Текст книги "Один шаг"

Автор книги: Георгий Метельский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

3

День в лагере начинался всегда одинаково. Выбирался из палатки шеф и шел за бугорок прогуляться. Воротясь, он кричал зычным голосом: «Подъем!» – и начинал делать зарядку. У шефа уже наметилось брюшко, и он пытался согнать жир физкультурой.

При команде «Подъем!» Галка лениво шевелилась и говорила мне сонно и расслабленно всегда одно и то же: «Доброе утро». Я же вскакивал и бежал к погребку для продуктов – обыкновенной ямке в земле, где хранились масло и консервы. Ямка закрывалась от солнца фанеркой и пластом дерна сверху.

Сложившись вдвое, из палатки вылезал бородатый Филипп Сергеевич. Он распрямлялся, щурился от солнца, вынимал из футляра очки, подносил их к глазам, дышал на стекла, долго протирал носовым платком, наконец надевал их и с удовольствием оглядывал тундру.

– Хорошо!

Последним вставал Ром. Сначала из палатки показывалась его жилистая рука, черная до запястья и бумажно белая дальше к плечу. Рука на ощупь хватала висевшие на растяжке портянки, потом сапоги и исчезала. Через минуту появлялся сам Ром, коренастый, нестриженый и, как всегда, мрачный.

Колдуя над костром, я слышал, как начинала свой рабочий день Галка. Именно в это время всегда раздавался ее непохожий на обычный голос, какой-то металлический и скрипучий: «Раз, два, три, четыре, пять. Как меня слышите? Прием». Это она кричала в микрофон Регинке, городской радистке с ихней базы. Сначала Галка передавала распоряжения шефа, выслушивала ответы на вопросы, заданные вчера, а после начиналась самая обыкновенная женская трепотня. Например, про то, как ведет себя в соседнем отряде какая-то Таня Спиридонова или сколько бутылок шампанского заказал на свои именины Петя Быков из буровой партии.

Эти радиоразговоры меня всегда приводили в плохое настроение, и я облегченно радовался, когда Галка наконец прощалась со своей подружкой.

После нескольких «ходячих» дней шеф устраивал нечто вроде выходного. Собравшись в палатке, все спорили о каких-то поднятиях и структурах, а я брал у бородача ружье и шел на ту сторону озера, к песчаной отмели, разрисованной трехпалыми отпечатками утиных лап.

Мне нравилось бродить одному, особенно на закате. Воздух был бледно освещен румяным ночным солнцем и прозрачен, и в этой прозрачности тоже все казалось румяным и свежим – листики полярной березки, величиной с копейку, ломкий, седой ягель и неправдоподобно зеленый, пропитанный водой мох.

Я мог, когда вздумается, сесть на кочку и отдыхать, сколько мне заблагорассудится. Мог, лениво прицелясь, сбить доверчивую утку и, шлепая сапожищами по озеру, достать ее и положить в ягдташ. Мог и не стрелять, а присесть на корточки и губами собирать с кустика крупную княженику. Потом от меня весь вечер пахло, будто я надушился духами или помылся земляничным мылом. Наевшись, я рвал ягоды для Галки. Галка радостно улыбалась и спрашивала, почему я ношу княженику ей, а не шефу.

Мог я наконец, раскрыв тетрадку, перечитывать свои глупые дневники, блатные песни и выписанные из разных книжек умные мысли умных людей.

Например:

«Нет большей беды для человека, чем страх».

«Трус умирает при каждой опасности, грозящей ему, храброго же только раз настигает смерть».

«Может всегда взять верх лишь тот, у кого нет никакого другого выбора, как победа или смерть».

«Правда часто служит лестницей ко лжи. Стоит только достичь известной высоты, и правда забыта».

Я очень дорожил своей тетрадкой и раз чуть было не разругался из-за нее с Галкой. Было это вечером, я сидел недалеко от лагеря, писал всякий вздор про свое теперешнее житье и не заметил, как она появилась.

– Ты что делаешь? – спросила Галка.

– Решаю задачки по тригонометрии. Синус квадрат альфа плюс косинус квадрат альфа равно единице.

– Нет, в самом деле?

Она подошла совсем близко, и я захлопнул тетрадь. Очень мне надо, чтобы подглядывали ко мне в щелку! Но от Галки было не так легко отделаться. Она начала крутиться около меня, намереваясь вырвать тетрадку, а я не давал, и все-таки Галка умудрилась ее выхватить.

