Текст книги "Земля и грёзы воли"

Автор книги: Гастон Башляр

Глава 10
Кристаллы
Грезы о кристаллах

…Драгоценные камни окликали друг друга.

И внезапно гора утратила свои изумрудные кольца.

Махали-Пхал, «Нараяна»

I

Образы не поддаются той же классификации, что и понятия. Даже когда они обладают большой отчетливостью, они не подразделяются на исключающие друг друга роды. Изучив, например, камни и руды, мы не все сказали о кристаллах; когда мы грезили о всевозможных типах окаменения, мы не наблюдали как следует за грезами о кристаллах. Все это по меньшей мере необходимо повторить в новой тональности. Поэтому новую главу мы должны посвятить воображению кристаллов.

Как мы указывали в нашей книге «Грезы о воздухе», нельзя с уверенностью сказать, что созерцание прекрасных форм кристаллов, находимых в земле или минерализуемых с помощью длительных алхимических манипуляций, обязательно будет земным созерцанием, выбор которого характеризует земное воображение. Напротив, по кристаллам и драгоценным камням, представляющим собой наиболее естественные и определенные твердые тела, тела, твердость которых является как бы видимой, можно доказать поразительное изобилие всевозможных образов. Все типы воображаемого обретают здесь свои существенные образы. В кристаллическом камне грезят огонь, вода, земля и даже воздух. Уже тем, что напряженные грезы их персонализуют, полная классификация кристаллов и драгоценных камней поставляет материал для общей психологии воображения материи. Впоследствии мы также попытаемся проследить на примере одного кристалла образные линии, переносящие нас от одной материальной стихии к другой. Так нам удастся измерить крайние типы подвижности воображения. В частности, мы покажем, что один и тот же предмет, один и тот же кристалл, можно трактовать «по-земному» и «по-воздушному». Созерцая этот изумительный предмет, служащий окказиональной причиной столь свободной воображаемой активности, мы научимся попеременно то блистать, то крепнуть, извлекая все возможности из чистого и сплошного света. Мы увидим, как в необыкновенном синтезе объединяются образы глубин Земли и звездного неба; мы обнаружим поразительное единство грез о созвездиях и грез о кристаллах. Как лучше доказать, что мы должны избавиться от интересов объективного описания, если мы желаем пронаблюдать во всей их самостоятельности все виды деятельности воображающего субъекта, помещая образы на их уровень, в ряды изначальных феноменов?

Формирование поистине взаимных образов, в которых обмениваются между собой воображаемые ценности земли и неба, свет алмаза и свет звезды, – вот метод, который, как мы уже говорили, движется в сторону, противоположную процессу концептуализации. Понятие приближается постепенно, объединяя благоразумно приближенные друг к другу члены сравнения. Сочетая драгоценный камень со звездой, оно образует «соответствия» между тем, к чему мы прикасаемся, и тем, что мы видим, и тем самым грезовидец как бы погружает ладони в скопления звезд, чтобы ласкать драгоценные камешки. Наблюдая за работой землекопов, Малларме восклицает: «Что за драгоценности, текучее небо!» (Divagations. Conflit, р. 53). В этих пяти словах объединены четыре плана: камень, небо, неподвижность и текучесть. Логик может найти здесь повод для критики, поэту остается только восхищаться.

И если мы будем грезить такие взаимные образы, поддаваясь соблазну дойти до их корней, как бы спускаясь к месторождениям драгоценных камней и одновременно словно бы поднимаясь к сферам небесных светил, то мы поймем всю значимость изречения Новалиса, видевшего в рудокопах «что-то вроде опрокинутых астрологов» (Henri d’Ofterdingen. Trad., р. 128). Драгоценные камни – это звезды земли. А звезды – небесные алмазы. На небосводе существует земля, а внутри земли есть небо. Но мы не уразумеем этого соответствия, если будем видеть в нем лишь обобщенный и отвлеченный символизм. Как мы уже имели случай продемонстрировать, речь идет именно о материальном соответствии, о коммуникации между субстанциями. В «Королевской химии» Кроллиуса[358]358
  Кроллиус, (Кролль) Освальд (1580–1609)– нем. алхимик и химик. Ученик Парацельса. Его основной труд Basilica chimica (1608) был переведен на франц. в 1622г. под названием Royale Chimie. – Прим. пер.


