Текст книги "Один шаг"

Автор книги: Георгий Метельский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

8

К вечеру Игнат не вернулся. Глаша беспокоилась, будто ненароком спрашивала у подружек на ферме, не попадался ли он им на глаза, но подружки только хихикали, мол, не успел на часок отлучиться мужик, а баба уже заохала, заревновала.

Дед Панкрат вообще сморозил чепуху, сказал, что снова бросил ее Игнат, погнался за юбкой или за длинным рублем… А Наташка даже обрадовалась, что нет отца. Прибежала к матери на ферму и начала ласкаться; давненько не примечала за ней такого Глаша.

– Ты с папкой поприветней будь, Наташенька, не чужой он тебе человек, отец…

– Вот еще! – совсем как мать, дернула плечом Наташка. – Что это за отец, который по шесть лет дома не бывает!

– А все ж таки пришел, пристал к берегу, – улыбнулась Глаша.

К девяти часам ей следовало быть у Васи. Урока она, конечно, не выучила («До уроков ли тут!»), вчера опять же прогуляла, а сегодня и вовсе не знала, что делать. Упаси бог, приметит Игнат, беды не оберешься.

Все-таки она рискнула и, спровадив с фермы Наташку, побежала к школе.

– На минутку я к тебе, Вася. – Степановна даже не поздоровалась. – Небось, чув, что у меня в дому?

На лице Василия Дмитрича появилась слабая улыбка.

– Как же, как же… Слухом земля полнится, не то, что Березовка… Поздравляю тебя, Глаша.

Степановна насупилась.

– Рано поздравлять еще…

– Вот как? – Василий Дмитрич удивленно посмотрел ей в лицо. – Что-нибудь случилось? Неприятность?.. Садись, рассказывай.

– Неколи рассаживаться, Вася.

Стоя напротив Василия Дмитрича, она впопыхах, наспех рассказала о том, что произошло вчера вечером.

– Муторно у меня тут, Вася. – Глаша прижала руку к груди. – И как быть – ума не приложу.

Василий Дмитрич помолчал.

– Плохой я в личных делах советчик, Глаша. Особенно, если речь идет о тебе. Только мне так кажется: бросать любимую работу никак нельзя! Уедешь – совесть тебя замучит, вот помяни мое слово.

Глаша вздохнула.

– И я ж так… А с другого боку посмотришь, может, и в той стороне, куда подадимся, тож стоящее дело найдется… Как ты, Вася?

– Возможно… даже наверняка. – Василий Дмитрич задумался. – Но если рассуждать по-твоему, то и мне можно спокойно бросить школу и уехать, ну, скажем, в Закавказье. Там и мандарины растут, да и работа, конечно, найдется… И Федору Агеевичу было б неплохо сменить климат. И наши школьные выпускники тоже не прочь бы разлететься по всей стране. – Василий Дмитрич посмотрел Степановне в глаза. – А как же тогда здесь, в Березовке, Глаша? Что станет с нашим селом, с колхозом, если все вот так снимутся с места, сбегут попросту?.. Я понимаю, если б ехала ты на целину, на большую стройку… А то куда? За «рябчиками»!

– Значит, думаешь, не поддаваться? – Степановна подняла на него усталые глаза.

– Конечно, Глаша! – Василий Дмитрич оживился. – Стой на своем! Ты же крепкая, умная… Попробуй переубедить Игната…

– Его переубедишь… – горько усмехнулась Глаша.

– Ты да не сможешь! – уже почти весело бросил Василий Дмитрич.

– Не тот стал Игнат, Вася…

– Занятий ни в коем случае не оставляй. Экзамен надо сдать на отлично…

– Не до экзаменов теперь! – Степановна безнадежно махнула рукой. – Я и забежала к тебе сказать, что, наверно, не приду больше. Что б не ждал… Может, сама как-нибудь перебьюсь.

Василий Дмитрич помрачнел.

– Поступай, Глаша, как считаешь нужным. Но… Такая хорошая мечта у тебя была, и вдруг все одним ударом… Жалко, очень жалко.

– Ты меня не жалей, – усмехнулась Степановна. – Не люблю, когда меня мужики жалеют.