Я обозлился:

– Отдай сейчас же, слышишь?!

Галка не повела и бровью, а раскрыла тетрадь и стала читать, что там написано.

 
И не забыл я голоса
Хорошего, глубокого,
Твои густые волосы
И всю тебя далекую.
 

Во мне все закипело.

– Отдай, а то ударю! – крикнул я.

Галка рассмеялась:

– Вот и ударь!

 
И мне порою грезится,
Что завтра, без сомнения,
С тобою должен встретиться
Хоть на одно мгновение.
 

– Перестань! – Я накалялся все больше и чувствовал, что теряю над собой власть, так разозлила меня эта глупая девчонка. – Ей-богу, ударю!

– И посмей!

– И ударю!

– И посмей!

Я ее ударил по руке, конечно, не со всей силы, а слегка, лишь бы вызволить тетрадку.

Тетрадка упала на землю, а у Галки стало чужое, каменное лицо и задрожали веки, когда она молча повернулась и пошла к палатке.

Я почувствовал себя грязной скотиной, настолько мне было противно то, что я сделал. Но тут я опять завелся. Если б она знала, что в этой тетрадке вся моя жизнь, и вся моя любовь, и все, что осталось у меня святого. И если б знала она еще, сколько мне стоило сохранить эту тетрадку и как я берег, чтобы не измять мамину фотографию, а теперь карточка, конечно, измята и нельзя снова сделать ее гладкой.

Я ушел в тундру и ходил там часа три, пока не замолкли в лагере голоса. Мне было стыдно забираться в палатку, и я попытался осторожно вытащить свой спальный мешок, но, оказывается, Галка не спала. Она сказала из-за своего полога, чтобы я не дурил, потому что меня съедят комары.

– Ты можешь меня простить? – спросил я. Галка молчала.

– Ты не знаешь, что в этой тетрадке?..

Галка молчала.

– Если б знала, ты б поняла, что я не мог поступить иначе.

– Не мешай спать. Ложись…

Я лег и через простыню почувствовал, как дышит Галка.

– Отодвинься, пожалуйста, немного к стенке, – сказала она.

– Лучше я вообще уйду, если так.

– Тогда не отодвигайся. В конце концов я могу потерпеть.

– Кстати, ты тоже можешь отодвинуться.

– Мне некуда.

– А зачем ты меня звала в палатку?

– Я же объяснила. Чтобы тебя не съели комары.

– Позвала б Рома.

– Что за глупое сокращение ты придумал Роману?

– Ром? Ничего особенного. Ты пила когда-нибудь ямайский ром?

– Нет, только румынский.

– Румынский – дрянь. Ямайский – вот это напиток!

– Ты пил?

Кажется, она меня простила, если стала сама задавать вопросы!

– Нет, я и румынского не пил. Только сучок.

– Странный ты человек, Борис.

– Я не странный. Я просто ужасный негодяй, Галка. Я подлец и мошенник, чтоб не сказать больше.

– Очень может быть, – сонно пробормотала Галка.

Мне показалось, что она заснула, но прошло несколько минут, и Галка спросила:

– Ты что, в заочном занимаешься?

– Вот еще! Меня из девятого класса выгнали. За тригонометрию.

– А в каком ты городе учился?

Я невесело усмехнулся:

– Что это, допрос?

– Не хочешь, не отвечай.

– Ну, в Погаре… Есть такой.

– Не слышала.

– Маленький. Даже не город, а так, недоразумение.

– После школы ты работать пошел?

– Ну, пошел, – ответил я неохотно. Тут начиналась та часть моей биографии, о которой мне совсем не хотелось распространяться. – А в общем, знаешь что, давай спать.

– Давай, – согласилась Галка. – Скажи, пожалуйста, а где ты работал?

Я рассердился:

– Где, где? У тебя на бороде! Чего ты пристала в самом деле?.. Спать надо.

– Ты не сердись… Это я так спрашивала. Люблю расспрашивать. Подумать только, так много людей живет на свете и ни одна жизнь, ни одна судьба не похожи друг на друга.

Чего это она разговорилась, ночь действует, что ли? А может, влюбилась в меня, чего доброго? Вот будет история!

