Текст книги "Один шаг"
Автор книги: Георгий Метельский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)
6
Остаться без внимания такое небывалое происшествие, конечно, не могло. Осложнялось оно двумя обстоятельствами: тем, что произошло на рабочем месте и в рабочее время, а также тем, что баба побила мужика.
Пестун после этого притворялся больным, сидел со стыда дома, пил, грозился свести Степановну со света, а когда пришел к нему председатель, заявил категорически, что пока Глаша Сахнова не попросит у него прощения, монтировать установку он не станет.
Степановна же ответила Анатолию Ивановичу, что никакой вины за собой не чувствует, виноват крутом Пестун, хоть каменщика Павловича, хоть кого хочешь спроси об этом, все подтвердят, а потому не только просить прощения, но и разговаривать с таким нахальником, как Пестун, она не намерена.
Анатолий Иванович раскипятился, накричал в сердцах, что Степановна так нарочно поступает, чтобы сорвать монтаж доильной установки. Услышав такое, Глаша чуть не заплакала от незаслуженной обиды и ответила, что даже стыдно так говорить коммунисту, будто Анатолий Иванович знает ее, Глашу, первый год. Председатель сразу отошел, забил отбой и признался, что погорячился в споре, однако на прощание высказался в том духе, что не знает, кто там виноват – она или Володька Пестун, но видит воочию, что от такой междоусобицы страдает дело.
Еще не остыв, он пошел с фермы прямо в правление, бросил в кабинете портфель и заторопился в маленькую каморку с надписью на дверях «Секретарь колхозной парторганизации».
– Неладно получается, Федор Агеевич, – сказал председатель усаживаясь. – Еще до района дойдет.
Парторг поднял голову. – Ты о чем?
– Да об Сахновой Глаше. Не нравится мне все это.
– Сказать откровенно, мне тоже не нравится…
– Вот, вот.
– …Не нравится, что людей хороших не бережем.
Председатель вскинул на Клищенку маленькие, острые глаза.
– Ты это о ком, Федор Агеевич?
– Да о той самой Сахновой Глаше. – Парторг закашлялся, поспешно, просыпая махорку, скрутил папиросу и затянулся. – Не по-партийному наступаем с ней.
– Как это не по-партийному, что-то я в голову не возьму?
– Да очень просто. Слухам разным дорогу даем. Не пресекаем в корне.
– Ты имеешь в виду?.. – председатель повертел перед лицом растопыренными пальцами.
Клищенко кивнул головой. – Именно.
– Ну, тут, знаешь, сам черт ногу сломит, – поморщился Анатолий Иванович. – Личные отношения – дело темное, туманное.
– Ты знаешь, почему драка началась?
– Слыхал немного.
– Пестун оскорбил Степановну, высказал грязные предположения…
– А может, и не без оснований. Что тогда, Федор Агеевич? – председатель усмехнулся.
– Все равно оскорблять человека, да еще такого, как Степановна, никто и никому права не давал.
– Не слишком ли мы со Степановной носимся, Федор Агеевич? Как бы не зазналась?
– А мне кажется, Анатолий Иванович, не слишком ли мы с Пестуном носимся? Незаменимый специалист… Мастер на все руки!.. И прощаем ему поэтому пьянство, – Клищенко начал загибать пальцы на руке, – нечистоплотность в быту, нарушения колхозной дисциплины… Вот и теперь, не вышел на работу Пестун, а ему хоть бы что, как с гуся вода. Больше того, сам председатель идет к прогульщику домой уговаривать, мол, так и так, окажите услугу, дорогой Владимир… как его там по батюшке, выйдите на работу, а то на вас весь мир держится…
– Ну, тут уж ты хватил, Федор Агеевич! – председатель обиженно развел руками. – Другим порядком с Пестуном речь шла.
– Вот видишь, – улыбнулся Клищенко, – а мне люди передавали в таких словах… Слухи, они, понимаешь ли, тварь ползучая, дай им волю – из родного отца телеграфный столб сделают.
