Текст книги "Один шаг"
Автор книги: Георгий Метельский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)
7
Среди дня, как обычно, на кордоне появилась почтальонша Зина. С видом заправского наездника она спрыгнула с велосипеда и вынула из черной сумки лесниковы газеты.
– Сегодня вашу заметку пропустили и карточку. Ясная карточка получилась, – объявила она скороговоркой.
Я развернул районные «Лесные зори» и увидел на последней полосе большую, на три колонки, фотографию, которую отослал в редакцию. Снимок там отретушировали, и лица партизан смотрелись отчетливо. Сверху выделялся броско набранный крупным шрифтом заголовок: «Кто они, эти герои?», а под снимком была напечатана моя заметка. В ней я добросовестно пересказал все, что услышал от человека, принесшего фотокарточку в музей.
Лесник имел обыкновение, придя с работы, пофыркать всласть, умываясь возле колодца, а потом развернуть свежие газеты. Так было и сейчас. Он долго смотрел на фотографию, затем, бесшумно шевеля губами, читал и перечитывал мою заметку.
– Нет, не он, – пробормотал лесник. – Хотя и похож…
– Не понимаю вас…
– Сходство, говорю, имеет со старухиным сыном. – Он ткнул в фотографию толстым пальцем. – Вот этот, что посередке.
– С Павлом Федоровичем? – Мое сердце забилось сильнее.
– Вот именно. Только, говорю, не он тут пропечатан. Не так погиб ее Павлушка, да и сходство неточное.
– Может быть, показать Филипповне? – осторожно спросил я.
Лесник задумчиво запустил пятерню в свои лохматые волосы.
– Беды б не случилось… Ждет ведь она сына-то. Надеется, живой.
– Я знаю.
– Повременим маленько… Адрес ваш в статейке прописан, думаю, заявятся на кордон люди, скажут, что к чему.
Вечером я едва дождался Вивеи. Вообще за последнее время я стал замечать за собой странную особенность: как только приближался вечер, я начинал ждать ее прихода. Мне не хватало Вивеи. Я отчетливо ощущал, что скучаю, когда ее нет на кордоне. Это было неожиданное, раздражавшее меня чувство. Мне казалось, что я совершаю какую-то глупость, ошибку, неверный шаг в жизни. Впрочем, это неприятное ощущение исчезало, как только я улавливал в вечерней тишине знакомую мелодию без слов.
В тот день Вивея пришла поздно, и я сразу же сообщил ей о подозрении лесника.
– Я никогда не видала фотографии Павла Федоровича, – сказала она таким тоном, будто была в этом виновата.
– А как быть со старухой?
– Зачем ее тревожить?.. Газет она все равно не читает… Так и обойдется.
Но так не обошлось.
На другой день почтальонша Зина привезла два письма. Житель дальней деревни Чубковичи А. С. Бушма писал, что хорошо знал Виктора Кистерского (на фото слева), учителя начальной школы. Приехал он к ним перед войной из другой области, а когда немцы заняли деревню, пробрался в лес к партизанам. С тех пор его не видели.
Второе письмо написали колхозники из «Светлого пути». Они называли имена всех троих: Иван Шелест, Сергей Олейников и Виктор Кистерский. Несколько месяцев авторы письма, ныне трактористы, и эти трое сражались вместе в партизанском отряде «За Родину», но потом военная судьба разметала их в разные стороны.
То, что фамилия Кистерского совпала в обоих письмах, придавало сообщению колхозников особую достоверность.
В тот же вечер на кордоне появился словоохотливый дедок Степанович, а за ним объездчик. Они принесли по газете, и дедок, подобно леснику, долго вертел фотографию, прежде чем сказать окончательное слово.
– И ён и не ён, – пожал худыми плечами Степанович.
– Ён, ён, – передразнил лесник. – Как же ён, когда Павлушку убили у Чертова берега, а в газетке значится – на разъезде Ключи.
– И то правильно… – почесал лысину дедок.
Лесника поддержал Харитонович.