4

Весь день пронзительно и резко кричали птицы, что-то тревожило их, может быть, близкая смена погоды. Шеф говорил вчера, что погода нас невероятно балует, и за свои девятнадцать сезонов, проведенных в тундре, он первый раз видит такое сухое и стойкое лето. Бородач дополнил, что он двадцать шесть лет ходит в этих местах и тоже не помнит такой жары.

В этот вечер Галка заговорилась по радио. Уже была готова пшенная размазня и дегтярного цвета кирпичный чай, а она все еще о чем-то трепалась с Регинкой. Собственно, говорила больше Регина, а Галка ахала и айкала.

– Галя! Комары слопают всю вашу кашу, – крикнул шеф.

– Иду, Петр Петрович, – ответила Галка и продолжала ахать.

– И выпьют ваш чай, – добавил через несколько минут бородач, дочиста выскребая миску.

– Иду, Филипп Сергеевич, – тем же тоном крикнула Галка.

– С тех пор, как у нас появился Борис, она вообще сделалась какая-то ненормальная, – сказал Ром.

– Не говори гадостей, Роман. – Галка уже бежала к костру. – Приятного аппетита, товарищи!

– Спасибо… Конечно, выясняли, как прошли именины у Пети Быкова, – добродушно улыбнулся бородач. – Самая актуальная тема радиосеансов в тундре.

– Ага, – ответила Галка. – Какая каша вкусная!

– Вы заметили, товарищи, – шеф усмехнулся, – непринужденная болтовня по радио стала неотъемлемой частью походного быта геологов. В общем это хорошо. Не чувствуешь себя оторванным от людей, от жизни. – Шеф перешел на серьезный тон. – Что нового на базе?

– Ничего нового, Петр Петрович… Погода в Салехарде испортилась. Дождь и туман.

– Что еще?

– Больше ничего интересного, Петр Петрович.

– Ну и отлично… А теперь задание на завтра. – Шеф расстелил на коленях карту. – Значит, так. Двумя обхватывающими маршрутами мы выходим на берег безымянного ручья, вот в этом месте. Оттуда…

…Я не очень верю в приметы и предчувствия, но весь вечер у меня почему-то было очень противно на душе. Началось это после того, как поохала по радио Галка.

Я ломал ветки на костер, когда она подошла ко мне.

– Давай помогу.

– Не надо, я сам… Послушай, Галя, что там случилось в городе?

Она пожала плечами:

– Ничего особенного.

– Зачем ты меня обманываешь?

. – Ах да, – она сделала вид, будто только что вспомнила. – Тип какой-то сбежал из заключения. Борис Свиридов. Весь город ищет.

– Меня тоже зовут Борис. – Я рассмеялся как можно естественнее.

– Любопытное совпадение.

– Что он сделал?

– Я же сказала – бежал из заключения.

– Больше ничего?

– Да еще сбросил с поезда человека…

Я усмехнулся. – Странно, почему ты это не сказала при всех?

– Ты смешной. Разве такие вещи можно передавать по радио? Мне Регинка по секрету выболтала.

– Вот оно что…

– Тридцать пятого года рождения, – продолжала Галка. – Сколько ж это ему лет? Двадцать восемь.

– Мне тридцать.

– Черноволосый…

– Я тоже черноволосый…

– Может быть, это ты? – громко рассмеялась Галка.

– Чепуху ты мелешь! – Я попытался расхохотаться еще громче, но у меня это получилось плохо.

– Конечно, чепуху.

– Что она еще говорила?

Мне показалось, что Галка посмотрела на меня слишком внимательно.

– Она еще говорила, что у того типа три стальных зуба.

– Тогда это определенно обо мне! – Я широко оскалился. – Где ты тут видишь сталь?

– У тебя просто не хватает одного зуба, – сказала Галка. – Где ты его потерял?

– В кулачной драке. Я дрался за женщину. Это была благородная драка.

– Ты вообще благородный.

– В самом деле? Вот не ожидал! – Меня опять потянуло на смех, но я сдержался, чтобы не показать, как мне смешно от собственного благородства. – Ты мне нравишься, Галя. Еще несколько дней, и я влюблюсь в тебя, как Ром… Прости, Роман. Тебе, кажется, не нравится, что я его так называю.

