких щеках. Щедрым лесным здоровьем дышала вся ее фигура, и мне невольно захотелось остаться здесь, с Манькой и «бабьим войском». Тем более, что девки снова возобновили свои язвительные остроты на счет моего обещания помочь им поливать питомник.
– Может быть, не пойдем дальше? – обратился я к Вивее. – Понимаете, я давно обещал девчатам, да вот никак не собрался…
– Обещания надо выполнять, – строго сказала Вивея.
– Вы меня не так поняли… Давайте вместе останемся.
Сказать по совести, в душе я не очень хотел, чтобы она согласилась, и, возможно, Вивея почувствовала это.
– Нет, нет, мне надо идти… Вы оставайтесь, а я пойду. – Она говорила убежденно и ровно.
Я смутился.
– Как-то неудобно получается, право…
– Неудобно на гвоздях сидеть! – вставила Манька, по-прежнему глядя в сторону.
Девки прыснули со смеху, но Вивея и не улыбнулась.
– Ничего неудобного нет. Даже лучше, если я одна схожу на делянку.
После этого я решил, что сделал все, что мог, и теперь считал себя свободным и правым.
– Что ж, как хотите.
– Вот и хорошо, – ответила Вивея. – До свидания, девочки!..
Мне показалось, что уголки ее глаз чуть-чуть дрогнули, но я приписал это едкому дыму, поднимавшемуся от костра.
Вивея ушла, и я сразу же забыл о ней: в кругу смешливых, здоровых девок было легко и весело.
Меня угостили пахучим картофельным супом, который затолкли старым салом и щедро посыпали укропом. Потом был чай. Я его пил из Манькиной, великодушно пожертвованной кружки.
Огороженный длинными жердями питомник лежал чуть в стороне. На грядках ровными рядами поднимались маленькие, трогательные в своей беспомощности деревца – сосенки, елочки, кедры, белые акации, а больше всего дубки, едва вылупившиеся из земли. Рядом росли мачтовые сосны, прямые, похожие на поставленные друг на друга телеграфные столбы, заканчивающиеся где-то в небе зеленой метелкой. Контраст между крохотными саженцами и старыми великанами невольно бросался в глаза, и мне почему-то вспомнилось, что говорила Вивея о лесоводах.
– Сколько лет этой сосне? – спросил я у Маньки.
– Лет полтораста, наверно, – равнодушно ответила она. – А зачем тебе?
– Да просто так…
Если бы здесь была Вивея, можно было бы начать разговор о высоком назначении человека, о будущем. Но с Манькой это мне казалось неуместным, едва ли ее волновали такие мысли.
После перерыва начали поливать дубки. То ли я старался быть возле Маньки, то ли Манька предпочитала быть возле меня, но только так получалось, что мы все время оказывались рядом. Речка, откуда брали воду, текла неподалеку, и ведра передавали друг другу по цепочке. Я каждый раз нарочно касался Манькиных пальцев, но когда почему-либо забывал это сделать, Манькины пальцы все равно касались моей руки.
Перед концом смены появился лесник. Заметив нас в паре, он понимающе усмехнулся.
– Значит, помогаем? – спросил он у меня заговорщицким тоном. – Что ж, дело стоющее!.. Только вот беда – не знаю, кому выработку вашу записать: на вас или, может, на кого другого?
С непривычки работа меня утомила, Манька же чувствовала себя как ни в чем не бывало и, когда лесник объявил: «Шабаш, сороки!», предложила провести меня к старому дубу, в дупле которого партизаны хранили документы.
Я не возражал. «Сороки», тараторя и отпуская прозрачные намеки, ушли в одну сторону, лесник, похрамывая, в другую, мы с Манькой – в третью. Я взял ее под руку, но она легонько отстранилась.
– Охота тебе ходить с этой… – Манька двумя пальцами, словно крючками, смешно растопырила свой рот до ушей.
– А что, запретишь? – улыбнулся я.