– С лица и взаправду похожий. Однако Павел Федорович были высокий мужчина, богатырь. Так я говорю? А этот, середний, разве богатырь?
– Почем знаешь, может, тут три богатыря, как на открытке? – не сдавался дедок.
Харитонович посмотрел на него снисходительно. – Ты не перебивай, дальше слухай… Длина-то автоматов, что через груди висят, – он показал на снимок, – известная? Известная! Вот и смеряй, какой вышины выходит человек. Среднего роста выходит, вроде тебя, Степанович. А Павел Федорович вышей тебя на голову были. Так я говорю?
Довод Харитоновича показался настолько убедительным, что споры прекратились.
– Добро, что Пилиповну дарма не потревожили, – сказал лесник.
И вот тогда на кордоне появилась незнакомая бабка в черном платке, по-монашески закрывавшем лоб. Она шла легкими шажками, шибко, будто по очень важному делу, опираясь на длинную, как посох, гладкую палку. Маленькое, сморщенное лицо с бескровными, сомкнутыми губами, безбровые, остро глядевшие глазки я рассмотрел позднее. Тогда же, издали, заметил лишь энергичную, суетливую фигуру, направившуюся прямиком к работавшей на огороде Филипповне.
– Чего это Параскеву черт принес? – не очень почтительно спросил у самого себя лесник.
Он вышел на крыльцо и, прищурясь от солнца, стал наблюдать за гостьей. Некоторое время лесник стоял молча, но затем мы услышали его громкий, срывающийся на крик голос:
– Чего тебе треба, старая карга, чего надо?! Кто тебя дергал за твой долгий, дурной язык?!
Мы все выскочили во двор и увидели, как, не разбирая дороги, прямо по грядам, переваливаясь с боку на бок, бежал лесник. Догадаться, в чем дело, было нетрудно: Филипповна обеими руками держала знакомый номер «Лесных зорь». Сначала она стояла неподвижно, словно окаменев, потом со страшным криком упала на землю.
– Сыночек!.. Кровинка моя родная! – заголосила Филипповна. – Нехай бы я лежала мертвой в могилке, нехай меня б живую в землю заховали, а ты б на солнце глядел своими очами…
– Пилиповна!.. Пилиповна!.. – тормошил ее лесник. – Чего ты эту дуру слухаешь! Не твой совсем Павлушка на карточке пропечатан. Чуешь, не твой Павлушка, чужой там… Чуешь?
Но старуха ничего не слышала. Худые, согнутые годами плечи ее вздрагивали, несоленые, как вода, слезы текли по морщинам… Какое ж горе перенесла эта несчастная женщина, если сейчас, долгие годы спустя, она переживала его с такой же остротой, как будто оно обрушилось на нее вчера или сегодня!
Мы все стояли возле, не зная, чем помочь, что сделать, и я не заметил, как подбежала запыхавшаяся Вивея.
– Что здесь случилось, Парамон Петрович, что случилось?
Я молча показал на газету, которую Филипповна все еще не выпускала из рук.
– Кто же это сделал? – невольно вырвалось у Вивеи. Она наклонилась над старухой и начала молча гладить ее седую голову.
Бабка Параскева стояла в сторонке, плотно сжав губы и сощепив пальцы на палке. Ее желтое, высохшее лицо выражало живейший интерес к происходящему.
– И уродятся ж такие Параскевы-пятницы. – Лесник посмотрел на нее с нескрываемой злобой. – Чуть где горе – там и Параскева, негодница божья! Где помер кто – тут как тут! Не корми, не пои, только дай первой про твое горе тебе ж сказать. И разносит, и разносит беду, как ветер пыль! На наш кордон аж за семнадцать верст приперлась, небось, пятки, сучья дочь, посбивала, только б поглядеть, як матка по сыну убиваться будет!
– Неласково гостей, Парамон Петрович, встречаешь. Гляди, как бы бог не наказал, – притворно вздохнула бабка и, подняв глаза к небу, мелко, наспех перекрестилась.