Возвращалась она почти бегом, не разбирая дороги, лишь бы скорей попасть домой. Вдруг воротился Игнат да спросит, где пропадала до такой поры? Что ответишь?.. Потом пришли в голову другие трудные думы. Прав Вася, зачем ехать? Куда? И деда в приют подкинуть… Кошка уйдет из дома, и то жалко, а тут не кошка – дед!

За этими мыслями Глаша не заметила, как выросла на ее пути Покладчиха.

– Здравствуй, Агафья Степановна, – прогнусавила она, растягивая слова. – А я гляжу с бугра – из учительской кватеры выходишь, ну и подождала, чтоб иттить вместе.

Глаша почувствовала, как от страха и ненависти у нее захолонуло сердце.

– А ну брысь с дороги, сыщица проклятая! – крикнула она в голос. – Да я тебя за такое!..

Покладчиха испуганно шарахнулась в сторону.

– Что ты, милая, разве ж я непотребное тебе что сказала? Посоветовать хотела, как от муженька твой же грех сокрыть. Пособить хотела.

– Помолчи! – крикнула Глаша. – Не нуждаюсь я в твоей подмоге. У самой голова на плечах есть.

Не оборачиваясь, она побежала дальше, подгоняемая гнусавым бормотанием Покладчихи. Будь что будет, только бы скорей домой, к Наташке, к деду…

Игната дома не было.

Не появился он и на второй день, и на третий. В другое время Глаша бы волновалась, не находила себе места, а теперь вроде бы и радовалась этой передышке: боялась грозы.

Она даже раз-другой заглянула в учебник, – привыкла все-таки! – а днем не выдержала и подошла к монтажникам.

Доильная установка уже поднялась во весь рост, расползлась по стойлам прямыми косами молокопроводов. «И все это оставить, кинуть», – опять с горечью подумала Степановна.

А тут еще подлил масла в огонь Клищенко:

– «Крестник» твой, Пестун, совсем сбежал… «Лечиться» в город поехал. – Он перешел на шепот. – Теперь, хочешь не хочешь, на тебя одна надёжа.

– Надёжа ненадежная, – вздохнула Глаша, но Клищенко сделал вид, что не заметил этого.

– Мужик-то как, небось, отдыхает с дороги?

– Куда там, – протянула Степановна. – По делам в город поехал. Сказал, на несколько дней… Это, чтоб я не тревожилась…

– Понятно…

– Поговорили б с ним, Федор Агеевич.

– Непременно, Степановна. С новым человеком всегда интересно поговорить.

Зажав в тиски деталь, Клищенко плавными взмахами касался ее напильником, чуть поддавался корпусом вперед, когда вперед шла рука, и так же легко отступал обратно.

– Давно не слесарил, – сказал Федор Агеевич. – Увижу Пестуна, обязательно поблагодарю.

…Панкрат тую ночь, часом, не у вас ночевал? – спросила Степановна.

– У нас… А что?

– Наболтал, небось, всякой всячины…

Клищенко добродушно усмехнулся.

– С каких это пор Панкрат Романович у тебя болтуном стал?

Глаша так и не поняла, жаловался парторгу дед на Игната или же воздержался по своей стариковской гордости.

9

Она была на ферме, когда туда прибежала соседская девочка Дуня лет десяти. Дуню всегда посылал дед Панкрат, если случалось что-либо очень спешное.

– Никак за мной, – растревожилась в предчувствии Степановна.

Так и оказалось.

– Тетя Глаша, – залепетала девочка запыхавшись. – Дедушка велели вам быстро домой идти… Дядя Игнат стекла в хате побили… Дуже злой приехали. И Покладчиха там, и Пестун.

Степановна побледнела.

– Я отлучусь, Федор Агеевич, – сказала она тихо.

– Ну, ну, иди. – Клищенко посмотрел на нее. – Может, вместе?

– Не надо, Агеевич… Одна справлюсь…

– Ну, ну.

Кашляя сильнее обычного, парторг стал торопливо складывать инструменты.

Глаша сперва шла, потом не выдержала и побежала. Побежала и Дуня. Она на несколько шагов обогнала ее и так все время держалась впереди, то и дело жалостливо и с интересом оглядываясь и улыбаясь Глаше ободряющей, слабой улыбкой.

Еще издали Степановна увидела возле своей избы, на другой стороне улицы, небольшую толпу зевак, с интересом глазевших на выбитые окна. Оттуда доносился плач Наташки, визгливый фальцет деда и заглушающий все это наглый голос Игната.