[Закрыть], книге, обильно цитировавшейся на протяжении столетий, читаем:

Драгоценные камни суть элементарные звезды. Драгоценные камни извлекают свой цвет, форму и оттенки металлов из формирования небесных светил.

(Royale Chymie de Crollius. Lyon, 1624, p. 112)

Более критично настроенный автор, Альфонс Барба, пишет:

В действительности кажется, будто драгоценные камни предназначены для того, чтобы в сокращенном виде представлять блеск Светил, – и будто они являют собой еще и образ этих светил, как по своему изяществу, так и по сроку своей жизни.

(Barba A. Métallurgie ou l’Art de tirer et de purifier des Métaux. Trad., 1751. T. I, p. 82)

В этом то ли реальном, то ли символическом соответствии можно уловить синтетическую ценность образа. Замкнуть в себе свет означает подготовить пути для жизни. Пико делла Мирандола[359]359
  Пико делла Мирандола, Джованни (1463–1494)– итал. гуманист и философ. Жил во Флоренции под покровительством Лоренцо Великолепного. Изучал Каббалу. Критиковал платонизм Фичино, пытался примирить платонизм с аристотелизмом. Осн. трактаты: «О достоинстве человека» (1485), «Гептаплюс» (1489), «О сути и едином» (1492). – Прим. пер.


[Закрыть] учит нас, что тела,

лучезарные по природе, наполнены всевозможными качествами сопричастности даже к жизненной силе. И не то чтобы он считал, будто свет сам по себе животворит или живет, но по меньшей мере свет готовит и располагает к жизни тело, способное к ней, благодаря предрасположенности собственной материи, тем более что, как утверждает он, такого рода свет не встречается без сопровождения некоторого тепла, каковое происходит здесь не из огня и не из воздуха, но попросту с неба, чьей способностью является сохранять и умерять все вещи. Наконец, подобно тому, как душа представляет собой невидимый свет, свет, согласно учению орфиков и Гераклита, есть видимая душа.

(Цит. по: Granger G. Paradoxe que les Métaux ont Vie. Ch. XIV)

II

Но перед подробным рассмотрением астральных флюидов кратко покажем, что кристаллы весьма отчетливо иллюстрируют биполярность панкалистских интересов.

На одном из полюсов грезящая душа проникается интересом к безмерной красоте, в особенности – к красоте знакомой: к голубому небу, к бескрайнему морю, к дремучему лесу, к абстрактному лесу, настолько громадному, настолько вплавленному в таинственное единство, что деревьев в нем мы уже не видим. А звездная ночь так огромна, так обильна звездным сиянием, что самих звезд совершенно так же не видно.

На другом полюсе грезящая душа проникается интересом к исключительной и изумительной красоте. На этот раз в чудесном образе нет вселенского величия; это красота, которую мы держим в руках: милые миниатюры, цветы или сокровища, творения феи.

Между двумя полюсами, как правило, существует такая противоположность, что некоторые обороты речи кажутся раздираемыми ими на части: переходя к другим размерам, язык как будто меняет и значения, даже когда этимология вроде бы утверждает некую нерушимую связь. Так обстоят дела со словами «феерия» и «фея». Фея – это красота в миниатюре, феерия же – красота мира. Фея – это малое, которое творит великое. Она представляет собой грезу писателя, уединенного в своей мансарде. И наоборот, феерическое – в своей диковинной жизни – господствует над воображением и бросает ему вызов. Оно навязывает себя расточаемыми богатствами. В феерии центра созерцания уже нет, а значит, нет и созерцания. Феерия по своей сути превосходит любую интуицию. Она беспрерывно передвигает «точку» восторга. Она покидает само воображение.

В этой-то диалектике великого и малого без конца обмениваются между собой грезы о созвездиях и грезы о кристаллах.

III

Разумеется, корни грез о кристаллах нам следует искать вблизи редкостной и глубинной красоты изолированного кристалла. Стоит воображению воспринять уроки кристалла, как оно перенесет эти грезы на все остальное. Гийом Дэвисон, химик XVII века, «распространяет принцип кристаллизации не только на соли и минеральные вещества, но еще и на ячейки ульев и некоторые части растений, такие, как листья и цветочные лепестки»[360]360
  Hœfer F. Histoire de la Chimie. T. II, p. 235.