– А ну-ка брысь с моего кордона! – рассвирепел лесник. – Чтоб через минуту ноги твоей тут не было!
– Что ж, и уйду, – с деланным смирением промолвила бабка. – Мне все одно в «Новую силу» надобно. У Николаевича в городе девка под машину попала… На базаре сама слыхала… Пойду, объявлю родителю.
И она ушла, так и не взглянув больше на вздрагивавшую от рыданий Филипповну, ушла мелкой суетливой походкой занятого человека, высоко взмахивая палкой и ставя ее прямо перед собой.
Все так же голося и вспоминая сына, Филипповна вдруг поднялась с земли и, шатаясь, заковыляла к дому. Мы молча последовали за ней, боясь, как бы она с горя не сотворила над собой какой беды. Старуха раньше никого не пускала в свою половину, но теперь оставила дверь открытой, словно приглашая зайти, и я в третий раз переступил порог душной, заваленной растениями комнаты.
Большой черный сундук, в котором на деревне, обычно хранят приданое, стоял в дальнем углу. Филипповна отперла замок, подняла тяжелую крышку и достала со дна пачку перевязанных бечевкой тетрадей и книг. Руки у нее дрожали.
– Бери! – обратилась она к Вивее. – Теперича все твое. Ничегошеньки теперича не надо. Нема моего сыночка на свете белом, кровинки моей родной…
Привычным движением она открыла створки подпола и, нагнувшись, достала знакомую сулею, а за ней и оброненную мной бутылочку с притертой пробкой.
– И ты наливай зелья, сколько тебе треба. – Филипповна смотрела на меня. – На что мне теперича от добрых людей ховаться!..
Вивея взглянула на меня с укором, и краска стыда залила мое лицо.
– Нехай люди глядят, что мой сыночек сделал. «Все, мама, для людей стараюсь, для твоих внуков и правнуков…» Не дождалась внучонка я, не дождалась…
Филипповна внезапно смолкла, и лицо ее, до этого непривычно осмысленное и лишь тронутое страданием, снова начало принимать обычное тупое выражение, глаза стекленели, взгляд гас, становился безразличным и отсутствующим.
– Пинус сильвестрис… Пинус стробус… Пинус гамата… – забормотала старуха. Это бессмысленное бормотание латинских названий было страшно, я почувствовал, как холодок забрался мне под рубашку, и жгучая ненависть к тем, кто породил это незаживающее горе на нашей земле, больно и зло полоснула по сердцу.
– Филипповна, успокойтесь! Филипповна, не надо! – крикнул я, не в силах сдержаться.
Старуха осталась безучастной и, казалось, не замечала окружающего.
– Бегония рекс, бегония эксимия, бегония акутифолия, бегония нитида, – продолжала она, не повышая голоса, и эти непонятные мне слова звучали, как заклинания.
– Не могу слухать, – первым признался дедок. – Головой об землю биться хочется…
Мы вышли, вернее, выбежали, оставив Филипповну на попечение Вивеи.
– Да, богато горемык после войны по нашему лесу бродит, – задумчиво произнес Харитонович.
– Богато, – согласился лесник. – Бо-га-то!
Дедок ничего не сказал и лишь тяжело вздохнул.
Где-то вдалеке, за лесом, громыхнуло и смолкло.
– Неужто гроза? – осторожно, еще не веря, спросил лесник.
В ответ донесся новый глухой раскат, будто проехала телега по булыжной мостовой, а затем нехотя свернула с дороги.
В воздухе стало необычно тихо, природа прислушивалась к тому, что происходило в небе. А там уже наползала, надвигалась мощной, сизой глыбой грозовая мгла. Впереди плыли разведчики – отороченные золотистыми шнурками облака, за ними всем фронтом наступали тучи.
– Дождичка!.. Дождичка!.. Дождичка!.. – раздалось в напряженной тишине.
На гребне крыши стояла Филипповна и исступленно махала полотенцем. Занятые грозою, мы не заметили, как старуха взобралась наверх.