– Роман хороший парень, он не бьет женщин.

– Да, конечно… – Я вложил в эти слова всю желчь, на которую был способен. – Он святой. Он умеет разводить костер. Он никому не сделал ничего плохого, не украл и не убил… Только я не люблю святых!

– Ты чем-то сегодня раздражен, Боря.

– Это от комаров… Скажи, а ты меня могла бы когда-нибудь полюбить? Вот такого раздражительного, не умеющего разжигать костер, вредного и очень не святого?

Галка молчала.

– Ладно. Это я пошутил. Скажи мне, пожалуйста, Галя, ты не знаешь, какая плотность населения в нашей тундре?

– Точно не помню. Кажется, две сотых человека на квадратный километр.

– Это выходит – один человек на пятьдесят квадратных километров. Правильно я подсчитал?

– Вроде…

– Вот это вакуум! – радостно воскликнул я. – Почище, чем в ускорителях элементарных частиц.

– А что тебе? – удивилась Галка.

– Ничего… На пятьдесят квадратных километров один человек. Это здорово!

5

– У меня что-то болит нога, – объявил я утром Галке. – Правая нога в коленке.

– Сильно?

– Сильно. Наверное, ревматизм.

– Как же ты пойдешь в маршрут с больной ногой? – забеспокоилась Галка.

– Как-нибудь.

– Ну, знаешь ли, как-нибудь – это не годится.

– Может быть, расхожусь. Так бывает, сначала болит, потом походишь – и ничего.

– А если не перестанет, что тогда? Ляжешь под кочку?

Я не ответил.

– Ребята! – Я заметил, что когда Галка сообщала что-либо важное, она всех называла ребятами. – У Бориса болит нога.

– Ах, какое событие! – издевательским тоном отозвался из палатки Ром.

– Я серьезно, – обиделась Галка.

– Не слушайте ее, – сказал я. – Ничего страшного. Поболит и перестанет. У меня это случается.

Я нарочно проковылял к кострищу и стал греметь посудой.

Филипп Сергеевич высунул из палатки бородатую голову.

– Ушибли?

– Нет, ревматизм.

– В такие годы? Странно…

– А вы бы пережили с мое, тогда б удивлялись!

Это было, конечно, глупо с моей стороны, но меня задел тон, каким бородач сказал «Странно».

– Я, милостивый государь, тоже кое-что пережил, – беззлобно ответил Филипп Сергеевич.

Я вспомнил про его изуродованную руку, но решил, что с изуродованной душой жить все-таки куда тяжелее.

– А что, если он просто притворяется? – высказал предположение Ром. Он уже встал и лениво потягивался возле палатки.

Но тут ввязался шеф:

– Как вы смеете так говорить, Роман? Кто вам дал право не верить человеку?.. В наказание вы будете сегодня готовить завтрак. Живо!

Шеф уже прокричал свой «Подъем!» и теперь сгонял жирок.

– Я полагаю, что вам лучше всего остаться, – сказал он мне, пытаясь достать до земли руками. – Наведете порядок в лагере и вообще отдохнете.

Перед уходом в маршрут он вынес из палатки небольшой флакончик, граммов на сто, не больше.

– Здесь спирт, – сказал шеф. – Спиритус вини ректификата, как говорят врачи. Самое хорошее лекарство.

– Совершенно верно, – ответил я, щелкая себя пальцем по горлу.

– Вы меня неправильно поняли, Борис. Спиртом надо растирать ногу. Больше у нас спирта нету, это последний.

– Он его все равно употребит внутрь, – рассмеялся Ром.

– Не говорите чепухи, Роман. Борис собранный и дисциплинированный человек.

Я немного покраснел от похвалы, но шеф не заметил этого и на прощание еще раз прочитал наставление:

– Если мы почему-либо задержимся, встречайте самолет. Погрузите образцы. Отдайте пилотам корреспонденцию. Примите продукты. Вот, пожалуй, и все. В общем не расхварывайтесь и ведите себя молодцом.

– Поправляйся, Борис, – сказала Галка.

– Будьте здоровы в прямом смысле этого слова, – Филипп Сергеевич галантно приподнял шляпу с лебединым пером.

Даже Ром, и тот кивнул мне головой. Он был в хорошем настроении, потому что шел в маршрут вместе с Галкой.