– Ишь ты, как закрутил, – хмыкнул Анатолий Иванович. – Однако слухи слухами, а с монтажом что-то предпринимать надобно: или договариваться с Пестуном, хочешь ты этого или не хочешь, – председатель выделил голосом последние слова, – или искать другого механика… А где искать?
Оба замолчали. Анатолий Иванович расстегивал, а потом снова застегивал верхнюю пуговицу на кителе, Клищенко же чертил на бумаге многоугольники, пристраивал один к другому, пока не исчеркал всю страницу.
– Придется, наверное, мне молодость вспомнить, – сказал он.
Председатель нацелил на собеседника сторожкое ухо.
– Я, видишь ли, механиком на оборонном заводе в войну работал.
– Не знал, не знал. Что ж ты скрываешь таланты?
– Сложные турбины собирали… Неужто с доильной установкой не справлюсь? Как думаешь, Анатолий Иванович?
Председатель повеселел.
– Что за вопрос, ежели с фронтовой закалкой!.. Только давай, Федор Агеевич, того… – он поднял руку ладошкой, – подождем малость, может, остепенится Володька… Потому, ежели не одумается, надо ж выводы делать, так?
– Конечно.
– То-то и оно. А как ни говори, жалко. Специалиста потеряем. И в моторах разбирается, и электропроводку по всем техническим правилам устроить может…
Федор Агеевич Клищенко секретарствовал в «Ленинском призыве» без малого четыре года. До этого он много лет работал в районном центре мастером на пенькозаводе. Там он и схватил хронический катар легких, а с ним и кашель, который не давал покоя ни днем ни ночью.
Когда в райкоме партии назвали его кандидатуру в числе других, рекомендуемых для работы в селе, Клищенко не отбояривался, как некоторые, и не бил себя в грудь, заявляя, что не может отличить корову от репы, а легко согласился, выбрал подшефный пенькозаводу, а потому знакомый «Ленинский призыв» и, не долго думая, перевез туда всю семью.
Семейство у него было большое – жена, теща, семеро детей, племянница-сирота, взятая на воспитание, не считая других родственников, которые часто навещали хлебосольного хозяина. Гостили главным образом воронежцы, родичи жены, приезжали в маленький городок в отпуск, а с той поры, как перебрались Клищенки в село, стали к тому же присылать ребят на все лето. Федор Агеевич встречал гостей в городе на вокзале, надсадно кашлял, махал обеими руками в знак приветствия и того, что из-за кашля не может выговорить ни слова, а накашлявшись вдоволь, улыбался, вытирал выступившие слезы, хватал детей крепкими руками и сажал в кузов колхозного грузовика.
Дом его, построенный на две половины, был всегда полон своего и чужого народа, дверь в этом доме все время хлопала – то носились взад и вперед дети, то шли погостевать знакомые. Очень быстро Федор Агеевич перезнакомился и передружился со многими своими односельчанами, сам навещал их при случае, а те тоже не оставались в долгу.
Вчера вечером заходил к парторгу каменщик Иван Павлович, «чтобы внести ясность» и рассказать «как случилось дело». Сегодня утром Федору Агеевичу снова напомнили о Степановне, но уже совсем по-иному: подбросили в кабинет анонимное заявление, в котором требовали срочно поставить на партбюро вопрос о «бытовом разложении доярки Сахновой Г. С.».
Клищенко и раньше слышал, что Степановна зачастила к учителю физики Василию Дмитричу, но значения этому не придавал. Что тут плохого, а тем более особенного, ну, посидели, поговорили о том, о сем два хороших человека. Но когда в разговорах стали подчеркивать, что Степановна – брошенная мужем, а у Василия Дмитрича жена в длительном отъезде, Клищенко насторожился, потому что угадал в этом рождение сплетни.