Не знаю почему, но мне стало обидно за Вивею. Разве она в конце концов виновата, что природа обошла ее красотой? Ведь никто же не станет обвинять, скажем, Филипповну в том, что горе лишило ее разума, или ставить в личную заслугу Маньке, что у нее правильные черты лица.
– Хочешь со мной гулять, тогда ее брось! – категорично потребовала Манька. – Вот так.
– А кто тебе сказал, что я с ней гуляю?
– Сама видела!
Я попытался объяснить, куда и зачем шел с Вивеей, но Манька слушала рассеянно и недоверчиво.
– Так тебя, значит, «опыты» ее интересуют?
– Конечно… Меня и партизанский дуб интересует.
Манька хихикнула.
– Никакого дуба я и знать не знаю!
– То есть как это не знаешь? – удивился я.
– Да так, – не знаю, и все…
– А зачем же ты мне голову морочила?
– Дурак! – отрезала Манька. – Тебе, значит, дуб нужен?
– Конечно!
– Ну и иди тогда к этому дубу!
Напрасно я уговаривал ее, что сейчас меня не интересует этот чертов дуб, даже попытался обнять ее за плечи, но Манька привычным рывком сбросила мою руку.
– Можешь топать к своей зазнобе!..
На кордон я явился угрюмый и злой. Бушуй уже сидел на цепи, но Вивеи не было. Отказавшись от ужина, я сразу же забрался в клеть и, повалившись на раскладушку, начал бессмысленно смотреть в коричневатый деревянный потолок. Несколько раз я ловил себя на том, что прислушиваюсь – не раздастся ли знакомая песня без слов. Но было тихо. Только шпак Козырь, выйдя погулять, прострекотал, напоминая стук швейной машинки.
Стемнело. Я снова зашел в дом и осведомился, не вернулась ли Вивея. Лесник угрюмо ответил, что иногда она ночует в лесу, наверное, и сегодня там осталась.
– С Манькой не получилось, что ли? – Он недоумевающе посмотрел на меня.
– Далась мне ваша Манька! – буркнул я в сердцах.
– Ничего не понимаю, – развел руками лесник.
6
Вивеи я не видел. Она или не приходила на кордон вовсе, или же возвращалась слишком поздно, ночью, и уходила слишком рано, почти на рассвете. Мне казалось, что она избегает меня, а всего вернее, обидевшись, просто не желает замечать.
Я сознавал себя виноватым, и это мне не давало покоя. Я не раз пытался думать о чем-то другом, но мысли упрямо возвращались к странному, некрасивому существу с большими глазами.
В конце концов я почувствовал, что мне просто необходимо ее повидать и хотя бы извиниться. Я дождался, когда лесник ушел на работу, а Филипповна исчезла неизвестно куда, и отвязал собаку.
– На делянку, Бушуй, на делянку! – крикнул я, подражая Вивее.
Пес, кажется, меня понял. По крайней мере он радостно завилял хвостом и бросился в лес, соблюдая верное направление.
Я не знал, где находится опытный участок Вивеи, но рассчитывал, что понимающий человеческую речь Бушуй доведет меня до цели. Так и получилось. Частенько мне приходилось бежать за собакой или резкими окриками отзывать ее назад – когда я начинал отставать и терять дорогу. Мы благополучно миновали питомник – мне даже показалось, что я слышал, как, надрываясь, на самых высоких нотах пела частушки Манька – и вскорости я увидел живописную, полянку, со всех сторон окруженную старыми соснами, палатку, ряды деревьев-подростков и возле них Вивею.
– Вивея, простите, – начал я без лишних слов, – я поступил очень нехорошо… там, в питомнике.
– Что вы… Я привыкла… – сказала она тихо.
«Черт возьми! Она привыкла, – подумал я, все более злясь на себя. – Она привыкла к неблагодарности, к пренебрежению, которое проявляют по отношению к ней другие. И это лишь потому, что девчонка некрасива!»
– Все дни я ловил вас, чтобы сказать это… Но вы словно избегаете меня.
