Текст книги "Земля и грёзы воли"
Автор книги: Гастон Башляр
Жанры:
Философия
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)
IV
А теперь рассмотрим рельеф нависающий. Возьмем, например, стихотворение, где гора выведена как синоним расплющивающего величия. Гора Верхарна тем самым является динамическим образом, образом, которому нет необходимости вырисовываться для высказывания своей враждебной тяжести:
Ce mont, Avec son ombre prostenée
Au clair de lune devant lui,
Règne, infiniment, la nuit,
Tragique et lourd, sur la campagne lasse.
………………………………………
Les clos ont peur du colossal mystère
Que recèle le mont.
Эта гора
Со своей распростертой по земле тенью
При лунном свете
Беспредельно царствует ночью,
Трагическая и тяжелая, над усталой равниной.
………………………………………….
Сады страшатся колоссальной тайны,
Которую скрывает гора.
«Эта колоссальная тайна»,– что немного наивно для поэтики фламандского поэта,– представляет собой тайну недвижной тяжести. Впоследствии, в процессе развития поэмы Верхарна, сюда вмешается другая тема, на которую переместится интерес. Страх перед колоссальной тайной, сделав нормальный зигзаг, породит изобретательную любознательность, а та займется поисками богатств, спящих внутри горы. Поэзия Верхарна часто пользуется сложным красноречием, смешивает жанры, и поэтому впечатление от нее слабеет. Но изначальная данность поэмы – достаточно отчетливый образ горы, расплющивающей равнину и давящей на окружающие ее обширные плоские земли.
Поистине гора воплощает Космос расплющивания. В метафорах она играет роль абсолютного и непоправимого раздавливания; в ней выражается превосходная степень нависшего и непоправимого горя. Маю говорит Саламбо[441]441
В романе Флобера «Саламбо». – Прим. пер.
[Закрыть]: «Это было похоже на горы, нависшие над моей жизнью» (р. 90).
V
Это чувство расплющивания может вызвать у грезовидца активное сострадание. Кажется, будто в грезах, связанных с созерцаемым миром, распрямляющее усилие может прийти на помощь расплющенной равнине в силу своего рода механического закона равенства действия и противодействия, часто применяющегося в онирической сфере. Грезящий географ,– если таковой найдется,– предлагает свои услуги, чтобы удержать гору подобно Атланту. И неважно, что его сочтут хвастуном (tranche-montagne)! Сочувственно созерцая рельеф, он участвует в борьбе сил с убежденностью демиурга. Чтобы лучше понять массивность горы, необходимо грезить о ее поднятии. Горы одушевляют своего героя. Атлант – это человек, динамизированный горами. С нашей точки зрения, миф об Атланте есть миф о горах. С полным основанием Атлант является сразу и героем, и горой. Атлант несет небо на приземистых горах, на плечах земли. Гора тоже хочет, чтобы ее считали героическим существом. В «Путешествии в Спарту» Баррес характеризует Тайгет[442]442
Тайгет – гора близ Спарты, с которой спартанцы сбрасывали физически не закаленных детей и немощных стариков; горный массив на юге Пелопоннеса. – Прим. пер.
[Закрыть] «как героя пейзажа». А Виктор Гюго в «Легенде веков» пишет следующую строку:
Великие горы, эти безмолвные и священные носильщики.
(Т. I, р. 72)
Сейчас мы увидим, как поэты – без помощи какой бы то ни было эрудиции – обретают эту первозданную мифологию. Вначале подчеркнем это динамическое созерцание, это активно мифологическое созерцание, преодолевающее мифологию смысла. Созерцать мироздание при помощи воображения материальных сил означает заново совершать все подвиги Геракла, бороться со всеми угнетающими силами природы человеческими усилиями, направлять человеческое тело в действие против мира. Здесь мы встречаемся с принципом антропоморфного усилия, специфицируемого по своему объектному дополнению. Такое воображаемое усилие располагает нас у рождения символов, а его не объяснишь смутным и формальным анимизмом. Мы не поймем всего значения психологического применения мифологии, если удовольствуемся формальным анализом ее символов или же если слишком быстро будем продвигаться к их социальному смыслу. Мы должны пережить состояние уединенной мифологии, мифологии индивидуальной, динамически вовлекаясь в миф в единстве нашей грезящей воли.
Так Геракл, увидев Атланта (то ли героя, то ли гору?), помогает Атланту, сам становится Атлантом.
И вот все увеличивается. То, что Атлант или Геракл водружают все небо себе на затылок, – не более чем еще один пример обычного преодоления динамических образов. В воображаемой жизни, как и в жизни реальной, судьба сил – заходить слишком далеко. В царстве воображения сильным можно сделаться не иначе, как став всемогущим. Грезы воли о могуществе – это грезы о воле к всемогуществу. У сверхчеловека нет равных. Он обречен пережить психологию гордыни, не пропустив в ней ни строчки. Даже когда он в этом не признается, он представляет собой один из образов в галерее легендарных героев.