Потом произошел этот неприятный случай с Пестуном, и вот сегодня на столе у парторга появилось оставленное кем-то заявление против Степановны. Клищенко ничего не сказал об этом Анатолию Ивановичу, а решил сначала разобраться сам, что к чему, и первым делом поговорить с Глашей. Он запер бумаги в сейф и, тихонько покашливая, пошел в сторону Глашиной избы: по его расчетам, Степановна сейчас как раз должна быть дома.
Стертая надпись на воротах выделялась белым пятном, Федор Агеевич заметил его, но размышлять над тем, что оно означает, не стал, а легонько стукнул в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел в сени.
– Живой кто есть? – громко спросил Клищенко.
Живым оказался дед Панкрат.
– А, Агеевич!.. Проходь, гостем будешь, – обрадовался дед. Он отложил в сторону недовитую веревку и первым протянул парторгу руку.
– Я, Панкрат Романович, к внучке твоей, – сказал Клищенко.
– В дому, в дому Глаша. На огороде копается… Тебе позвать?
– Не беспокойся, я сам.
Он вышел во двор, но Степановна еще раньше заметила его и уже торопилась стежкой навстречу.
– Что ж в дому не подождали, Федор Агеевич? Заходьте, – сказала Глаша. – Руки-то у меня грязные, гряды полола.
– Земля не грязь, Агафья Степановна… Здравствуй. – Он пожал ей руку. – Может, мы в садочке посидим, а? Погода уж больно хороша, под крышу и забираться не охота.
– Как вам сподручней…
Они пошли в садик по ту сторону избы и сели на скамейку.
– Выговаривать, небось, будете? – Глаша невесело усмехнулась и посмотрела Клищенке в глаза.
– Разве вину за собой чувствуешь? – Клищенко встретился со Степановной взглядом.
– Со стороны, Федор Агеевич, человека всегда видать ясней, согрешил он или нет.
– Это смотря по тому, какими глазами на человека глядеть: добрыми или же злыми, завистливыми аль доверчивыми, умными или пустыми.
– А вы какими на меня нонче глядите?
– Карими, – рассмеялся Клищенко. – Однако не будем сейчас о глазах распространяться, не за тем пришел.
– Догадываюсь, что не за тем.
Степановна вздохнула. На душе у нее было тоскливо, как бывает в ожидании чего-то, хоть и неизвестного, но заведомо плохого.
– С чего бы тут начать? – вслух подумал Клищенко.
– Вы, Федор Агеевич, не подбирайте мягких слов, я баба крепкая, выдюжу.
Клищенко смерил ее добродушным, оценивающим взглядом.
– И то верно.
Говорили они не скоро. Сначала скамеечка была в тени, потом на нее упало солнце, потом солнце переместилось еще левее, и тень соседней яблони снова легла на скамейку. Клищенко свертывал цигарки, дымил, кашлял, иногда вставлял слово-другое, а всего больше слушал.
– Теперь вы знаете, Федор Агеевич, чего я бегаю к Васе, чем там занимаюсь. Никому не признавалась, от деда, от дочки хоронилась, а вам взяла да и рассказала.
Клищенко покачал головой.
– Ах ты, Глаша, Глаша, хороший ты человек. Только одного я в толк не возьму, зачем тебе надо было этот маскарад устраивать, в жмурки играть?
– Вот и Вася так само. – Степановна подхватилась со скамейки. – Да соромно мне было, понимаете! Дочка в десятый класс переходит, а я за пятый учу. Закон Ома… Думала, не одолею…
– А как же дед твой Панкрат в сорок годов грамоте учился?
Глаша махнула рукой. – Так то ж дед! И когда это было? При царе Горохе…
– Что ж… – Федор Агеевич сделал заговорщицкие глаза. – Взвалю на плечи еще одну тайну. А насчет анонимки, не беспокойся. Разберемся.
– Спасибо вам, Федор Агеевич.
Глаша разрумянилась, повеселела, будто гору стряхнула с плеч.
– И зачем мне, Агеевич, отбивать Васю, когда ко мне мой Игнат скоро явится. Письмецо получила.