Я немного поморщился, чтобы все видели, как у меня болит нога, и, прихрамывая, попытался немного проводить бородача и шефа, но шеф прикрикнул, чтобы я немедленно забирался в палатку и растирал ногу спиртом.

– Если мне полегчает, я набью уток, – крикнул я им вдогонку.

– Лучше не надо. – Шеф обернул ко мне свое бронзовое, внимательное лицо. – Впрочем, если боль в колене пройдет, а ствол вашего ружья станет притягивать уток…

– Понятно, Петр Петрович, – сказал я весело.

– Не думаю, чтобы кто-либо отказался от жаркого, если оно будет, – уже издалека поддержал меня Филипп Сергеевич.

Я смотрел, пока все четверо спустились в лощину, потом поднялись на гребень. Отсюда Галка с Ромом пошли вдоль речки, а шеф и бородач прямо. С гребня Галка обернулась и, заметив меня, махнула рукой. Все-таки она хорошая девка, а я последний подонок, если смог ее ударить.

Для верности я подождал еще с полчаса, – вдруг кто-нибудь вернется? – но никто не вернулся, и я быстро принялся за дело. Прежде всего я хлебнул глоток спирта и включил рацию. Как только накалились лампы, вынул крайнюю слева, сильно труханул ее о ладонь и поставил на место. Лампа уже не горела.

– Порядок, – сказал я вслух и полез в ящик, где лежала такая же запасная, последняя, и положил ее в карман.

Потом я взял порожний рюкзак и стал собираться. Отлил во флакон диметила из большой бутылки. Достал несколько коробок спичек. Из погребка принес две банки сгущенки, но подумал и пошел еще за одной. Осталось пять банок, но я решил, что им через два дня подбросят продукты самолетом, а мне ждать подмоги неоткуда.

Пока я нагибался, снимая дерн с ямы, острые концы цоколя лампы больно впились в живот. Я хотел было кокнуть лампу обо что-либо твердое, но осколки рядом со складиком меня не устраивали, и я зашвырнул ее в заросли тальника.

Затем сунул в рюкзак котелок и ложку, отсыпал крупы, кускового сахару, отложил из мешка сухарей. Больше всего, однако, я рассчитывал на подножный корм, а потому забрал у шефа две коробки патронов по двадцать пять штук, а еще два загнал в стволы.

– И все-таки ты поступаешь подло, как последняя скотина, – сказал я сам себе.

– А как прикажете поступить в моем положении? – ответил я, пожимая плечами. – Что прикажете делать, если кругом, куда ни плюнь, одна пустая тундра, ноль целых и две сотых человека на один квадратный километр?

– Но ведь эти люди отнеслись к тебе по-человечески, они не спросили даже, кто ты есть на самом деле. Они беспокоились о твоем здоровье и поинтересовались, как твое сердце.

– Про сердце, положим, шеф спросил для того, чтобы узнать, смогу ли я таскать его каменные рюкзаки…

– Но сегодня, когда ты сказал, что у тебя болит нога, они ведь поверили тебе и оставили тебя в лагере, чтобы ты отлежался и поправился. А что делаешь ты? Чем платишь за добро?

– Спасаю свою драгоценную шкуру, не больше и не меньше. И вообще давайте прекратим этот идиотский разговор, Борис Шевелев.

– Шевелев?.. Что от него осталось под колесами угольного состава? Грязь. Лужа… Но разве он достоин лучшего?

– Интересно, где тебя положат, если ты пропадешь в тундре?

– Дурак! Тебя вообще не будут хоронить. Тебя просто не найдут и навсегда вычеркнут из списков. Только и всего…

– Но если ты знаешь, что пропадешь, зачем уходишь? Куда?

– Ну вот, ты опять начал задавать глупые вопросы, вместо того чтобы заниматься делом…

Я торопливо затянулся цигаркой, закашлялся, и это вернуло меня на землю.

Я рассчитывал в первый день сделать километров двадцать, двадцать пять, не меньше, и столько же во второй, и столько же в третий, чтобы, когда геологи поднимут тревогу, меня уже нельзя было догнать пешим строем. Двадцать, двадцать пять в сутки! Я даже поморщился, как если бы у меня действительно болела нога, такими мучительными и долгими показались мне эти километры. Но у меня не было другого выхода, и я двинулся в путь, оставив на подушке у шефа записку: «Ушел на охоту с ночевкой. Еды взял на два дня. Борис». Это для того, чтобы они меня начали искать на день позднее.