[Закрыть]. Но подобная кристаллизация является как бы внешней, а вот кристаллические грезы панкализуют свой предмет вглубь в поисках сокровенного в драгоценных камнях. Взгляд грезящего – удивительное дело – тяготеет к центру драгоценного камня. Такой грезовидец грезит внимательно.

Несомненно, воображение иногда проявляет интерес и к весьма крупным кристаллам, но те представляются ему всего лишь диковинками. Таков, к примеру, экспонируемый в Берне кристалл скальной породы, «бернский гигант», или же кристалл из Музеума[361]361
  Музеум – национальный музей естественной истории в Париже. Восходит к основанному Ги де Броссом Саду медицинских трав (1655). Музей – с 1794г. – Прим. пер.


[Закрыть]; внутри последнего экспоната раздуваются белые облака. В действительности о растущих кристаллах мы никогда не грезим. В сновидениях мы скорее уж встречаемся с осветляющимися кристаллами. Это сосредоточивающийся свет, изолированная прозрачность:

 
Belle lumière qu’un orfèvre
Voudrait entourer d’une pierre.
 
 
Прекрасный свет, что златокузнец
Пожелал поместить вокруг камня.
 

(Рильке. Poèmes français)

Так кристалл пробуждает материализм чистоты. Как выразился Виктор Гюго: «Кристаллу и хотелось бы запачкаться, да он не может» (Les Travailleurs de la mer. Éd. Nelson. T. I, p. 226).

При таком сжатии, в этой сгущенной прозрачности кажется, будто камень достиг еще и абсолютной твердости. Мы воображаем, что молот не способен раздробить этот атом жестких грез. Отсюда легенда о том, что алмаз способен выдержать «удары молотобойца» (Реми Белло)[362]362
  Белло, Реми (1528–1577)– франц. поэт, вошедший в 1554г. в группу «Плеяды». Переводчик од Анакреона. Автор знаменитого лапидария «Любовь и новые обмены драгоценными камнями» (1576), продолжающего традицию эзотерического знания древних, согласно которому каждый минерал связан с определенной планетой и обладает благими и пагубными свойствами. – Прим. пер.


[Закрыть].

Тем самым с кристаллом сочетается греза о твердости. Можно отыскать массу текстов XVI и XVII веков, где горный хрусталь[363]363
  Французское слово cristal может означать и кристалл, и хрусталь, и зеркало водоема, водную гладь. В дальнейшем все эти значения обыгрываются. – Прим. пер.


[Закрыть] описывается еще и как замерзшая вода[364]364
  См. Sénèque. Questions naturelles. Ed. Gamier, p. 356.


[Закрыть]. Когда этот стародавний образ выразительно подчеркивают, наделяя его энергией моральной метафоры, ему как бы возвращают жизнь. В романе «Человек, который смеется» Виктор Гюго пишет:

Хрусталь получается из облагороженного льда… алмаз же – из облагороженного хрусталя; как утверждают, лед становится хрусталем за тысячу лет, а хрусталь алмазом – за тысячу столетий.

(T. II, р. 420)

Аналогично этому стоит лишь всеми силами захотеть чистоты и прозрачности сердца, как мы увидим кристаллизацию блага. Надо заметить, что Виктор Гюго уже не верит в традиционный образ, однако материальное воображение не расстается с традициями этого образа.

Для любого грезовидца кристалл представляет собой активный центр, влекущий к себе кристаллическую материю. Обычно говорят, что кристалл подпитывается водой-матерью. Один автор переворачивает этот образ и говорит, что пищеварение – это кристаллизация. Грезы о кристаллизации также с неизбежностью представляются грезами об избыточной твердости, о затвердении. Кристалл может считаться и своего рода основой совершенной формы, формы, образованной благодаря своему единству. Потому-то Ла Метери[365]365
  Ла Метери, Жан Клод де (1743–1817)– франц. химик и натуралист. Считал, что каждая частица материи имеет свойственную ей силу, которую она никогда не утрачивает. Человека объявлял «усовершенствованной обезьяной». Кроме того, считал, что все тела возникают в результате кристаллизации. – Прим. пер.