– Просто у меня очень много работы.
– Сердитесь на меня?
– За что? – Она так искренне посмотрела мне в глаза, что у меня немного отлегло от сердца.
– Вы правду говорите или так, чтобы меня утешить?
– Я никогда не говорю неправды.
– Извините…
Я отвлек Вивею от дела. Она держала раскрытым свой знаменитый ящичек и щипцами, похожими на те, которыми колют орехи, выжимала сок из какого-то листа. Сок светлыми каплями стекал в крохотное углубление в фарфоровой пластинке. Углублений было несколько, и от этого пластинка напоминала пчелиные соты.
Я невольно залюбовался, как четко и быстро делала Вивея свое дело. Она чем-то разбавила этот сок, что-то еще капала пипеткой в чашечку, потом в другую, в третью, в четвертую. Сок на глазах приобретал все более яркую окраску.
– В этом ящичке полевая лаборатория Магницкого, – пояснила Вивея, заметив, что я внимательно наблюдаю за ней. – Сейчас я определяю, как питается растение: какая пища поступает деревцу в избытке, а чего не хватает.
Объясняя, она снова увлеклась, и снова я увидел, что лицо ее преобразилось. Особенно выразительными сделались глаза – большие, умные, с темными пятнышками зрачков.
– Посмотрите на эти дубки, – она подвела меня к зеленому островку, едва достигавшему мне до плеча. – Им четыре года. Теперь взгляните сюда! – она показала на соседнюю грядку. – Они ровесники, а замечаете разницу в росте?
Дубки стояли высокой стеной, вперемежку с кленами, как бы укутанные ими со всех сторон. Я подошел к дубкам и смог достать вершины, только вытянув руку.
– Это сделал гиббереллин – помните, я говорила вам об этом стимуляторе, – и разные добавки с микроэлементами – борная кислота, медный купорос, отходы от производства марганца.
Молодые деревца располагались куртинами. Наверное, их можно было садить скучными, ровными рядами, но Вивея предпочла круги, овалы, квадраты, как в старинных ландшафтных парках.
– Хотите, я вам расскажу о микроэлементах? – спросила Вивея. – Это очень, очень интересно!
Нет, я положительно не встречал другого человека, который бы говорил о довольно трудных вещах с таким воодушевлением. Я подумал, что если бы не эти дубы, акации, клены, березы, сосны, она бы сама зачахла, склонилась бы под ветром, пригнулась к земле. Что, как не это, раздувает в ней огонек?
– Как здорово у вас получается! – сказал я искренне.
Вивея задумчиво покачала головой.
– Хвастаться пока нечем… Правда, они пошли в рост, намного обогнали контрольные образцы. Но видите, какие эти выскочки худые, тонкие. У них все подчинено одному – росту. А надо, чтобы дуб был ветвистый, кряжистый, здоровый, чтобы, когда дерево станет взрослым, ствол и вдвоем не обхватить… Вот тогда дуб имеет хозяйственную ценность… Да и смотреть на него приятней, слушать шум листвы…
Она помолчала.
– Лучше я вам покажу другой опыт… Идемте!
Не ожидая меня, она быстро зашагала к небольшой речушке, почти ручейку, блестевшему узкой полоской между красными стволами сосен. Там, на другом берегу, я увидел дубраву. Деревья-красавцы, широко раскинув шатры крон, стояли свободно и величаво. Их суковатые ветви были раскинуты в стороны, словно мускулистые руки. Спокойствием и силой веяло от этих дубов.
– Этот опыт в сорок первом году заложил Павел Федорович Дятлов, – тихо сказала Вивея. – Деревьям по два десятка лет, но они выглядят чуть не вдвое старше.
Больше она ничего не сказала, но я знал, что ее мысли сейчас были с тем новым таинственным веществом, «эликсиром жизни», который, по всей вероятности, придумал погибший сын Филипповны.