Я уже добрался до гребня, откуда мне махала Галка, когда вспомнил, что в суматохе забыл приготовить топливо, и хотя возвращаться всегда считалось плохой приметой, все-таки вернулся и наломал полярной березки костров на пять, если не на шесть. Пускай не думают, что я законченный мерзавец.

6

Я был очень благодарен бородачу за то, что он научил меня пользоваться компасом и картой. Компас мне выдал шеф, а карты, хотя на них и стоял штамп «Секретно», лежали у него под подушкой. Я взял нужные мне планшеты, километров на полтораста к северо-востоку от нашей стоянки. Шеф говорил, что возле озера Ямбу-то пастухи в эту пору гонят оленьи стада на север. Можно пристать к какому-нибудь чуму и кочевать вместе с ним до Карского моря. У пастухов наверняка нет ни рации, ни самолетов, и я смогу переждать у них до зимы, а там… Впрочем, я не бородач и лучше не загадывать так далеко.

День опять выдался жаркий и душный, как в роскошном городе Сухуми, где я побывал однажды, правда, не по своей воле. Солнце палило с безоблачного неба, а я все шел и шел, подгоняемый страхом и надеждой.

Оно уже коснулось краешком горизонта и начало подниматься снова, когда я решил сделать привал на ночь. Сонно кричали и хлопали по воде крыльями утки. Кругом было пустынно и дико. Ни дымка от костра, ни человеческого голоса, ни выстрела охотника – ничего не было в мире, – только сонный крик птиц и ветер, шелестящий прошлогодней седой пушицей.

И как раз в это время путь мне преградила наполненная водой длинная трещина, метра два шириной. Рядом не было Галки, и я послал трещину по соответствующему адресу, но от этого она не стала ни уже, ни короче. Мы и раньше встречали такие трещины в тундре, будто после землетрясения, и бородач называл их «чудом природы», и говорил, что они бывают опасные и глубокие.

Я решил обойти ее, свернул к западу и шел со своим тяжеленным рюкзаком и спальным мешком, притороченным сверху, добрый час, а «чудо природы» все не кончалось и уводило меня в сторону от цели. Тогда я решил, что есть смысл перекинуть рюкзак на тот берег, а самому пойти налегке: должен же когда-либо кончиться этот проклятый ров.

Я был достаточно осторожен, чтобы прорепетировать сначала, хватит ли у меня силенок выполнить намеченный план. Силенок вроде хватило: рюкзак пролетел шага три и шлепнулся в мягкую подушку мхов. Это меня успокоило, и, собрав все силы, я швырнул его через трещину. И вот тут произошло черт знает что. Наверное, я стоял слишком близко к краю, земля подо мной поползла, осела, у меня, как говорится, пропал замах, и рюкзак, не долетев до противоположного берега, гулко упал в воду.

Другой на моем месте сразу бы бросился за ним, а я одеревенело стоял и смотрел, как медленно опускалось на дно все мое богатство, пока не начали выскакивать пузыри, – это из рюкзака выходил воздух.

Как ни странно, я совсем не умею нырять. Я умею плавать, умею тонуть, но не умею нырять. Вы понимаете это? И все-таки я нырнул в эту щель с отвесными, рыхлыми берегами. Я попробовал опуститься как можно глубже, но ледяная вода выталкивала меня вверх, наподобие пробки, и я задохнулся, прежде чем достиг дна и нащупал свою пропажу.

Потом я никак не мог выбраться из трещины: берега осыпались, отваливались большими глыбами, едва я хватался за них руками, и я уже думал, что пришла пора сводить счеты с моей неудавшейся двадцативосьмилетней жизнью. И все же я в конце концов выкарабкался, а потом никак не мог отдышаться, и сердце у меня стучало, словно у птенца, которого человек зажал в грязную лапищу.

Мне, конечно, надо было побегать, чтобы согреться, но вместо этого я плюхнулся на мокрый ягель и лежал в теплой воде, пока не угомонилось сердце. Тогда я оделся и стал думать, чем помочь беде.