Она достала из-за пазухи уже порядком помятый конверт и протянула Клищенке:
– Почитайте, ежели интерес имеете.
– Ну, раз доверяешь… – улыбнулся Федор Агеевич.
Он пробежал глазами письмо, повертел в руках конверт и задумчиво вернул его Глаше.
– Отыскался, значит, след… Это хорошо.
– Уж так хорошо, что лучше и некуда, – сияя улыбкой, сказала Степановна. – Может, закусите, обед готов. А то разговорами сыт не будешь.
– Благодарствую, Степановна. Дома семейство ждет, одиннадцать – одного. Без меня, знаешь ли, за стол не садятся. – Он улыбнулся, представив свою проголодавшуюся ораву. – Панкрату Романовичу кланяйся, скажи, чтоб заходил.
– Скажу, Агеевич.
Она вышла за калитку проводить Клищенку, стояла, смотрела вслед и слушала, как удалялся по улице кашель.
7
Игнат приехал в Березовку на рассвете.
Случается же такое! Мечтая все последние дни, Глаша именно так представляла себе его приезд. Игнат соскочил с попутного грузовика, наспех пожал руку шоферу и, вскинув на плечо самодельный, из мешка, тощий рюкзак, пошел прямиком к Глашиной хате. Ноги Игнат ставил твердо, уверенно, смотрел дерзко, будто и не пропадал на стороне шесть долгих лет, а лишь отлучился на недельку другую и вот теперь воротился.
То ли крепко верила в приезд мужа Глаша, то ли по какой случайности, только в то утро стояла она у окошка и глядела на дорогу. Еще пылил вдалеке грузовик, еще только начал притормаживать, а Глашино сердце уже почуяло, забилось, точно синица в руке птицелова.
Первое мгновение она стояла неподвижно, смотрела во все глаза, как шел к хате Игнат, и лишь когда брякнула клямка, опомнилась и, как была в одной рубахе, так и бросилась за дверь навстречу.
Игнат вздрогнул, но не замедлил шага.
– Ну, принимай мужа! – с наигрышем крикнул он, оглядывая Степановну.
Глаша не заметила ни нарочитой грубости, с которой было это сказано, ни настороженных глаз, смотревших на нее с опаской. Она слышала только его голос, видела только его лицо, упрямое и дерзкое, его крепкую, складную фигуру, его руки, которые он раскрыл, чтобы подхватить ее, обомлевшую и обессилившую от счастья. Все простила она Игнату в эту минуту – его измену, свой позор, одиночество, только за одно то, что он вернулся.
Дед Панкрат встретил заблудшего родича без особой радости, в ответ на приветствие протянул торчком руку, но быстро отнял ее, будто ожегся.
– Где ж гулял стольки годов? – не скрывая неприязни, спросил он Игната.
– По разным местам судьба бросала, Панкрат Романович, – миролюбиво ответил Игнат.
– Так, видать, бросало, что и паморки отшибло, забыл, где жонка с дочкой находятся.
– Да что уж старое поминать, деду, – укоризненно сказала Степановна, по-прежнему сияя от радости. – Сходил бы лучше к Ивановне, нехай Дуньку на ферму пошлет сказать, что запозднюсь я нонче.
– Ладно, – проворчал дед Панкрат, – сбегаю. – Кряхтя, он слез с печи и прошаркал ногами к двери. – А вы тут потише, Наташку разбудите.
– Что ж это я, совсем захмелел от встречи с законной супругой, – рассмеялся коротеньким смешком Игнат. – Дочка-то где?
– Спит, должно… – Глаша заулыбалась и глянула на ситцевый полог, за которым стояла Наташкина кровать. – В десятый перейшла…
– Ух ты, в десятый! – Он чуть отодвинул занавеску и вдруг встретился взглядом с дочкой. Но в тот же миг Наташка закрыла глаза и отвернулась.
Игнат нахмурился.