[Закрыть] и сказал: «Кристаллизация является одним из грандиознейших явлений природы». И добавил:

У каждой соли, у каждого камня, у каждого металла есть подходящая форма… Если смотреть на вещи шире, то мы не побоимся утверждать, что воспроизводство организованных существ, растений и животных равным образом есть подлинная кристаллизация… Когда смешивается мужское и женское семя, достигается тот же эффект, что и при смешивании двух солей: результат – кристаллизация плода.

Мы прекрасно ощущаем, что в таких интуициях присутствуют всего-навсего реализованные воображаемые ценности. Если бы кристалл не обладал из ряда вон выходящей воображаемой ценностью, его не воспринимали бы как зародыш ребенка.

Но нам возразят, что греза не всегда центрирована вокруг изолированного камня и что нередко случается грезить о пещере, наполненной сокровищами, кристаллическими богатствами, отовсюду мечущими пламя. Следует отметить, что, когда во сне мы так находим драгоценные камни в освещенном гроте, они всегда бывают разноцветными и весьма разнообразными. Им нет числа; им свойствен, так сказать, странный онирический цвет пестрого многообразия, который можно назвать цветом неисчислимого. Они рассеивают чары. И тогда грезовидец теряет нить грезы, как если бы такое обилие света дробило его видение, а такое разноцветье лишало жизнь его нервов согласованности. И действительно, когда эти пестрые грезы о гроте или сундуке, набитом драгоценными камнями, переписываются в литературе, то в конечном счете они делаются монотонными. Литературная живопись этих чудесных богатств в таких случаях превращается в шаблон, а читатель перескакивает через страницы, чтобы увидеть, что произойдет с героем, только что приобретшим столь баснословные богатства.

Но есть и авторы, которые находят тут удовольствие. Можно вспомнить сцену из «Акселя», когда Сара обнаруживает зарытый в горах клад[366]366
  L’Isle-Adam V. de. Axel. Éd., pp. 226–227.


[Закрыть]. Чтобы повернуть утесы на их петлях, Сара пользуется обычным для сказок методом, и психоаналитики без труда дадут ему характеристику:

Соединив ладони на эфесе кинжала, казалось, она собрала воедино все свои юные силы, а наконечником копья оперлась меж глаз геральдической Мертвой Головы.

Тогда-то и открылись все двери:

Из сводчатой щели отверстия, – по мере того, как отверстие становилось все более зияющим, – излился сначала искрящийся ливень камней, шелестящий дождь алмазов, а миг спустя посыпались драгоценные камни всех цветов, купающиеся в свете, – мириады бриллиантов с гранями, похожими на молнии, бесчисленные тяжелые ожерелья опять же из алмазов, сверкающие безделушки, жемчуга. Эти журчащие потоки огня, казалось, внезапно затопили плечи, волосы и одежду Сары: драгоценные камни и жемчужины прыгали вокруг нее со всех сторон, со звоном ударяясь о мрамор могил, образуя снопы ослепительных искр даже подле белых статуй с потрескиванием пожара.

Эту страницу можно привести как свидетельство о паранойе, фиксированной на богатствах. Можно вспомнить, что отец Вилье де Лиль-Адана провел всю жизнь в поисках сокровищ. Какой отзвук воображаемой жизни может передать шум «громыхающих и звенящих водопадов жидкого золота», «низвергающихся в самый низ тенистой аллеи»?

Аналогичным образом поверхностная греза быстро утрачивает интерес к чересчур подвижным и многочисленным кристаллическим узорам в калейдоскопе. Возможно, по этой причине слово «калейдоскопический» употребляется почти исключительно в пейоративном смысле – и с какой легкостью! Со своей стороны, я не люблю злословить по адресу игрушки, которая столько меня развлекала. Она может научить нас красоте мгновенного, всевозможным кратким и прекрасным изменениям кристаллического света. Но перо не в силах описать такой опыт. Чтобы заставить читателя грезить всеми силами материального воображения, писателю необходимо больше заботиться о подлинных кристаллических грезах, рождающихся рядом с бриллиантом-солитером.