Но какое блаженство – эта энергичная жизнь среди образов! До чего же достойна Богов эта энергичная образная жизнь! Если бы мы могли изучать подвиги Геракла в их динамических грезах, как образы первозданной воли, мы добрались бы до своего рода центральной гигиены, обладающей уже почти всеми свойствами гигиены осуществленной. Воображать усилие лирически, сочетать с воображаемым усилием сияющие легендарные образы – это поистине тонизировать все существо, не обращаясь к мускульной неполноте упражнений обычной гимнастики.
Образы, совершенно ничего не значащие для большинства читателей, восстанавливаются со всей благотворностью жизни грез, когда их соотносят с первозданными легендами. Так, например, в современной анатомии утверждают, что первый позвонок называется атлантом из-за того, что на нем держится голова. В наши дни забывают упомянуть астрологическое основание, согласно коему голова есть «небо микрокосма». В былые времена человеческое тело, которое сравнивали с телом вселенной, хранило в себе частицу великих легенд. Да простят это наблюдение над ничтожной деталью философу, который поклоняется словам и не может решиться поставить им в упрек даже самую мелочь в их метафорической игре. Когда именем Атланта свидетельствуют почтение к первому шейному позвонку, то кажется, будто голова лучше вращается на своем стержне.
Иногда грандиозные образы, скрывающиеся за недомолвками, оживают, когда словам возвращают все связанные с ними воспоминания. Так обстоят дела с образом Планеты-Головы у Анри Мишо, когда мы читаем в его «Атланте»:
Бремя Планеты-Головы… надавило на тело, ставшее чем-то вроде выветривающейся насыпи… Бремя Планеты-Головы с растущей массой занимает необозримую часть горизонта.
(Lieux inexprimables // Fontaine. No. 61, p. 354)
Такова страница, требующая именно «шейного» чтения, при котором с ясным умом и чистой совестью мы возносим хвалу позвонку по имени «атлант».
Итак, каждый образ, т.е. всякий акт воображения, имеет право сохранять – помимо своего объектного дополнения, обретающегося в реальности,– еще и свое легендарное дополнение. Позвонок «атлант» осуществляет вертикальное движение всех позвонков. Кажется, будто в позвонке «атлант» фокусируется сопротивление бунтаря против рока. Об одной героине романа «Может быть, да, может быть, нет» д’Аннунцио пишет:
Ярость ее не раздавила… от дикого отвращения сила ее запружинила: позвонки ее спины распрямились, твердое ядро могущества в ее душе лишь окрепло.
(Trad., р. 392)
До чего же велико воздействие слов, относящихся к человеку, когда, например, позвоночный столб грезится в прямой осанке, в осанке вертикальной, как сама ось всякого распрямления!
Не соблазняла ли эта греза благоразумнейшего из психологов? Анри Валлон[443]443
Валлон, Анри (1879–1962)– франц. психолог и педагог; инициатор реформы образования. Осн. труды: «Возникновение характера у ребенка» (1934; 1949), «Психологическая эволюция ребенка» (1942), «Происхождение мышления у ребенка» (1945). – Прим. пер.
[Закрыть] в «Психологической эволюции ребенка» пишет: Возможно, понятие вертикали как неподвижной оси вещей соотносится с распрямленной осанкой человека, выучиться которой стоит ему стольких усилий.
Согласно этому взгляду, позвоночный столб представляет собой нечто вроде интровертивно переживаемой нити отвеса. Он ощутимо соотносится со всякой психологией распрямления и является активным проводником, помогающим в нашей глубинной борьбе с тяготением.
Сопоставление Валлона с Шеллингом – вот что даст нам уверенность в том, что мы покрыли все поле психологических возможностей, от экспериментирующей мысли до мысли грезящей. Во «Введении в философию мифологии» Шеллинг пишет:
Только у вертикального направления имеется активный духовный смысл; ширина чисто пассивна и материальна. Значение человеческого тела состоит, скорее, в его высоте, нежели в его ширине.
(Trad., р. 214)
Прежде всего держаться прямо. Остальное приходит по мере возможности. Держаться прямо в распрямленной вселенной: так «Я» проецирует «не-Я» в метафизике репрезентации воли.
Иногда своего рода имплицитному Атланту доводится обозначать напряжение в затылке. Возьмем, например, краткий синтез визуальных и динамических образов, замеченных Жозефом Пейре при виде пика Сервен (Matterhorn)[444]444
Сервен (по-немецки Маттерхорн)– одна из высочайших вершин Пеннинских Альп на итало-швейцарской границе. Высота – 4478м. Восхождение на этот пирамидальный пик всегда считалось особо сложным. – Прим. пер.