– Пускай себе кричит, – устало промолвил лесник. – Может, полегчает трошки…
– Дождалась-таки Филипповна дождичка, – улыбнулся Харитонович.
Дождь шел до утра, не переставая. Гости остались ночевать на кордоне. Лесник постелил им на полу, и они сразу же уснули. А мне не спалось. Из оконца клети я видел, как, привернув фитиль лампы, склонилась над столом Вивея: она разбирала полученные от старухи тетради Павла Федоровича.
Утром Вивея объявила, что срочно уезжает на несколько дней в институт. В тетрадях оказалось так много важного и интересного, что она не вправе держать их у себя, а должна немедленно передать на кафедру профессору Дроздову.
Вивея выглядела усталой, но глаза ее сияли.
– Я узнала, чем Филипповна поливает цветы на могилках, – сказала она радостно. – Настойкой других цветов. Цветы помогают цветам. Это гениально!.. Вы примечали, может быть: если ландыш поставить в один стакан с розой, ландыши скоро завянут, словно чувствуют неприязнь к розе. А розы и пионы, напротив, любят быть вместе и тогда дольше остаются свежими. В народе это давно известно… Но Павел Федорович пошел дальше: из случайного явления вывел закономерность. После многих опытов он составил таблицы цветов-друзей и цветов-врагов. Видите? – Она раскрыла тетрадь в картонном переплете. – Гортензия и петуния любят бегонию… («Бегония рекс», «Бегония эскима»… – пронеслось вчерашнее в моей голове.) Гвоздика тяготеет к каннам… (Я вспомнил первую, встреченную мною партизанскую могилку с ярким кустиком полевых гвоздик.) И так далее, и так далее. Филипповна знала это от сына. Она и готовила настойки – какая для какого цветка нужна, крошила в воду листья, лепестки, корни, а потом поливала.
– Это настолько интересно и необычно, что я должен записать для музея. – Я вынул из кармана блокнот, с которым никогда не расставался.
– Но это не все, далеко не все! – продолжала Вивея, довольная моим вниманием. – Вот глава рукописи, по-моему, наиболее важная. – Она перевернула несколько страниц. – «Инъекция соков» – то есть прививка соков одного дерева другому. Я не успела как следует разобраться, но мне кажется, именно тут скрыто практическое решение проблемы управления ростом.
Вивея щедро выкладывала все, что успела узнать за ночь из стопки тетрадей. Она цитировала мысли о возобновлении лесов, читала отрывки из дневника Дятлова-партизана – мужественные, зовущие к добру строки.
– А вот и карточка Павла Федоровича.
Молодой человек задумчиво рассматривал дубовую ветку, которую держал в руке. Губы его были сжаты, лоб напряжен, раздумье, мысль светились в глазах, устремленных на ветку.
– Однако сходство действительно есть! – воскликнул я, вспомнив напечатанную в газете фотографию.
Вивея кивнула.
– Какое хорошее, доброе лицо, не правда ли?
– Очень… Надо обязательно сделать для музея большой портрет… Поручить художнику…
– Я попрошу, – она замялась, – …одного знакомого, и он нарисует.
– Вот спасибо! Большой, написанный маслом портрет партизана, сделавшего крупное открытие в биологии… Это будет здорово, а?
Я представил место в музее, где выгоднее всего повесить портрет. Рядом в рамках разместятся таблицы цветов-друзей и цветов-врагов… Нет, лучше использовать гербарий. В витрине – документы: страницы рукописей, дневники… Фотография посаженной Дятловым дубравы…
– Вы поможете мне оформить стенд?
– С удовольствием, – радостно улыбнулась Вивея.
Ее лицо стало почти красивым. Никогда до этого я не встречал лица, которое бы так преображала счастливая, именно счастливая, улыбка.
Не зная сам, зачем я это делаю, я тихонько дотронулся до ее руки.
Во второй половине дня Вивея собрала маленький чемоданчик, спрятала туда полученные от Филипповны тетради и ушла на разъезд к поезду.