Впрочем, еще необходимо остерегаться того, чтобы социальное бессознательное, накапливающее алчность к деньгам, не смешивалось с бессознательным естественным и чтобы жажда бриллиантов не зависела от арифметики каратов. В фундаментальной грезе о сверкающем камне – одной из наиболее изначальных для всех народов до такой степени, что драгоценный камень можно возвысить до уровня архетипа бессознательного, – грезовидцу нравятся богатства, которые не продаются.

К тому же крайне интересно констатировать, что глубокая греза никогда не продает своего имущества. Она его теряет, поскольку ее неотступно преследует мысль о его утрате. Иногда имущество отнимают. Порою греза его раздает – очень редко, ибо она ничего не предлагает. Но не продает. Представляется, что у глубокой грезы – т.е. той, что покидает социальный план ради плана космического,– отсутствует категория меновой торговли. «Почти никто из моих пациентов, – пишет Робер Дезуайль, – не проявляет ни малейшего желания к присвоению, когда возникает весьма частый образ драгоценных камней» (Le Rêve éveillé et la Psychothérapie, p. 86), a в качестве исключительного случая он указывает на «приобретательство», когда один больной с весьма маркированной анальной фиксацией присваивает алмаз, предлагаемый ему в грезах.

Здесь мы сталкиваемся с диалектикой богатства, в которой уверенность в банковском счете как бы противопоставляется глубинной убежденности в талисмане. С одной стороны, богатство с хорошо спрятанным банковским шифром и ясное в социальном плане радует капиталиста, осознающего свое общественное могущество. Такому богатству свойство обмена присуще до такой степени, что мы частично излечим скупца, посоветовав ему заплатить долги «игрой» чеков, а не реальным обменом банкнот. Тогда он подпишет чек, но считать деньги не будет; боль не столь отчетливая, а значит, менее острая.

С одной стороны, невероятная концентрация богатства, богатства таинственного, но тем не менее очевидного, сцепляющегося со всеми нашими грезами. Деньги наделяют нас социальным могуществом, тогда как сокровища – могуществом онирическим. Разумеется, деньги и сокровища не принадлежат к одному и тому же слою психики. Понятно, что продажа сокровища, коим «мы дорожим», может потребовать психоанализа.

Если драгоценный камень соотносится с глубинными зонами бессознательного, то надо ли удивляться, что в нем могут сконцентрироваться всевозможные космические силы грез о человеческом могуществе? Для исполнения любых желаний, чего бы ни пожелал человек – здоровья, молодости, любви, ясновидения,– существуют драгоценные камни. Один кристалл приносит удачу, другой вызывает любовь, третий предохраняет от опасностей. Тем самым кристалл рассматривается как своего рода естественный талисман, действующий без вмешательства некроманта. Как сказал поэт Шарль Кро[367]367
  Кро, Шарль (1842–1888)– франц. писатель, один из «проклятых поэтов». Знаток древних языков, изобретатель цветной фотографии и фонографа, музыкант. – Прим. пер.


[Закрыть], все драгоценные камни – это «талисманы, силе которых нет предела»[368]368
  Cros Ch. L’Alchimie moderne, apud Poèmes et Proses, p. 262.


[Закрыть][369]369
  Нам было бы нетрудно сделать настоящую главу потолщеприпомнив некоторые из часто встречающихся в книгах эпохи Ренессанса астральных свойств камней или их действия в качестве талисманов. Мы же удовольствовались лишь краткими намеками на них, дабы не погрязать в теме, за которую мы не беремся, ибо тогда пришлось бы трактовать символику драгоценных камней. А между тем наша задача как раз отличается от трансцендентного символизма. Она сводится к установлению своего рода имманентного символизма, символизма наивного, поскольку нам необходимо доказать, что простейшие образы могут вызывать упорядоченные грезы, отмеченные настоящей онирической печатью, а также глубоко характеризовать грезовидца.


[Закрыть].

Впрочем, возьмем наименее «эрудитскую» грезу и посмотрим, как кристалл предстает в виде онирического пространства-времени с точки зрения простого неискушенного грезовидца.

Кристалл возбуждает нескончаемые грезы о собственном прошлом. Откуда он взялся? Какова его история? Какие воспоминания об исчезнувших эпохах он хранит? Что сокровенного получил он от тех, кто грезил с его помощью?