[Закрыть]: «Чтобы разглядеть его, требовалось запрокинуть голову, выдерживая затылком вес его головокружительной высоты». В своих воспоминаниях юности аналогичное замечание делает Розеггер[445]445
Розеггер, Петер (1843–1918)– австр. писатель. Родился в крестьянской семье, самоучка. Проповедовал возвращение к земле в противовес модернизму и техническому процессу. Цитируются воспоминания 1895г. – Прим. пер.
[Закрыть]: со дна долины он видит гору столь неимоверной высоты, что его охватило головокружение, когда он «откинул голову назад, чтобы иметь возможность смотреть вверх» (Jeunesse dans la Forêt. Trad., Paris, 1908, p. 8)[446]446
Ср. Gracq J. Au Château d’Argol, p. 23: изнеможение у подножия высокой башни вызывает «не поддающееся определению впечатление высоты».
[Закрыть].
На одной странице из Жозе Корти мы также ощущаем болезненный союз верха и низа в вертикальности, обретающей в затылке центр собственного напряжения:
Вскоре они оказались у подножия этой наводящей ужас вертикальной стены и подошли к ней вплотную. И там, воздев глаза к ее верху, они испытали неодолимое влечение к ее головокружительной устремленности в облака. Чарующее созерцание началось слишком поздно, и крайняя его тревожность близко соседствовала со страхом гипноза; они запрокинули головы, чтобы их взгляды скользили по возможности параллельно по обледенелой поверхности, где ничто их не останавливало… И внезапно двое новичков ощутили, что у каждого из них защемило сердце, и каждый мог задать другому вопрос безумца из Ницше: существует ли еще «вверху» и существует ли еще «внизу»? Они бы застонали под трагической тяжестью гранитной массы, если бы к ним не пришло избавление в чудесном, тревожном и упоительном ощущении того, что они уже не на дне, а на вершине, и внезапно замечают, как у них перед глазами распахиваются бездонные пропасти неба в своем ослепительном сиянии.
Такие образы вертикальности можно оценить по достоинству, лишь проникнувшись их динамизмом. Башня и каменная стена – не только вертикальные линии; они еще и провоцируют нас на борьбу за вертикальность. Героем такой борьбы и является Атлант.
Обобщенно говоря, если бы можно было объединить динамические образы, специфицируемые в мускулах, мы обрели бы средства для параллельного формирования мускулистого человека, микрокосма мускулов, мускульного мироздания и мускульного космоса. Некоторые лики мира взывают к действию наших мускулов. Некоторые картины вселенной ставят нас, если можно так выразиться, в динамическую ситуацию. Динамический анализ можно завести достаточно далеко; несомненно, можно различать «затылочного» Атланта и Атланта «поясничного». Все сочленения нашего динамизированного тела постепенно могут обрести своих полубогов.
Итак, сколь бы ничтожной ни была динамическая сопричастность вселенской жизни в нас и вне нас, она сталкивает нас не только с природой, но и с феноменами, относящимися к человеку, с элементами нарождающейся мифологии, мифологии будничной, мифологии, которая все еще стремится быть творческой силой сущностных метафор за пределами всякой педантичной мысли.
Возможно, мы лучше поймем эту с психологической точки зрения естественную мифологию, если противопоставим ей взгляды рационалиста-эрудита, мифолога, объясняющего мифы, сводя их к «рациональному». В книге Луи-Реймона Лефевра «Геракл» приведены многочисленные примеры таких рационализаций. Вот как, например, в ней объясняется миф об Атланте, несущем на себе мир. В одной из комнат жилища Атланта Геракл видит «некий громадный инструмент» (р. 148). Геракл просит, чтобы хозяин объяснил гостю его назначение. Хозяин, человек весьма ученый, спокойный и мудрый, объяснил, что он соорудил его собственными руками: это была небесная сфера. Чтобы лучше растолковать гостю, что это такое, оба они несколько ночей выходили на террасу и вглядывались в небо, наблюдая за ходом светил, которые Геракл впоследствии обнаружил на сфере на своих местах. Свои наблюдения Атлант сопровождал замечаниями о гармонии, царящей в творении богов,– он говорил об отношениях между небесной гармонией и гармонией в более близкой к людям природе, и его размеренные речи, его речения, исполненные мудрости и снисходительности к поведению людей, очаровали Геракла: «Итак, когда ты вернешься к своим, ты сможешь сказать, что помогал мне нести мир». Так Геракл, убивший в юности собственного учителя, сделался терпеливым благодаря уроку астрономии[447]447
Ср. abbé Bonier. Explication historique des Tables. 2e éd. Paris, 1715. T. III, p. 26. Cp. Cumont F. Les Mystères de Mithra, p. 104. По мнению Балланша, «Геракл, заменяющий Атланта в держании неба на плечах, характеризует возникновение новой расы, новых царских династий, нового порядка вещей, и это всегда эпоха палингенеза» (Œuvres. T. III, р. 234).