– Что ж это такое? Отца родного признавать не хочет! – Он со злостью сгреб в горсть полог так, что затрещала материя. – А ну-ка, вставай!
Глаша испугалась.
– Не надо так, Гнату… Ты по-хорошему с ней… Дочка ж это твоя, Наташа…
– Знаю, как зовут, не забыл. – Он неохотно отпустил полог и усмехнулся. – Ишь, вырастила волчонка!
…Наташка не могла простить отцу, что он их бросил. Игнат никогда не баловал ее, не дарил даже скупой отцовской лаской. Бывало, вернется из поездки, войдет, на минуту наполнит избу запахом мороза и бензина, повесит на гвоздь кожушок, умоется и плюхнется на лавку. «Ну, жонка, чем сегодня кормить мужа будешь?»
А на дочку и не посмотрит! Будто нет ее в доме, будто и не заглядывает она ему робко в глаза – не привез ли чего из города, хоть леденца, хоть переводных картинок… Все недосуг было отцу, все не до нее. Так и росла.
Когда отец оставил семью, Наташке не исполнилось и десяти. Первое время все в доме ждали его, мол, вот-вот вернется, но шли дни, недели, а отец не объявлялся. Наташке все это было интересно, она очень жалела мать, да и деда Панкрата, который, хотя и не плакал, как Глаша, однако ходил мрачный и ворчал, что нечего по такому убиваться. А мать все равно убивалась, но только дома, при своих, а на людях делала вид, будто ничего не случилось, даже песни пела высоким, шальным голосом.
За шесть лет Наташка отвыкла от отца, забыла, что есть такой на свете. Сейчас он стоял рядом, чужой, незваный, с дикими, недобрыми глазами, и вместо того чтобы просить у матери прощения, вел себя в доме как хозяин.
– Проснись, Наташенька!.. – подошла к дочери Глаша. – Знаешь, кто к нам приехал? Папка твой родный приехал. Чуешь? Проснись, доченька.
– Да не спит она, – хмыкнул Игнат, – притворяется.
Наташка молча натянула платье и вышла из-за полога.
– Здравствуйте. – Она так и не подняла глаз на отца.
– Ну, подойди ж, поцелуй папку, – увещевала ее мать. Но Наташка не сдвинулась с места.
– Нечего мне с ним целоваться…
– Вот оно как! – угрюмо усмехнулся Игнат. – Что ж, насильно мил не будешь.
– Да не бери ты ее во внимание, глупую. Молода еще… Обвыкнет, – уговаривала Степановна мужа.
…Днем, прослышав про событие, в избу стали собираться старые дружки Игната, соседи, а то и просто прохожие, привлеченные веселым гулом, доносившимся из окон. Не каждый день возвращаются в родной дом пропадавшие шесть лет мужья, и не каждый день приваливает такое счастье женам.
Гости шумно здоровались, поглядывали на Игната, потом на Глашу и, заметив, что она не находит себе места от радости, поздравляли с благополучным возвращением. «Будто знов свадьбу справляю», – ликовала в душе Степановна.
Явилась и Покладчиха.
– С благополучным приездом, Игнатий Григорьевич! – сладеньким голоском пропела соседка, и лицо ее, напоминавшее Глаше коровье вымя, расплылось в елейной улыбке. – Как нашли супругу законную?
Глаша рванулась, чтобы выставить обидчицу за дверь, но вовремя спохватилась, одумалась и лишь затаила дыхание, что же будет дальше. Она так и не расслышала в шуме ответа, да и самому Игнату уже было не до Покладчихи: на столе высилась четверть с первачком-самогонкой, и дружки, подняв граненые стаканы, нетерпеливо протягивали их к хозяину.
Игнат хмелел медленно, тяжело. Внешне он почти не менялся, так же владел речью, движениями, только затянулся мутью взор да непокорная жилка вдруг начала дергаться под правым глазом.