Самое длинное, что у меня было, это ружье. Я вынул из ствола два последних патрона и попробовал нащупать рюкзак, но ружье не доставало до дна, и я решил больше не испытывать судьбу. В конце концов у меня остался спальный мешок, спички, коробка Галкиных конфет и несколько сухарей, завалявшихся в кармане. И еще бутылочка с диметилом, без которого я наверняка пропал бы ни за копейку.

Тут меня взяла страшная злость на себя, и, может быть, именно с этой злости я с небольшого разбега перемахнул через трещину и, не оглядываясь, пошел дальше.

И вот тогда я почувствовал страшную ломоту в груди, нет, не ломоту, а острую боль, от которой хотелось выть на луну и на незаходящее солнце. Оно еще грело, даже пекло, но зубы мои выстукивали барабанную дробь, а сердце захлебывалось, и я понял, что меня забрало под первый номер. Ноги с каждым шагом тяжелели, как бы облипали все новыми и новыми комьями грязи, а в глазах мутилось. Я увидел впереди высокую, кудрявую березу, вроде той, что росла у нас во дворе в детстве, бросился к ней, но береза вдруг съежилась, закачалась и превратилась в то, чем была на самом деле – в уродливое карликовое существо с узловатыми ветвями, скрюченными, как пальцы ревматика.

«Этого еще не хватало», – подумал я пугаясь. Я не знал, что в тундре тоже бывают миражи, как в пустыне Сахаре, и что даже опытные путешественники иногда принимали камень за скалу, а куропатку за белого медведя.

Возможно, я еще бы немного прошел в тот день, если бы не сердце. Оно совсем разбушевалось в клетке за ребрами и стало так барахлить, что я осторожно и медленно лег на землю.

Испорченный мотор в двадцать восемь лет… Ну и что? Зато у тебя отличные легкие. Это тоже чего-нибудь да стоит! И вообще лучше думать о том, что у тебя здорово. В самом деле, у меня крепкие руки, и ногой я могу так ударить в живот, что человек полетит с тормозной площадки под колеса. У меня чудесная глотка, прямо медная труба, а не глотка, и я мог бы кричать так громко, что в этой проклятой первобытной тишине было бы слышно за сто верст, если не дальше.

Но я молчал. Я не хотел разжимать зубы, иначе они снова начали бы выбивать чечетку.

Несколько раз я впадал в забытье, и тундра качалась перед моими глазами, и меняла цвет, и солнце то скатывалось с черного неба, то возвращалось на него с громким барабанным боем.

– Вот ты и дошел до оленьих троп, Борис, как тебя там, Шевелев, – сказал я сам себе, когда на небо возвратилось солнце.

– Положим, еще не все потеряно, – ответил я опять же молча. – Еще можно дойти до озера Ямбу-то, и можно встретить чум, и можно добраться с ним до берега Карского моря…

– Черта с два ты доберешься до берега Карского моря, если не заведется мотор…

– А почему бы ему не завестись, например, завтра? И вообще почему это ты скис при первой же неудаче? Или тебе никогда не приходилось попадать в трудный переплет? Помнишь, в сорок восьмом… Ты тогда сдуру бежал из детского дома, связавшись с шайкой грабителей. Тебя поймали на мокром деле, хотя ты только стоял на стреме и свистнул, заметив опасность. Помнишь, было следствие, был суд и главного заводилу пустили в расход, а тебя… Тебя простили, да-да, тебя простили, поверив твоим слезам и твоим словам. Было такое, Борис?

– Ну, было… Но тогда тебе стукнуло всего тринадцать. Чертова дюжина. Ты бегал в седьмой класс и читал «Графа Монте Кристо», сочинение Александра Дюма-отца. А в тринадцать лет, как известно, даже преступников отправляют не в тюрьму, а в колонию. А между ними, сам знаешь, большая разница, черт побери!

– Сейчас тебе двадцать восемь, Борис, и любая статья уголовного кодекса применима к тебе, если ты ее заслужил.

– Заслужил – это не то слово, совсем не то слово. Ты же разбираешься в словесных тонкостях и даже пишешь стихи.

– Ну и пишу! Ну и что!

Я вызывающе посмотрел на небо, с которого скатывалось очередное солнце, хотел вспомнить подходящие моменту строчки, но погрузился во мрак, в небытие.