– Да я тебя, лапотника, за такое…

Глаша перешла с бега на быстрый шаг – пусть никто не думает, что она испугалась, – поправила растрепавшиеся волосы и, не глядя на зевак, рванула на себя калитку.

– А ну ударь! – Степановна увидела, как дед Панкрат бочком подскочил к Игнату и дернул рукой ворот своей рубахи.

Игнат зашелся пьяным, противным смехом.

– Да я на тебя только плюну, так ты сразу у бога на том свете очутишься. От плевка. Понял, лапотник? – Он сгреб в кулак дедову рубаху.

– Не смей деда бить! – крикнула с ходу Глаша.

Игнат недоуменно остановился, отвел от Панкрата тусклые глаза и увидел жену.

– А, явилась… законная.

Он сразу потерял всякий интерес к деду, оттолкнул его плечом и угрожающе двинулся к Глаше.

– Где по ночам шляешься, сука?! К учителю спать ходишь? – Игнат замысловато выругался и наотмашь ударил Глашу.

– Делай раз! – одобрительно рявкнул Пестун.

Глаша не вскрикнула, не заплакала, только пошатнулась и закрыла от стыда лицо ладонями.

– Не тронь мою мамку! Слышишь? – чужим голосом крикнула Наташка, но отец не удостоил ее и взглядом.

Искаженное брезгливой гримасой красивое лицо Игната стало безобразным. На минуту он смолк, и в наступившей напряженной тишине было слышно лишь его тяжелое дыхание да чавканье Пестуна, наклонившего над столом отяжелевшую голову.

– Люди! – крикнула Наташка, бросаясь к окну. – Лю-ди!..

– Есть люди! – донеслось со двора.

– Покорись, Наташенька, покорись… – закатила на лоб маленькие глазки Покладчиха. – Не бьет папка мамку – учит…

– Именно! Учу! – подхватил понравившееся слово Игнат.

Он замахнулся опять, но в этот момент раздался громкий оклик Клищенки:

– Стой! Стрелять буду!

Игнат, вздрогнув, быстро опустил руку.

– Привычка – великое дело, – усмехнулся парторг. – Условный рефлекс… Так, Заруба?

Увидев перед собой безоружного, болезненного на вид человека, Игнат рассвирепел.

– Это что еще за тварь дохлая?! – Он исподлобья, по-бычьи посмотрел на парторга. – Тож ухажор?

Глаша медленно отняла от лица руки.

– А твое какое дело? – Тяжело дыша, она сделала шаг навстречу мужу, и тот неожиданно отступил, попятился. – Я у тебя спрашивала, где ты пропадал шесть годов, с кем крутил?

– Мужнин грех за порогом остается, а жена все домой несет, – покачала головой Покладчиха, но Глаша не услышала ее.

– Без слова приняла… Живи, работай…

– Вот и плохо, Агафья Степановна, что без слова, – перебил Клищенко. – Хотя, видать, и простила ты мужу, а спросить все ж следовало: «…Где был, чем занимался это время…»

– Ишь, советчик нашелся… Да ты кто такой есть, интересуюсь? – перешел в наступление Игнат.

– Парторг это, Клищенко, – угодливо шепнула Покладчиха.

– Федор Агеевич, – добавил Пестун, с пьяным интересом рассматривая парторга.

– А-а. Так сказать, партейное руководство, – насмешливо протянул Игнат. – Наставник! Народная совесть!.. Ну, ну, наставляй, вправляй мозги! – распаляясь больше и больше, он теперь обрушивал всю злобу на Клищенку. – Допрашивай! Имя! Отчество! Фамилие! Год рождения! Откуда заявился!

– Положим, откуда вы заявились, известно, – перебил Игната Клищенко.

– На арапа, парторг, берешь! Не выйдет!

– Письмо в партбюро пришло из Минусинского района… Может, слышали такой? – Федор Агеевич в упор посмотрел на Игната.

Игнат грохнул кулаком по столу.

– И тут нашли, сволочи!.. Ну и что? – Он выкрикивал, срывая голос. – Ну и получил четыре года! Ну и отсидел! Ну и выпустили досрочно! Так что ж мне, опосля дальнейшей жизни не будет?!

– Как раз о вашей дальнейшей жизни идет речь в письме… Начальник тюрьмы…

– Знаю… Гадина продажная!