В эту ночь раньше всех угомонился скворец, он влетел в дверь и спрятался под загнетку. Потом закрыла окно старуха. Около двенадцати погасил лампу лесник. Кордон затих, уснул.
А мне не спалось. Говорят в народе, что не спится людям в короткие рябиновые ночи, когда начинают зреть ягоды на рябине, и тогда, в те ночи, безмолвные молнии ходят по небу и стоит непонятная строгая тревога вокруг.
Ночь и вправду выдалась неспокойная, – с отблесками далеких зарниц, которые, вспыхнув, гасили некрупные летние звезды, выхватывая из темноты черный, вырезной силуэт леса и лесникову избу с глядевшим на меня маленьким окошком Филипповны. Я лежал на своей скрипучей раскладушке и думал о Вивее, о том, что она сегодня опять не пришла, должно быть, снова заночевала в своей палатке.
Стояла душная, застывшая тишина, и я слышал, как долго билась о стекло ночная бабочка и вздыхал вдалеке коростель, потом он замолк и послышался легкий скрип двери. Наверное, Филипповна направлялась в лес поливать цветы на могилках. Я посмотрел в окно. Из сеней осторожно, будто крадучись, вышла старуха, держа в руках тяжелую сулею. Возле будки заворочался Бушуй, но, узнав своих, лениво махнул хвостом и улегся снова. Филипповна оглянулась по сторонам и решительно пошла прямиком в лес.
И вдруг, я не знаю, что мне пришло в голову, – я решил немедленно выведать у старухи ее тайну. Желание это возникло внезапно, и, повинуясь мгновению, я вскочил с постели и схватил стоявший на столе пузырек. В ту минуту мне было все ясно. Я пробираюсь на старухину половину и спускаюсь в подпол.
Там наверняка будет и «варево» и настойка, хотя бы остатки. Я даже не возьму всего, чтобы не расстраивать Филипповну, а только отолью немного и отдам Вивее… Нет, лучше я ей не скажу ничего, а сразу же поеду в областной центр. В химической лаборатории мне сделают анализ, узнают состав «эликсира». Тогда я вернусь на кордон и, торжествуя, вручу Вивее подробный рецепт. Я даже представил себе, как искренне изумится и обрадуется она, как потемнеют ее большие глаза…
Едва дождавшись, когда Филипповна скрылась из виду, я быстро вышел из клети. В сенях было совсем темно, но я ощупью натрогал клямку двери и переступил порог старухиной комнаты, заполненной семенами и травами. Здесь тоже было темно, и мне пришлось чиркнуть спичкой, чтобы осветить место, где находится вход в подпол.
И в это мгновение я услышал дикий, безумный крик, донесшийся с того конца леса, куда скрылась старуха. Слабый огонек спички выдал меня. Через окно я увидел Филипповну. Она бежала к дому из последних сил, растрепанная, страшная в своей исступленной решимости, держа перед собой заскорузлыми руками сулею, как держат матери грудных детей.
– Аа-а-аа-а… – неслось над кордоном. Казалось, это было одно, затянувшееся до бесконечности хриплое дыхание. После истошного крика «Дождичка! Дождичка!», которым она встретила меня в день приезда, я впервые слышал ее голос… Какое счастье, что Вивея не ночевала дома!
Я не помню, как выскочил во двор и, не чувствуя под собой ног, бросился прочь от старухи, цепенея от страха и стыда. Должно быть, часа два я бесцельно бродил по опушке леса, но все было тихо: старуха успокоилась, лесник не проснулся, и я тайком, словно вор, вернулся в клеть.
Заснуть мне так и не удалось. На рассвете, как обычно, закукарекал, взлетев на прясло, петух. Через распахнутое окно вылетел шпак Козырь и присоединился к петуху, чтобы почистить перья. Затем показалась Филипповна.
Я решился – была не была! – и с независимым видом, позевывая, вышел из клети. Старуха просеменила мимо с подойником и полотенцем, так и не взглянув в мою сторону, словно все, что произошло прошлой ночью, было плохим и страшным сном.