Так прошел еще день, а может быть, и больше. Я съел несколько Галкиных конфет с ромом и запил их ржавой водой из лужи, причем мне для этого совсем не пришлось вставать, только откинуть руку и зачерпнуть пригоршню… Какая-то серая пичуга рассматривала меня с высоты болотной кочки, когда я лежал тихо, и улетала, едва я шевелился. Я старался лежать тихо даже не потому, что тогда меньше болело сердце. Мне надо было видеть какое-нибудь живое существо, хотя бы серую пичугу неизвестного наименования. У нее был выпуклый, зеленоватый глазик, и она наклоняла голову, когда на меня смотрела.

Я лежал в непросыхаемом, липком поту и время от времени клал на сердце руку и чувствовал, как неравномерно и глухо оно стучало. Сейчас мне было все равно, что со мной случится – найдут меня или не найдут, отправят на Большую землю или не отправят, убьют или оставят в живых…

У меня было слишком много свободного времени, чтобы всерьез поразмыслить над своей судьбой, но мысли почему-то лезли в голову самые пустяковые, не заслуживающие внимания, например, о вейнике, который рос рядом. От малого ветерка он тихо шуршал, будто слышался шум моря или шелест нивы где-то невероятно далеко отсюда, возле Погара, напоминая дни детства, такие же далекие, как и те места. Шум почему-то успокаивал, становилось капельку легче, и я забывался в тяжелом, мутном сне.

…Очнулся я оттого, что на меня кто-то пристально глядел. Я приоткрыл один глаз и увидел, что на корточках сидит Роман с бледным, испуганным лицом и смотрит на меня, как на покойника.

– Это ты, Ром? – Я попробовал приподняться, но не смог и снова упал на спину.

– Ты лежи, лежи, я сейчас… Кофе тебе сварю. Ты хочешь кофе?

Я не отвечал, а Ром все говорил и говорил, как они прочитали мою записку и как ждали меня, а я не шел, как они перепугались и потом все пошли на поиски. Разговаривая, он действительно сварил кофе (значит, прилетал самолет, потому что в лагере не было кофе, только молочная сгущенка) и начал мне вливать его в рот столовой ложкой.

– Обожди, я лучше сам.

Руки у меня дрожали, но я взял горячую, тяжелую кружку и пил маленькими глотками, пока не показалось дно.

Рома словно подменили, так он крутился около меня и совал таблетки биомицина, будто они могли вылечить сердце.

– Видик у тебя действительно того, – Ром покачал головой. – Идти ты можешь?

– Не знаю.

Держась за его руку, я кое-как поднялся, но боль с такой силой ударила меня по сердцу, что я упал.

– Ладно, обождем, – сказал Ром, чтобы меня успокоить. – Нам не к спеху.

– Это не так скоро, как тебе кажется.

– Все равно. – Он вдруг обозлился. – Не бросать же тебя в тундре!

– В конце концов это твое дело. Я не могу тебя заставить сидеть рядом. Неизвестно, сколько дней я проваляюсь.

– Ты псих все-таки, хоть и больной, – сказал Ром миролюбиво. Он помолчал. – А ну-ка, приподнимись… Вот так… Возьми меня за шею… Когда я учился в техникуме, мы по воскресеньям ходили разгружать пароходы в порт. Я очень ловко таскал мешки с сахаром.

– Я не мешок с сахаром, Ром.

– Ты мешок с горьким перцем. Это хуже.

Он все же попытался представить, что я мешок.

– Прорепетируем, – сказал Ром бодро.

Я повис у него на спине, и он ступил, сначала тяжело – я подумал, что мы вот-вот упадем, – но он сделал еще шаг, уже чуть легче, потом еще…

– Вот так и потопаем, – сказал Ром, опуская меня на землю.

– А барахло?

– Оставим пока. Тут неподалеку есть речка. Песок. Сухо. И можно лежать, сколько влезет. Километра три отсюда.

Он опять взвалил меня на спину, и мы пошли.

– Наверное, я потому такой тяжелый, что распух, – я попытался сострить.

– Дурень, от этого у тебя не прибавилось весу, – не понял Ром. – Просто мне непривычно таскать на горбу людей, только мешки.

– Ты привык носить на руках женщин. Например, Галку.

Ром смолчал и только стал дышать немного чаще.

– Ты хочешь, чтобы я тебя свалил в болото? – поинтересовался он наконец.