– …начальник тюрьмы просит помочь вам трудоустроиться. Наладить разрушенную семейную жизнь… Правда, в письме вашей женой названа другая женщина – Галина Петровна Северцева.

Игнат смолчал.

Пока шла эта словесная перепалка, Глаша, как приговоренная, смотрела в землю. Все прислушивалась, все ждала она, что вот перебьет Игнат парторга, вот крикнет во весь свой зычный голос: «Брехня!», «Ни одного слова правды в этом письме нема!» Но Игнат лишь копил злость и не делал никакой попытки оправдаться.

– Так как же так, Игнат? – подняла на него глаза Глаша. Все было в ее взгляде – страх, испуг, боль, затаенная надежда. – Как же так, Игнат?

– А вот так! Как слышишь! – скривил рот Игнат. – Наверно, в письмеце и про это отписано.

– Нет, про это не отписано. Даже не сказано, где вы обзавелись второй семьей.

– И на том спасибочки… – Игнат, ломаясь, расшаркался перед парторгом.

– Напрасно кривляетесь, Заруба. Письмо как раз теплое, проникнутое заботой о человеке…

– Да на черта мне эта ваша слюнтявая забота! – Игнат зло сплюнул. – Мне рублики надобны, да чтоб побольше… Пониме? – Для убедительности он потер пальцем о пальцы.

– Вот и устраивайтесь. Работа найдется.

Игнат деланно расхохотался. – В личные шоферы к партейному вождю? На «Волгу»?

– Нет, Заруба, на самосвал. И возить не парторга, а доски, – Клищенко выделил это слово, – кирпич, зерно, картошку, навоз…

– Буде! – прервал его Игнат. – Поговорили трошки и хватит. Нечего мне тут шарики вкручивать!.. Я, может, отдыхнуть желаю. С законной женой с глазу на глаз потолковать. – Он многозначительно подбросил собственный кулак, словно гирю.

– А вот это и не позволим! – повысил голос Клищенко.

– Глашка меня ударила, теперь муж ее бить будет… Порядок! – с удовлетворением сказал Пестун. – И я буду… – Он попытался встать, но не сумел и снова плюхнулся на скамейку.

– Жену не бить и милу не быть, – с кроткой улыбкой вздохнула Покладчиха.

Клищенко возмутился:

– Помолчали б лучше!

– Постой, Агеевич. – Глаша не заметила, как назвала парторга на «ты». – Дай мне слово держать… Никакая я тебе, Игнат, не жена больше. Перед всем народом кажу – не жена. – Глаша с трудом выговаривала эти трудные, мучительные слова. – Нехай уходит, видеть его не хочу. Человека ждала, мужа, батьку для Наташки… А кто явился? Зверь! Не надо мне зверя в дому… Уходи!

– Ясно! – Игнат нервно провел рукой по подбородку. – Гонишь, значит? От родной дочки отрываешь?

– Да не хочу я с арестантом. – Наташка вцепилась в руку матери. – Будем без него жить, как жили!

– Ясно! – повторил Игнат, от злости не находя других слов.

– А все учитель – греховодник, – притворно вздохнула Покладчиха. – Да сама Агафья Степановна, сказать по правде, тоже не без вины. – Она повернулась к парторгу. – Вот я женщина беспартийная, верующая, а все-таки правду тебе хочу в глаза сказать. Неладно получается, Федор Агеевич! Заявленийце у тебя лежит про Глашку. Разобрать давно пора. А ты под сукно прячешь, покрываешь распутницу… Прости ей, господи, прегрешения вольные и невольные…

– А это, между прочим, не ваше дело, – сухо ответил Клищенко.

– Как же это так – не наше? – Вымеобразная физиономия Покладчихи выразила крайнее удивление. – Не к лицу это тебе, не к лицу…

– Нельзя так про парторга. Парторг – личность не-по-гре-шимая! – с издевкой сказал Игнат. Он снял с гвоздя свой рюкзачок, который так и не развязывал ни разу после приезда.

Покладчиха заволновалась.

– Куда ж пойдете, Игнатий Григорьевич?

– Найду, где приколоться. Места хватит.

– Истинно так. А то и к нам милости просим. И шкварка и чарка для хорошего человека найдется. И перина пуховая…

Игнат задержался у порога и метнул на Степановну злой, тяжелый взгляд.