[Закрыть].
Разумеется, задача описать подвиги Геракла как интеллектуальный труд может нравиться рационалисту. Но всему свое время. Здесь «понимают» именно поэты. В нескольких словах они обретают ту начинательную поэзию, что говорит нам о начале мира,
где холмы еще ощущают Книгу Бытия,
в которой холмы – сами себе Атланты, когда они вздымаются, когда они живут подобно плечу человека, счастливому от своего действия:
Tant que les épaules des collines
Rentrent sous le gestes commençant
De ce pur espace qui les rend
A l’étonnement des origines.
Пока плечи холмов
Возвращаются, повинуясь начинательному жесту,
Из этого чистого пространства, что влечет их
К изумлению истоков.
(Rilke R. M. Quatrains valaisiens, р. 70)
Сюпервьель также писал в печали:
Comme la Terre est lourde à porter! L’on dirait
Que chaque homme a son poids sur le dos.
…………………………
Atlas, ô commune misère,
Atlas, nous sommes tes enfants.
Как тяжело выносить Землю! Кажется,
Будто каждому человеку ее вес давит в спину.
…………………………
Атлант, о общее горе.
Атлант, мы – твои дети.
(1939–1945. Poèmes. Lourdes, р. 43)
Если психологические заблуждения мифологов-рационалистов страдают многословием, то поэтам часто бывает дано выразить все в двух словах. Так, Полю Элюару понадобилась одна-единственная строка, чтобы вызвать образ естественного Атланта при необычайном сгущении:
Rocher de fardeaux et d’épaules.
Утес нош и плеч.
(Je n’ai pas de regrets. Poésie ininterrompue // Fontaine, Décembre 1945)
Два дополнения противоположно направленных движений — расплющивания и распрямления – функционируют здесь с изумительной легкостью; им присущ ритм человеческих сил, вписанных как раз в ту самую точку, в которой они стремятся сразиться с силами вселенной. Строки, подобные только что приведенной, оказывают на размышляющего читателя динамическое целебное воздействие.
Когда поэт развивает свой образ, его наделяют подлинной жизнью при чтении стихотворения, именно обнаруживая зародыш образа. Мы лучше прочувствуем стихотворение Жоашена дю Белле[448]448
Белле, Жоашен дю (1522–1560)– франц. поэт, знаток греческих и латинских древностей, реформатор французского сонета. Соавтор манифеста «Защита и блеск французского языка» (1549). – Прим. пер.
[Закрыть], если искренне поможем Атланту:
J’ai porté sur le col le grand Palais des Dieux,
Pour soulager Atlas, qui sous le fais des cieux
Courbait las et recru sa grande échine large.
Я носил на шее великий Чертог Богов,
Чтобы облегчить труд Атланта, который под ношей небес
Согнул, усталый и изможденный, свой громадный и широкий позвоночник.
Прочие поэты – вместо того чтобы переживать усилие Атланта при его возникновении – устремляются к его пламенному завершению. Белый посвятил бурному горообразованию целую страницу, на которой горы беспрестанно вздымаются; он переживает своего рода возносящийся ландшафт, всеми своими формами борющийся против тяготения:
Каменистые пики грозились; вставали под небо; перекликались друг с другом; образовали огромную полифонию творимого космоса; и тяжеловесно, отвесно – громоздились громадины, в оскалы провалов вставали туманы; мертвенно реяли облака; и – проливались дожди; бегали быстрые линии пиков; пальцы пиков протягивались, лазурные многозубия истекали бледными ледниками и нервные бледные линии гребнились повсюду; жестикулировал и расставлялся рельеф; пенились, проливались потоки с огромных престолов; и говор громового голоса преследовал меня всюду; по часам плясали в глазах и на бегу: стены, сосны, потоки и пропасти, камни, кладбища, деревеньки, мосты; пурпур трепаных мхов кровянил все ландшафты, кру́тни мокрого пара стремительно выбегали в расколах громадин; и – падали; между водою и солнцем обдавал танцующий пар, начинал хлестать мне в лицо; облако падало под ноги: в космы потока; пряталась бурно бившая пена под молоком; но под ним все: – дрожало, рыдало, гремело, стекало и пробивалось в редеющем молоке теми же водными космами…
Я стою здесь, в горах…[449]449
Из романа «Котик Летаев» // Белый А. Соч. В 2т. Т. 2. М., 1990, с. 293–294. – Прим. пер.