8
Чем ближе я узнавал Вивею, тем больше привязывался к ней и жалел ее. У нее действительно был очень добрый, отзывчивый характер. И то, что она была некрасива, не ожесточило ее, не сделало замкнутой, скрытной, а скорее наоборот – раскрыло, распахнуло ее душу. Должно быть, она понимала, что ей нечего надеяться на взаимную любовь, и это как бы исключало из ее характера самомнение, жеманство и кокетство.
Я вычитал в какой-то книжке, что жалость к девушке подобна тихой, платонической любви к ней. Нечто похожее я испытывал в эти дни. Я не ходил, а слонялся по лесу, рассеянно разглядывал яркие цветы, посаженные Филипповной на партизанских могилах, а воротись на кордон, ложился на траву и бесцельно смотрел в небо на проплывающие облака.
Собственно, мне уже можно было уезжать домой. Я давно выполнил свое командировочное задание, блокноты распухли от записей, а маленькая клеть, где я спал, превратилась в некое подобие музея – столько там набралось холодного и горячего оружия, листовок, документов.
Наверное, мой расстроенный вид красноречиво говорил о душевном состоянии, ибо лесник иногда поглядывал на меня с насмешливой ухмылкой.
В воскресенье Зина привезла ему письмо от сына. Парамон Петрович повертел в руках конверт и скрылся в комнате.
Вечером лесник напился. Я впервые видел его в таком состоянии. Он вышел на крыльцо нетвердой походкой, пошатываясь, и, заметив меня, объявил:
– Ко мне скоро… сын в гости приезжает…
Я ничего не ответил, мне было ни до лесника, ни до его сына.
– Ты чего не отвечаешь, когда с тобой старшие разговаривают? – спросил он с пьяной требовательностью в голосе.
Я продолжал лежать на теплой земле и смотреть в небо. Мне не хотелось разговаривать с пьяным.
– А-а, догадываюсь, – понимающе протянул лесник и для убедительности ткнул в мою сторону указательным пальцем. – Тебя заело.
Я поднялся, чтобы уйти в клеть от его вопросов.
– Погоди! – крикнул лесник. – Разговор есть. Сурьезный. – Он хихикнул. – Я думал, у нас на кордоне одна Манька влюбчивая, а выходит, и ты туда же…
– Ну знаете ли… – возмутился я.
– Знаю! – Он наотмашь резанул рукой воздух. – Все знаю. За-е-ло… И что в этой Вивее такого имеется? – продолжал он, недоумевая и обращаясь уже не ко мне, а к собственной персоне. – Что имеется?.. Не пойму, порази меня гром на этом месте, не пойму.
Он высоко поднял плечи и застыл в этой смешной позе.
Я не выдержал и рассмеялся. «Уж не сам ли он, чего доброго, влюбился в Вивею?»
– Что смеешься? – рассердился лесник. – Тут плакать хочется, а не смеяться! – Некоторое время он что-то медленно соображал в уме. – Ну и как, может, она все-таки тебя того? Ну, любит, что ли?.. Ну скажи, что любит, а? Что тебе стоит сказать? – добивался лесник.
Меня взяла злость.
– Чего вы ко мне пристали, Парамон Петрович?! И вообще, знаете что? Давайте лучше оставим этот разговор.
– Дело ваше… – Лесник начал трезветь. – Я пособить хотел. А ежели, так сказать, дело на мази было б, то и свадьбу справить. Я б посаженым отцом был. Все честь по чести… Ох, и пир бы закатил, – мечтательно протянул он, – на свой кошт, ей-ей.
– С какой же это стати на свой кошт? – без интереса спросил я.
– А так, из особого к вам рас-по-ло-же-ния, – растягивая слова, ухмыльнулся лесник. – Однако все это, как я погляжу, ерунда. – Он вздохнул и опустил голову на грудь.
Несколько минут мы молчали, слушая, как кудахчет по-куриному скворец.
– Скоро ко мне сын приедет, – снова объявил лесник, поднимая на меня мутные глаза. – Карточку его не бачили, какой он у меня?