– С тобой, Глашка, мы еще сустренимся!

– Не боюсь я тебя теперича, Игнат. – Голос Глаши звучал спокойно, почти равнодушно. – Вот и на столечко не боюсь. Был во мне страх, да перегорел в пепел.

Игнат вышел. За ним тяжело, как перегруженная баржа, поплыла Покладчиха.

– Эй, вы! Дружка забыли! – крикнул вдогонку Клищенко, но ни Игнат, ни Покладчиха даже не обернулись.

Парторг взял Пестуна за шиворот и, толкая перед собой, вывел на улицу.

«Прощай, любимый город, уходим завтра в море…» – еле ворочая языком, запел Володька.

– Ну, вот и проводили гостей, – сказал Клищенко возвратившись.

– Проводили… – невесело согласилась Степановна.

– Я так рада, так рада… – Наташка прошлась фокстротным шагом по усеянному осколками полу.

– Ты, часом, не знаешь, Агеевич, за что он сидел?

– Знаю, Глаша… Насмерть сшиб старика машиной и не остановился. Вез ворованные доски.

– Страсти-то какие! – охнул дед Панкрат.

– Да, наломал дров, – протянул Клищенко. – Насчет стекла я записку дам. Пусть Наташа к Петру Ивановичу на склад сходит. А пока хоть ставни на ночь закрой. Мало чего этому дураку придет в пьяную голову!

…Три дня Игнат жил у Покладчихи, пьянствовал, вечерами ходил с дружками по селу, горланил песни, но в драку не лез, не зарывался и ни к кому не приставал.

А на четвертую ночь в двери к Глаше неистово забарабанила школьная сторожиха бабка Степанида.

– Встань, Глаша! Чуешь, встань!.. Василия Дмитриевича нашего ножом в спину…

Степановна обомлела, зажала рукой рот, чтобы не закричать в голос. Одеревеневшие руки никак не попадали в рукава.

– Ты куда? – спросонок, в пустой след спросил дед Панкрат. – Чи не Красавка телится?

Рассвет уже обозначился на чистом небе белесой, длинной полосой, и на фоне этого меняющего цвет и ширящегося пятна четко выделялись гребни еще охваченных темнотой крыш. Быстро светало. Солнцу не было никакого дела до того, что, может быть, убили учителя физики Василия Дмитрича, что бежит онемевшая от горя Глаша… Оно вставало, выползало из-за горизонта, подсвечивая своим огненным, расплавленным краем верхушки верб и телевизионные антенны, примостившиеся на высоченных, тонких шестах. Когда Глаша подбежала к школе, свет из обращенных к востоку окон резко ударил ей в глаза.

Возле знакомого домика стояла карета скорой помощи. Не густо толпился народ, прохаживался милиционер, а на крылечке, особняком, заглядывали в пустоту коридора Анатолий Иванович и Клищенко.

Завидев бегущую Степановну, люди переглянулись, зашептались между собой и дали ей дорогу, расступились.

– Нельзя туда, Глаша… – остановил ее Федор Агеевич.

– Живой? – Степановна выдохнула это слово и зашаталась.

– Без памяти, – шепотом ответил Клищенко. – Игната не видела?

Глаша не сразу поняла, что у нее спрашивают.

– Чего? Не… не бачила…

– Не найдут нигде.

– Думаете, он? – Глаша болезненно поморщилась.

– Точных улик пока нету. Однако сама знаешь…

– Вот тут, на крыльце его, Василия Дмитрича, – сказал председатель. – Ох, и беда ж! Следствие, само собой, начнется, вызовы в район, в прокуратуру… Хлопот не оберешься.

– Да разве в этом дело, Анатолий Иванович! – с укором сказал парторг.

– Да это я так, к слову…

– Из-за меня, непутевой, все это…

– Тише… Несут, кажется.

Высокий больничный доктор в коротеньком, не по росту, халате и шапочке распахнул дверь дома, чтобы пропустить санитара и сестру. Глаша зажмурилась, потом раскрыла глаза и подалась всем телом вперед. Вася лежал на носилках, без кровинки в лице, неподвижный, с заострившимися чертами.

– Ну как, Петр Андреевич? – Клищенко зашагал рядом с доктором.

Доктор молчал.

– Плохо, значит?