[Закрыть]
Мы не пожелали разбирать этот длинный документ, ибо стремились оставить без комментариев свойственные ему силы воодушевления. Белый изображает именно динамическую картину, дает динамическое описание неистового рельефа. А до чего симптоматична последняя приведенная строка! Все эти вытягивающиеся пики, весь этот жестикулирующий и принимающий разные позы рельеф – все это имеет целью «распрямить» литературного демиурга среди гор! Как лучше можно выразить, что Атлант – хозяин мира, что он любит свою ношу, что он гордится своей работой? Динамическая радость пронизывает текст Белого. Автор переживает не апокалипсис, а неистовую радость земли.
Вот так для некоторых душ гора подает пример энергии, образец «действия». К примеру, Мишле пишет: «Что делать скуке Обермана[450]450
Оберман – герой одноименного романа франц. писателя Этьена Пивера де Сенанкура (1770–1846). – Прим. пер.
[Закрыть] в этих местах, исполненных действия?» (La Montagne, р. 356) Это действие неподвижного зрелища достаточно говорит нам о том, насколько динамично здесь созерцание.
Как только мы начнем глубинно переживать образы веса, мы поймем, что можно действительно любить носить тяжести, поднимать ноши, воплощать в себе Атланта. Настоящему альпинисту ношение рюкзака доставляет удовольствие. Уже дети борются за честь носить рюкзаки. В «Пернатом змее» Д. Г. Лоуренс пишет:
В Мексике мужчины носят громадные тяжести, не подавая виду, что они считают их тяжелыми. Они выглядят едва ли не так, будто им нравится ощущать ношу, которая давит им на позвоночник и которой они оказывают сопротивление.
(Trad., р. 226)
Аналогично этому Жорж Дюамель говорит:
Носить тяжести – вот призвание мужчины… Не ослабевая, мужчина выдерживал эту судьбу носильщика на протяжении веков и тысячелетий. Хотя он и выдрессировал животных, чтобы те помогали ему в этом занятии, из игры он не вышел, а роль свою сохранил[451]451
Duhamel G. Chronique des Saisons amères, p. 157.
[Закрыть].
Значительной части вызываемого им интереса муравей обязан тяжестям, которые он носит. Средневековые бестиарии любили повторять, что «пропорционально своим размерам муравей носит более тяжелые ноши, чем одногорбый и двугорбый верблюд»[452]452
Langlois Ch. Le Bestiaire de Philippe de Thaon. Т. III, p. 9.
[Закрыть]. Мы проникаемся живым участием к его труду, который превратили в моральный образ.
Эти в высшей степени динамизированные моральные образы изменяют всю проблему трудовой морали, они модифицируют даже перспективу аскезы, каковая становится аскезой активистской. В сказке, которой свойственна моментально воздействующая отчетливость, Эмиль Дерменгем пишет:
Даже если ты взвалил бы на свои плечи ноши тяжелее гор, ты все же не добрался бы до истины. Все эти задачи приятны душе. Она находит в них удовлетворение своей гордыни. Она бывает довольна, только если ею властвует ее собственная воля.
(Cahiers du Sud. Mars 1945)
Полезная целенаправленность труда, несомненно, представляет собой активную форму компенсации за мучения. Но если как следует пробужденная, хорошо себя осознающая и одушевленная собственными образами воля стремится наслаждаться своей амбивалентностью, то она не нуждается в столь отдаленной и ускользающей компенсации, как полезность. Тяжелое на самом деле динамически приятно. Далеко не будучи иррациональной, как это представляет себе философия Шопенгауэра, воля рационализирует свои подвиги. Она считает логичным носить горы; она понимает природу, проникаясь сопричастностью, по меньшей мере частичной, к образам и трудам природы.
Во всех этих наблюдениях можно усматривать разнообразные компоненты бессознательного комплекса, который можно назвать комплексом Атланта. Он репрезентирует привязанность к зрелищным силам и – весьма своеобычная черта – к силам мощным, но неагрессивным, к силам, требующим только помочь ближнему. Так, сильный мельник доходит до того, что взваливает на свои плечи осла. На этом пути мы обнаружим всевозможные метафоры облегчения ноши, взаимопомощи, предлагающие носить тяжести совместно. Но помогаем мы оттого, что мы сильны, потому что мы верим в собственные силы, из-за того, что мы переживаем ландшафт силы. Как замечает Женевьева Бьянки[453]453
Бьянки, Женевьева – переводчица книги Мартина Бубера «Я и Ты» на франц. язык. К ее переводу в 1939г. Башляр написал предисловие. – Прим. пер.