– Нет, не видел, – ответил я равнодушно.
Хромая сильнее обычного, он пошел в дом и принес толстый альбом.
– Вот это я, еще холостой, не женатый, – начал пояснять лесник. – А это на действительной, в артиллерии довелось служить… Старшина батареи… Жонка покойная… Сынок Коля, старший… На войне его убили, в самом Берлине… Эх, какой сын был, какой сын! – Совершенно отрезвев, он медленно переворачивал тяжелые листы, называя имена, должности, степень родства. – А тут опять же я, в партизанах, когда в ноге осколок застрял.
Лежу, вроде отдыхаю… Вот дочка Анюта с внучонком… Тоже нема их, в Германию как угнали, так и не воротились… Да что вспоминать! Было семейство – нема семейства… Нема. Один остался, как сосна в чистом поле…
– А сын, Парамон Петрович? Этот, живой?
Лесник встрепенулся.
– Что ж это я раззюзюкался и выпил вроде трошки, а раззюзюкался!.. Имеется сын, имеется! – Он открыл последнюю страницу альбома. – Вот он, мой неслух, полюбуйтесь!
Я увидел молодого красивого парня, с густыми отцовскими волосами, зачесанными назад, улыбающегося и чем-то похожего на Есенина в юности. На форменной тужурке выделялись два значка – комсомольский и еще какой-то, кажется, отличного паровозника.
– Кирюшка! – сказал лесник умиляясь. – В натуре он красивше, чем тут. И жонку себе под пару мог бы выбрать, красивую, чтоб яблочко к яблочку… А выбрал черт знает что. – Он досадливо махнул рукой. – Отца не слухает, своим неразумным умом живет. В мать-упрямицу пошел, не иначе. Лицом в меня, а норовом в нее… А так хороший. И деньгу каждый месяц присылает, и одежку. Ходите сюда! – Он проковылял к гардеробу и с гордостью распахнул дверки. – Однех костюмов сколько покупил… Вроде и на что они мне в лесу? А все ж приятно, потому забота…
– На ком же ваш неслух женится? – заинтересовался я.
Лесник усмехнулся.
– Неужто не догадываетесь?
– Нет, не догадываюсь.
Он посмотрел на меня, словно только что встретил впервые. – Да на Вивейке ж!
– На Вивее?! – Я хотел еще что-то сказать, но у меня не хватило дыхания.
– Вот то-то и оно, – горестно покачал головой лесник.
Судя по его виду, он нисколечко, ни на малую долю не принимал в расчет возможные мои чувства к Вивее, о которых с такой ехидцей рассуждал спьяна четверть часа назад. Наверно, в его сознании не укладывалась сама мысль, что Вивею может кто-либо полюбить всерьез.
– Ну, я понимаю, погулять там, побаловаться… А то ж жениться… Насовсем!.. – продолжал делиться своим горем лесник. – Все у них уже договорено. Вот, почитайте.
Он достал из кармана смятое письмо.
– И так верю, – с трудом улыбнулся я. Мне совсем не хотелось читать об этом.
Нет, как ни говорите, а новость была совершенно неожиданной. Я готов был представить Вивею в должности директора лесхоза, депутата областного Совета, профессора, кого угодно, но только не в положении невесты. Противоречивые, сумбурные мысли забродили в моей голове. Я уверял себя, что не имел и не имею никаких, ровным счетом никаких намерений в отношении Вивеи, и в то же время испытывал такое чувство, будто меня незаслуженно обидели или наказали.
Я не знаю, что меня побуждало продолжать неприятный разговор: то ли желание утешить лесника, то ли защитить Вивею от его незаслуженных нападок.
– Вы же сами говорили, что и характер у нее хороший, и преданности женской много, – сказал я, вспоминая, как он пытался «пристроить девку».
– Говорил и теперь скажу. Не на характер жалуюсь, на вывеску! – горько признался он.