«Не было такого раньше», – вздохнула Глаша. Стакан водки, который она осушила за мужа, не успокоил, а лишь растревожил ее. Степановна не сводила глаз с Игната, непривычно стриженного (она вспомнила, как нравилось ей поправлять, убирать со лба мягкий Игнатов чуб), прислушивалась с опаской к разговорам, не сболтнет ли кто лишнего про Васю.
Одни гости прощались, уходили, им на смену вваливались другие, и Игнат снова наливал, а Глаша бежала то к печи жарить яичницу, то к знакомым – не позычат ли они еще бутылку.
Лишь к ночи опустела хата. Дольше всех засиделась Покладчиха, будто приросла жирным задом к стулу. Пила она вместе со всеми, но больше для вида, пригубивала только, а сама поводила острыми, заплывшими глазками, стараясь уловить, о чем идет разговор за столом. Наконец поднялась и она.
– Вы уж к нам, Игнатий Григорьевич, запросто, по-соседски.
Рядом убирала со стола Степановна, но Покладчиха, словно нарочно, приглашала одного Игната.
– Приду, приду… Как там девка твоя?.. Звать-то позабыл за делами…
– Ксенией.
– Вот-вот, – Игнат будто без причины расхохотался. – Хорошая твоя Ксюшка была, рахманая.
– Такой и осталася, – похвалилась Покладчиха.
– Не ходи туда, – зашептала Глаша, едва вышла за порог соседка. – Плохая она баба, завистливая…
– А мне что, я не к ней, до Ксюшки пойду, – с пьяной откровенностью сболтнул Игнат.
– Да что ты мелешь-то! – с испугом сказала Глаша.
– Ну, ну, уж и пошутковать нельзя, – расхохотался Игнат и привлек к груди Глашу. – Спать давай, завтра приберешь. – Он начал раздеваться.
– Наташки все нету.
– Не иголка, небось, найдется.
– У Нюрки она. Передавала, на ночь останется, – свесил голову с печи дед Панкрат.
– Ты еще не храпишь, бессонная твоя душа? – удивился Игнат. – Лапотник ты, дед, вот кто!
– А ты бабник, – парировал дед Панкрат.
Игнат залился довольным смехом. – Пошел бы погулял. Погода хорошая… А то путаешься тут под ногами.
– Не успел заявиться, уже гонишь старого. – Дед Панкрат не на шутку обиделся и начал дрожащими руками надевать лапти. – И пойду! И покину. Найдутся добрые люди, чтоб старому приют оказать.
– Никто тебя не гонит, деду, – заволновалась Степановна. – Спи.
– Молчи, Глашка! Что ты теперича в дому значишь? Мешок ты теперича: что положит твой Игнат, то и несешь.
Он наконец кое-как обвязал веревками онучи и, шморгая носом, пошел к двери.
– Да куда ж ты, деду? – крикнула ему вдогонку Глаша. – Неладно получилось, однако…
– Явится, – зевнул Игнат. – В инвалидный приют его отправить надо.
– Как это – в инвалидный приют? Не пойму я что-то тебя, – спросила Глаша.
– Да есть такие. На всем готовом престарелых держат. Одежду дают, харч казенный. Сам видел.
– И мы деда Панкрата туда?
– А что? На кой шут он нам нужен? Морока одна со старым…
– Да живой ведь человек, свой, родный. – Глаша подняла на мужа испуганные глаза. – В войну меня малую выходил, от немца, от голодухи спасал…
– Знаю, чув байку, – перебил Игнат раздражаясь. – Еще про шрам на башке расскажи!.. И хату продадим. Хата у тебя добрая, по новым деньгам, пожалуй, косую дадут, а то и поболе.
Глаша уже ничего не понимала. С укором смотрела она в мутные глаза Игната, на его дергающуюся жилку, на вздувшиеся бугры под загорелой кожей.
– Зачем же хату продавать, Игнат?