– Очень большая потеря крови, – уклончиво ответил доктор. – Будем бороться…

Василий Дмитрич умер в сельской больнице на следующий день утром.

Перед смертью он очнулся и увидел в тумане склонившегося над ним врача, Глашу («Кажется, она плачет? Зачем?») и незнакомого молодого человека в очках.

– Разрешите? – обратился к доктору незнакомый человек.

Петр Андреевич молча кивнул головой.

Человек в очках наклонился к уху Василия Дмитрича.

– Один вопрос. – Его голос в наполненной тишиной палате прозвучал, как выстрел. – Кто вас ударил ножом?

Василий Дмитрич скорее почувствовал, чем увидел, как вздрогнула, ссутулилась Глаша.

– Я… не узнал… этого… человека… – чуть слышно ответил Василий Дмитрич.

10

Минул месяц. Все эти тридцать дней жизнь в «Ленинском призыве» текла своим чередом, будто и не лежал на сельском кладбище под березкой учитель физики, добрый человек Василий Дмитрич, будто усатый каменщик Павлович не выбил на надгробной плите две даты: 1926–1963.

Теперь, когда на Степановну обрушилось сразу столько бед, ее уже не осуждали, не судили, – ее жалели. Жалость была всеобщей и всепрощающей. Раньше из-за своего строптивого характера Глаша, наверное, обозлилась бы на тех, что ее жалел, теперь же она их просто не замечала. Люди приходили к ней домой, начинали тараторить, молоть всякую чепуху, пытаясь развеселить хозяйку. Другие, напротив, сидели молча, вздыхали и охали. Глаша оставалась равнодушной.

Пришла как-то и Покладчиха, напуганная тем, что именно из ее хаты сбежал, как в воду канул, Игнат.

– Ты уж прости меня, грешницу, Агафья Степановна… Бес попутал.

– Да что мне прощать тебя, глупую.

Степановна не предложила гостье ни пройти, ни сесть, так и стояла та в дверях, смиренно опустив глаза долу.

– Истину глаголешь, Агафья Степановна – совсем дурная я… Дочка Ксения науськивала. Заявления на тебя писать заставляла.

…Эти заявления лежали у парторга в сейфе. Возможно, Клищенко еще бы долго не вспоминал о них, если бы сегодня утром не позвонили из райкома.

– Послушайте, Федор Агеевич! – услышал Клищенко голос первого секретаря. – Что у вас там с дояркой Сахновой? Давно лежат у меня две кляузы на нее. «Морально-бытовое разложение» и так далее. До сих пор я знал Сахнову, как отличную работницу, коммунистку, и вот на тебе! Разберитесь, пожалуйста.

И секретарь положил трубку.

Федор Агеевич достал из несгораемого шкафа два тетрадочных листа, закурил и пошел к председателю.

– Вот полюбуйся. Давно хотел показать, да запамятовал.

– Ну, ну… – Анатолий Иванович вынул из футляра очки. Читал он медленно, вдумываясь в каждое слово.

– Что ж ты меня раньше не ознакомил, Федор Агеевич? – В голосе председателя слышалась явная досада.

– Говорю, забыл.

– Как это забыл? Ведь тут, – Анатолий Иванович похлопал по написанному кончиками пальцев, – черным по белому – «копия райкому партии». А ты забыл… Что делать будем?

– Не догадываешься? – Клищенко зажег спичку и поднес ее к бумажке.

– Ты с ума сошел! – испугался председатель. – Ведь документ! Бумага!

– Того и палю, что бумага. Ежели б железо, под паровой молот пришлось бы подкладывать. А так одна спичка – и нет кляузы. Зола!

– Думаешь, сплетня?

Клищенко не ответил. Он случайно посмотрел в окошко и увидел Глашу.

– Легка на помин… Куда это она?

– Кто? – Председатель тоже взглянул в окно. – А… Степановна… Ко мне. Вызывал на одиннадцать. – Анатолий Иванович скосил глаза на стенные часы. – Без трех минут. Точная женщина!.. – Он обернулся к парторгу. – Хочу еще разок насчет фермы Сахнову проагитировать. Заместо Володьки. А то ведь беда получается, провал!.. Который раз, Агеевич, твержу тебе «Провал!», а ты хоть бы что… Может, без экзамена ее, как передовую доярку района, допустят? Попрактикуется в «Волне революции», и все… Не обязательно ей этот закон Ома знать… Как думаешь?