[Закрыть] в связи с Гёльдерлином:
Все явления природы, как простейшие, так и наиболее грандиозные, играют роль тропов для ощущения. У Гёльдерлина всякий пейзаж преображается в миф, в некую тотальность жизни, окружающей человека и обращающейся к нему с властным моральным призывом.
(Введение к Poésies. Éd. Montaigne, р. 24)
Этот морализм образов, морализм в некотором роде прямой и наивно убедительный мог бы объяснить многие страницы «Теодицей». Но на таких страницах у воображения есть цель, оно стремится доказывать, оно желает иллюстрировать доказательства. Мы же предпочитаем изучать его в текстах, где оно раскрывается как стихийная сила человеческой психики, как одновременная образам воля человека.
VI
С комплексом Атланта близко соприкасаются любопытные реакции, одушевляющиеся в подлинной провокации в своего рода вызове Горе. В книге «Вода и грезы», определяя Океан как мир, подвергающийся провокации, мы сумели выделить то, что мы назвали комплексом Ксеркса в память о царе, повелевшем отхлестать море. В том же духе мы можем говорить о комплексе Ксеркса, бросающем вызов Горе, о своего рода насилии над высотой, о садизме господства. Многочисленные примеры его мы обнаруживаем в рассказах альпинистов. Перечитайте страницы, которые Александр Дюма посвятил восхождению Бальма[454]454
Бальма, Жак (1762–1834)– франц. горный проводник. Вместе с д-ром Паккаром 8 августа 1786г. совершил первое восхождение на Монблан. – Прим. пер.
[Закрыть] на Монблан, и вы увидите, что борьба горца с горой – борьба человеческая[455]455
См. Dumas A. Impressions de Voyage. Suisse. I, pp. 124 suiv.
[Закрыть]. Для этого следует выбрать день: «Монблан,– сказал знаменитый проводник,– сегодня надел парик, а это с ним случается, когда он в дурном настроении, и потому с ним лучше не связываться». Однако на следующий день погода, как говорят, благоприятствовала: «Пришла пора лезть на пригорок». Когда Бальма взбирается на вершину, он восклицает: «Я – царь Монблана, я – статуя на этом гигантском пьедестале». Так заканчивается любое восхождение – волей к пьедесталу, к пьедесталу космическому[456]456
Рёскин – правда, со дна долин – издевается над альпинистами; он отмечает «крайнее тщеславие современного англичанина, в течение момента изображающего из себя столпника на острие какого-нибудь Рога или какой-нибудь Иглы, – как и его периодические исповеди, касающиеся очарования одиночества среди утесов» (La Bible d’Amiens. Trad. Proust, p. 215).
[Закрыть]. Благодаря господству над величественным человек растет. Как говорил Гийом Гранже, Альпы и Апеннины – это «ступени Титанов».
В одном-единственном признании альпинист порою высказывает несколько компонентов пробуждаемого Горой комплекса могущества:
Я постепенно перестал считать эти горы, разлегшиеся вокруг меня, и врагами, с которыми следует бороться, и самками, которых следует попирать ногами, и трофеями, которые следует завоевывать, – дабы предоставить самому себе и другим свидетельство моей собственной доблести.
Редко бывает так, чтобы кто-либо высказывал в столь малом количестве строчек столько сведений о себе (Samivel Р.[457]457
Самивель (Пьер Гейе) (p. 1907)– франц. писатель. Его творчество почти полностью посвящено горам. «Любитель бездны» (1940), «Люди, вершины и боги» (1971). – Прим. пер.
[Закрыть] L’Opéra des Pics, р. 16).
Английский литературный критик Джеффри Уинтроп Янг запечатлевает динамический синтез альпиниста и Альп, человека со «сразу и притягательными, и враждебными» горами:
Мы видели, как перед нами вспыхивали кремниевая гора и стальной Уимпер[458]458
Уимпер, Эдвард (1840–1911)– брит. альпинист. Первым покорил несколько пиков в Альпах и Андах; исследовал Гренландию. «Альпийские восхождения» (1871). – Прим. пер.
[Закрыть], которые непрестанно сталкивались; все озарялось фейерверком испускаемых ими опасных искр.
По-видимому, здесь отмечено общее свойство человека и горы.
Если слабеет динамизм борьбы, засыпает чувство победы. Сам Уимпер отметил, что созерцанию на вершинах недостает воодушевления:
Я заметил, что чисто панорамные виды порою обманывают надежды. Даже вид, предстающий перед вами на вершине Монблана, далеко не кажется удовлетворительным. Оттуда вы созерцаете значительную часть Европы; ничто не господствует над вами, вы парите поверх всего; но взгляду не на чем отдохнуть. Вы похожи на человека, достигшего вершины своих вожделений, и – поскольку ему нечего желать – удовлетворен он не полностью.