– А затем, неразумная твоя голова, что подадимся мы с этой Березовки. – Лицо его вдруг оживилось. – Эх, и имеются ж на свете лакомые места! Лафа! Лето все двенадцать месяцев. Мандарины. Базар – закачаешься!.. Или ж напротив, зима, мороз полсотни градусов… Зато двойной оклад… северные… надбавки! Ты и не вкалываешь, а тебе рябчики сами на сберкнижку идут… Поняла?
– А разве ж тебе тут работы нема? – жалобным голосом спросила Глаша. – Только объявись, Анатолий Иванович враз определит.
– Много тут у вас заробишь! – Игнат состроил презрительную мину. – Крохи!
– Откуль ты знаешь! У нас сёлета одной пшеницы по два кило на трудодень выдадут. Да еще…
– Будя! – Игнат стукнул кулаком по подушке. – Что я с твоей пшеницей на базар двину? Мне твердая ставка надобна. Чтоб в рублях и копейках!
Он все еще продолжал говорить, мечтать о легкой жизни, но Глаша уже не слушала его. Ощущение праздника, владевшее ею весь этот день, с того самого мига, когда она встретила Игната, сменилось испугом, ужасом, что все, что есть у нее прочного, хорошего, может сейчас разрушиться, разлететься на куски, и уже никогда больше не увидит она ни своей избы, ни деда Панкрата, ни Березовки.
– А как же я, Игнат, со мной что будет?
– Что ты все о себе думаешь! О муже думай! Чтоб ему лафа привалила. Тогда и тебе за его спиной тепло будет.
Глаша помолчала.
– Значит, все кинуть? Так, Игнат? Колхоз кинуть, ферму… А я на этой ферме семнадцать годов без перерыва проробила…
– Что ж, тебе, выходит, коровы дороже мужа? – Игнат скривил рот в усмешке. – Так я понимаю?
– Да не про коров, про работу кажу, как ты в голову этого взять не можешь! Про дело. Пока тебя не было в дому, все у меня на этом деле клином сошлось.
– Ну, ладно, помолчи трохи. Раскудахталась, как курица с яйцом.
В эту ночь Глаша так и не уснула. Игнат уже давно храпел, сбрасывал от духоты одеяло, обнажая синего орла на груди, а Глаша все думала, как сложится теперь ее жизнь.
Ох и изменился ж Игнат, пока был в бегах! Ласки, и те другими стали… А где пропадал? Куда носило его? Спросить бы по-хорошему, да боязно. Злой стал… Да и зачем? И так на душе не сладко…
В пять часов она осторожно сняла с себя мужнину руку и поднялась. Дед Панкрат так и не вернулся, оскорбился, наверно, зашел к соседям, а может, и к Агеевичу, приглашал ведь… Там уж отведет душу, все про Игната выложит…
Стараясь не разбудить мужа, она натянула платье и на цыпочках пошла к двери.
– Подъем! – вдруг гаркнул Игнат и расхохотался. – Вот так вставать надо, по команде!
Он был весел, смотрел открыто, и Степановна тоже заулыбалась. Может быть, все вчерашнее ей приснилось, может, все это – про хату, про отъезд – Игнат сболтнул просто так, спьяна?
Он, и верно, ничем не напомнил о ночном разговоре. Глаша полила ему умыться, хотела сготовить завтрак, но Игнат затребовал одного рассола и долго пил его из литровой кружки, постреливая глазами на жену.
Глаше стало весело.
– На ферму бегу, как бы не спозниться…
– Ну, ну, беги, – покровительственно разрешил Игнат, – вкалывай! А я в город поеду. Дело есть.
Он полюбовался собой в зеркале, поправил кепку и расстегнул ворот рубахи.
– Как, ничего у тебя муж?
– Да уж красив, ладен, что и говорить, – улыбнулась Глаша.
– То-то ж!
Игнат больно шлепнул жену пониже спины и, насвистывая, направился к выходу.
– Когда воротишься, Игнату?
– Как управлюсь… Говорю, дела есть… А ты жди. Каждую минуту муж законный явиться может. Учти!