– Эх вы, Парамон Петрович, – вздохнул я. – Да разве в вывеске дело! И вывеска, если разобраться, тоже неплоха. Непривычная, правда, с первого взгляда, словно особыми красками да еще по-новому написанная. А всмотришься – и нравится!..
Лесник с горя махнул рукой.
– Тебе хорошо говорить… Не ты, а Кирюшка женится, сын! Вот в чем загвоздка.
Он еще долго жаловался на свою недолю, но я не слушал его. «Какой непроходимый дурак, – рассуждал я сам с собой, – выдумал, будто красивое женское лицо – это прямой нос, аккуратный, маленький ротик, правильный овал, строгая пропорция между всеми чертами… Боже мой, какая чепуха! Самые неожиданные, самые непривычные сочетания этих черт могут быть прекрасны, если они освещены изнутри мыслью, душевной теплотой и благородством…»
После всего, что случилось, мне не хотелось больше встречаться с Вивеей. Самое простое было собрать вещи и уехать, пока она не вернулась из города.
Лесник попытался задержать меня еще на несколько дней, чтобы познакомить с сыном, но я, сославшись на дела, отказался.
– Что ж, дело хозяйское, – обиделся лесник.
Все же он помог мне сколотить из досок ящик для собранных экспонатов и пообещал при первом же случае отправить его багажом.
В день отъезда я взял у лесника велосипед и съездил в «Новую силу» попрощаться со Степановичем и другими людьми, с которыми успел познакомиться. Дедок расчувствовался и достал из сундука завернутую в холстинку фотографию.
– Это тебе, – сказал дедок.
Я взглянул на снимок и ахнул.
Похожий на дедка юноша с лентой патронов через плечо стоял рядом с подтянутым человеком в кожаной тужурке. Снизу была надпись: «Красноармейцу 1-го Украинского повстанческого полка И. С. Хроменку от Щорса. Упеча. 29 сентября 1918 года».
– Не хотел было давать, – сказал дедок. – Только гляжу – человек ты добрый, возьми, в музее выставишь. Нехай все узнают, с кем Степанович знался!
…На кордоне я неожиданно застал Маньку.
– Меня Петрович за рулеткой прислал, – объявила она как ни в чем не бывало.
После размолвки в лесу я ни разу ее не видел.
– Вынести тебе рулетку? – спросил я.
Манька пожала плечами:
– Как хочешь…
Она оперлась грудью о лопату и стала безразлично смотреть в пространство.
– Ты что, сегодня уезжаешь? – спросила она.
– Уезжаю.
Манька вздохнула.
– Совсем?
– Совсем.
– Я проститься с тобой пришла.
– Вон оно что. А рулетка?
– На кой она мне черт! – дернула плечами Манька. – Говорю, проститься пришла.
– Ну что ж, тогда прощай…
– Только и всего-то? – спросила она жалобным голосом.
Мне стало жалко ее. Вот она, красивая лицом, молодая, здоровая, а гляди – ходит одна, без пары… в бригаде кругом девки, в колхозе, небось, тоже парней не густо. А кругом лес, от села до села километров двадцать. Где, когда встретишь тут свою судьбу?..
– Желаю тебе найти хорошего жениха, – сказал я, пожимая ей руку. Рука была сильная, маленькая и доверчивая.
Манька грустно усмехнулась.
– Найдешь тут с вами…
Она ушла не оглядываясь. Я ждал, что, скрывшись за деревьями, она запоет частушку, но было тихо.
С лесником я троекратно расцеловался на прощание. За полтора с лишним месяца, проведенные на кордоне, я здорово привык к чему, привык к косматому Бушую и забавному шпаку Козырю, даже к несчастной старухе, потерявшей от горя разум.
– Прощайте, Филипповна, – сказал я. – Уезжаю от вас…
Но старуха не слышала и не видела меня. Она безучастно пронесла мимо дымящийся чугун картошки, направляясь в сарай к визжащим от нетерпения поросятам. У нее были свои дела, свои заботы.
Я вскинул на плечи рюкзак и зашагал по дороге к разъезду.