(Escalades. Trad., р. 162)
Последняя фраза слишком абстрактна и плохо передает «уменьшение» бытия под воздействием застопоренного динамизма. Но, по крайней мере, она делает такой намек.
Впрочем, в качестве правила альпинистской литературы можно вывести то, что «вершину» свою она видит в ребяческой воле к власти. Приведем документ, который может служить образцом для массы аналогичных:
Самая верхняя скала, острие которой я отколол, чтобы сохранить его как реликвию, представляла собой всего-навсего небольшую глыбу беловатого гранита в зеленых пятнышках, и размеры ее были как раз таковы, чтобы удержаться на ней двумя ногами. Каждый из нас начал предаваться ребяческому удовольствию, попирая ее по очереди и оглядывая горизонт, чтобы засвидетельствовать свое королевское звание.
(Javelle Е. Souvenirs d’un Alpiniste, р. 254)
Вообще говоря, между горой и горцем речь может идти либо о психологическом контакте, либо о психологическом конфликте. В «Горе» Мишле пишет (р. 17):
Я не удивлюсь, если Соссюр[459]459
Имеется в виду Орас Бенедикт де Соссюр (1740–1799)– швейц. натуралист и физик. Организовал первое восхождение на Монблан. Открыл массу разнообразных минералов. Первым постулировал принципы рациональной метеорологии. «Путешествия в Альпы» (1779–1794), 4 тома. – Прим. пер.
[Закрыть], обладавший столь спокойным и рассудительным умом, взобравшись на ледник, почувствовал гнев. Я почувствовал, что меня презирают и провоцируют эти дикие громады.
В рассказах о восхождениях изобилуют идиоматические обороты. Так, Андре Рош наделяет жизнью старую гору:
Это демон, а вероятно, и циклоп… Грудь с черными и струящимися мускулами нависает над нами. До чего же он велик, до чего же он страшен, я боюсь его; если бы он нас увидел, то пришел бы в ярость и щелчком отправил бы на ледник Монблана.
(Les Conquêtes de ma Jeunesse, pp. 126–127)
Этот литературный страх быстро оборачивается в шутку: «старик Дрю[460]460
Дрю (игла Дрю)– гора из массива Монблан; представлена двумя вершинами – Малым Дрю (3733м) и Большим Дрю (3754м), разделенными брешью Дрю. – Прим. пер.
[Закрыть] принимает душ…» «Это похоже на то, как если бы старина Дрю ел черешню и из уголков рта небрежно сплевывал косточки». Шутками Альпийского клуба можно заполнить целые страницы.
Впрочем, не следует недооценивать роли этих шуток. Они находятся в связи с империализмом созерцающего субъекта, они служат доказательством господства. Мир становится космической игрушкой. На вершине Этны Александр Дюма воображает именно бильбоке космического масштаба. О восхождении он рассказывает, как о череде подвигов. Разве не пришлось ему вынести шестиградусный мороз! Его мул начал лягаться, что отбросило его «на десять футов назад». Вот он стоит «рядом с кратером, т.е. огромным колодцем восемь метров в окружности». Настала пора поиграть с миром.
Его кратеру свойственна некоторая торжественность, и он довольствуется игрой в бильбоке с раскаленными утесами величиной с обыкновенные дома.
(Dumas A. Le Spéronare. T. I, p. 210)
Все эти героические рассказы, заканчивающиеся шуткой, хорошо показывают потребность игры с ценностями, обесценивания того, что только что получило положительную оценку. Людвиг Бинсвангер[461]461
Бинсвангер, Людвиг (1881–1966)– швейц. психиатр, основоположник экзистенциально-феноменологического направления психиатрии, так называемого Dasein-анализа. Пытался перенести в психиатрию идеи основного труда М. Хайдеггера «Бытие и время». – Прим. пер.
[Закрыть] (Ausgewählte Vorträge und Aufsätze. Bern, 1947, p. 209) отметил эту привычку к «багателизации», способствующей развязке драмы, ослаблению напряжения в сдавленном горле с помощью улыбки.
Впрочем, мы не будем нагромождать примеры, почерпнутые из рассказов о реальных приключениях, а, следуя нашему излюбленному методу, приведем превосходный литературный документ, в котором можно найти образец Горного Ксеркса. Мы заимствуем его из романа Д. Г. Лоуренса «Человек и кукла» (р. 110).
Вот они, презренные горы:
– Даже горы кажутся вам позерами, не так ли?