Клищенко спрятал улыбку. У него вообще была способность улыбаться как бы про себя, незаметно. Услышав Глашины шаги, он поднялся и раскрыл дверь.

– Заходи, Агафья Степановна… Как раз о тебе говорили.

– Плохое ли? Хорошее? – Глаша поздоровалась.

– Ну кто же про такую точную женщину плохое скажет, Агафья Степановна? – с шутливым укором спросил Клищенко.

Глаша помрачнела.

– Вы, Федор Агеевич, лучше меня знаете, кто скажет.

– А-а, анонимки вспомнила!.. Жаль, чуток раньше не пришла… Сжег я их, Глаша. Видишь, пепел еще дышит.

– Покладчиха писала… Вчерась ко мне приходила. Лизалась… Казала – бес попутал, вот и набрехала.

Анатолий Иванович оживился.

– Чтоб она, ежели в райкоме спросят, не отказалась. – Он перевел взгляд с парторга на Глашу. – Выходит, Степановна, теперь можно документально подтвердить – напраслину возвели на тебя тогда! Правильно?

– Ах, Анатолий Иванович, Анатолий Иванович… – покачала головой Глаша. – И как вам не совестно…

– Ну, ну… Не обижайся… Можешь не отвечать.

– Нет, уж дозвольте ответить! – Она уставилась глазами на пепел и, пока говорила, смотрела только туда. – Ничего, Анатолий Иванович, у нас с Васей не было. Ни на столечко! – Глаша подняла кверху мизинец. – Учиться я к нему бегала, на мастера механической дойки. Физику он мне втолковывал, этот самый закон Ома, что вы надысь поминали. По программе проходили, честь по чести. Опыты делали… Вот Агеевич не дадут сбрехать…

Председатель слушал Степановну, и подвижное, в веснушках его лицо трижды меняло свое выражение. Сначала оно было скучающим, как в тех случаях, когда Анатолий Иванович намеревался выговаривать кому-либо. Потом скука уступила место удивлению, даже некоторой растерянности, растерянность – откровенному и искреннему интересу.

– Ну и удивила Сахнова! Вот не ожидал! Вот молодчина! – От души радуясь, он то и дело переводил взгляд с Клищенки на Глашу и с Глаши на Клищенку. – Так ты, Степановна, выходит, сможешь и экзамен сдать? Так я тебя понял?

Глаша засмущалась.

– Не ведаю, Анатолий Иванович, что и ответить… Попробую…

Когда Клищенко вместе с Глашей уходили из кабинета, председатель потешно погрозил ему кулаком.

– С тобой, Агеевич, у нас еще особый разговор будет!

Через две недели Глаша сдала экзамен на мастера механической дойки.

В тот вечер, стараясь не попадаться никому на глаза, она долго ходила одна по зарослям пряно пахнущей, душной конопли, а потом как-то безотчетно, не думая, куда идет, пришла на кладбище. У Васиной могилы виднелась чья-то фигура. В первый момент Степановна хотела поворотить назад, но присмотрелась и узнала Клищенку.

– Это ты, Агеевич…

Она положила на зеленый холмик несколько полевых колокольчиков.

– Эх, Вася, Вася… – вздохнула Глаша. – Спасибо тебе…

Клищенко тихонько дотронулся до ее руки.

– Соромно признаться, Агеевич… Вот стою я тут, у могилки, а мне и горько и радостно разом. Горько, что нема рядом Васи, а радостно, что экзамен сдала, что перед Игнатом на колени не упала…

– Из города звонили: поймали Игната… В Воркуте, – не глядя на Степановну, сказал Клищенко.

Глаша долго молчала, будто не слышала ничего.

– Судить у нас будут? – спросила она глухо.

– Наверное.

– А коли?

– Точно не знаю… Как следствие.

– Наташку надобно кудысь на тое время отправить.

– В Воронеж можно. Там у меня сродственники… Да ты знаешь их…

Домой они возвращались молча. Был субботний день, и из клуба на все село, на весь необъятный простор гремела радиола.

– На танцы б сходила, – неожиданно посоветовал Клищенко.

– Придумаешь же, Агеевич! До танцев мне как раз!

Клищенко повременил, потом сказал задумчиво:

– Жизнь, Степановна, тем и велика, что не дает долго хозяйничать в человеке горю.