–Да. Я презираю их надменное величие. И презираю людей, которые гордо расхаживают по вершинам, играя в энтузиазм. Мне хотелось бы заставить их здесь пожить, на их вершинах, и пусть они поглотают лед до несварения желудка… Я все это презираю, говорю я вам. Просто ненавижу![462]462
Ср.: «Не люблю горы. У них такой вид, будто они читают вам мораль». Jouve P.-J. La Scène capitale, p. 195.
[Закрыть]………………………………………….
– Должно быть, вы немножечко безумны, – сказала она величественным тоном, желая говорить серьезно. – Гора настолько больше вас!
– Нет, – сказал он, – нет, она не больше меня!.. (Горы) меньше меня!
………………………………………….
Должно быть, вы страдаете манией величия, – сделала вывод она.
Читая такие страницы, мы чувствуем себя очень далекими от умиротворенного созерцания; кажется, будто созерцающий становится жертвой заклинаемых им сил. Когда к герою Лоуренса возвращается способность к рефлексии, он «поражается необыкновенной и мрачной свирепости», с каковой он утверждал, будто «он больше гор». Основанием для этого на самом деле был также визуальный образ; принципы утрачивают силу, когда душа предается самой динамике воображения, а грезы следуют динамике поднятия. И тогда дерзость, гордыня и чувство триумфа соучаствуют в жестоком созерцании, в созерцании, которое отыщет гладиаторов в самых безжизненных зрелищах, в самых спокойных силах природы.
Одна страница из Анри Мишо может служить свидетельством непосредственного характера современной литературы, расчищающей завалы невозможного для реализма, чтобы обрести психическую первореальность. И вот, стало быть, Горный Ксеркс в своей прямой атаке:
Чтобы испортить настроение одной старой деве, пишет Мишо, хватало малейшего гнева, лишь бы он был настоящим, – но чтоб схватить гору, которую видишь перед собой, чтоб посметь схватить ее и встряхнуть, пусть даже на миг! Грандиозную зануду, которую уже месяц видишь перед собой. Вот в чем мера или, скорее, чрезмерность мужчины.
Но для этого нужен ух какой гнев! Гнев, не оставляющий ни единой клеточки незанятой (малейшее отвлечение категорически противопоказано), гнев, который больше не может и не умеет отступать (а ведь что бы ни говорили, все отступают, когда добыча несоразмерно велика).
Как бы там ни было, это случилось со мной один раз. О! В ту пору у меня не было претензий к этой горе, разве что ее извечное присутствие, докучавшее мне вот уже два месяца. Но я воспользовался безмерным могуществом, попавшим в мое распоряжение благодаря гневу, порожденному копьем, направленным против моей гордости. Мой гнев в полном расцвете, достигнув высшей точки (climax), столкнулся с этой толстой недотрогой горой, которая раздразнила мою ярость, сделала ее безмерной и швырнула меня, восхищенного и бесстрашного, на гору, как на массу, что могла бы действительно от этого содрогнуться.
Дрожала ли она? Во всяком случае, я схватил ее.
Почти немыслимая атака застала ее врасплох.
Это моя лучшая атака до сего дня.
(Liberté d’Action, р. 29)
Эта страница не поддается никакому рационалистическому или реалистическому комментарию. Суть ее в том, что она придумана воображающим субъектом. Необходимо, чтобы литературная критика отрывала динамические образы от провоцирующего созерцания ради оценки субъективного воодушевления, ради измерения в нем агрессивного гнева, всевозможных проекций гнева.
VII
Мы собираемся заняться поисками образов более умиротворенного созерцания. Часто мы встречаем их на мысу, нависающем над морем, на каланче или колокольне над городом, на вершине горы над беспредельными просторами. Они наделяют многочисленными оттенками психологию высоты. Исследование образов земли должно анализировать такие образы, воспринимаемые на возвышенных местах. Мы найдем здесь один из типов созерцания. Кажется, будто такое созерцание возвеличивает сразу и зрелище, и зрителя[463]463
Когда эту идею выражает философ, она обретает всю свою простоту и силу. В «Истории материализма» Ф. А. Ланге* можно прочесть: «Когда мы созерцаем пейзаж с какой угодно возвышенной точки, вся наша сущность располагается к тому, чтобы приписать ему красоту и совершенство» (Trad. Т. II, р. 565).
*Ланге, Фридрих Альберт (1828–1875)– нем. философ. Одно время занимался политической борьбой и был соратником Бебеля; затем возглавил кафедру философии в Марбурге. Осн. труды: «Рабочий вопрос» (1865), «История материализма» (1866), «Логические исследования» (1877, посм.). – Прим. пер.
[Закрыть]. Оно вселяет в нас гордость за свою дальновидность и пробуждает в нас идею безмерности. Сначала рассмотрим понятие безмерного образа.