В настоящем времени сокровище воспринимается как присутствие, как залог верности стража.

Если драгоценный камень так отягощен прошлым, то неужели у него нет будущего? Какому миру мы его посвящаем? Литература изобилует историями о проклятых камнях, о камнях преступных.

Впрочем, эти наскоро брошенные ремарки, наверное, покажутся довольно-таки банальными. И банальны они в силу своей смутности; любой наблюдатель без труда отыщет души, для которых они играют определенные и решающие роли. Мы заимствуем из одной старой книги чрезвычайно обстоятельный документ, где время, связываемое с драгоценными камнями, получает необыкновенную разработку. Порта пишет:

Камни обретут свои важнейшие свойства на небе и будут сопрягать их с небом, если их отшлифовать в определенные часы и время… ибо в этом случае они больше одушевятся, а их воздействие станет более могущественным, к тому же образы светил в оных камнях выразятся с большей естественностью[370]370
  Porta J.-B. La Magic naturelle. Trad., Lyon, 1565, p. 487.


[Закрыть].

Итак, здесь соединяются два типа могущественных грез: прежде всего греза о материальных флюидах, ставящих субстанцию в соответствие с конкретной планетой, а затем – и греза о математических аспектах неба, устанавливающих соответствие между субстанцией и совокупностью светил. Аналогично тому, как гороскоп человека составляют в момент, когда рождение наделяет его физиономией, гороскоп для драгоценности следует разрабатывать в момент, когда резчик камней придает ей геометрическую форму. Рабочий должен грезить сразу и о свете драгоценного камня, и о свете небосвода. Глубины субстанции он должен соединить с глубинами неба. Он должен «бракосочетать» небесные знамения с сигнатурой субстанции[371]371
  К. Г. Юнг подчеркивает важность для Парацельса параллелизма между психическими силами и силами материальными. Он демонстрирует, что алхимия представляет собой моральную аскезу. Он показывает именно позицию духа, складывающегося при изучении мироздания. Парацельсовское понятие confirmamentum (сонебосвод) соотносится с небосводом (firmament). Юнг охотно перевел бы слово confirmamentum выражением «уподобление (Angleichung) небосводу» (Jung С. G. Paracelsica. Zürich, 1942, р. 90).


[Закрыть].

Как в таких бесконечных сновидениях не ощутить сверхдетерминаций бессознательного в действии? Точнее говоря, здесь присутствует астральная сверхдетерминация; небесные светила действуют, так сказать, дважды: своей индивидуальной материей и своими группировками. Ювелир, который наделит свое ремесло всевозможными космическими ценностями, выберет драгоценный камень по господствующей над ним планете и будет обрабатывать его согласно царствующим аспектам. Существует некий синтез формирования созвездий и образования кристаллов. Символы математики кристаллических граней и математики созвездий объединяются подобно тому, как уже объединились материи планеты и соответствующего ей камня[372]372
  Если хоть с каким-то вниманием прочесть исследования по онирической психологии, то наскоро выведенные рассуждения Жоржа Сореля^* о камнерезах окажутся совершенно недостаточными. «Я считаю,– говорит Жорж Сорель (De l’Utilité du Pragmatisme, р. 198),– что правильные многогранники были придуманы камнерезами, пожелавшими произвести формы, которые разум мог бы счесть наиболее совершенными из тех, что можно извлечь из особо благородных материалов; их поиски ощупью, очевидно, предшествовали многим рассуждениям геометров; не видно, какие основания могли быть у тех, кто задавался столь трудными и бесполезными проблемами, как разбираемые в XIII книге Евклида, если эти проблемы не должны были истолковывать знаменитые открытия». Сорель только и рассуждает, что об искусственности человеческого разума; поэтому он отвергает как чисто геометрическую мысль, так и ее онирическое происхождение. А ведь это он написал: «Сами твердые камни были окружены таким поклонением, что, например, резьба по корунду расценивалась как святотатство». Как бы там ни было, поразительно видеть, что Сорель весьма скоро принял свое кредо за неоспоримый факт; ведь через несколько страниц он пишет без малейшего доказательства: «Камнерезы придумали правильные многогранники…»
  ^*Сорель, Жорж (1847–1922)– франц. философ и социолог. Теоретик синдикалистской революционной практики; противник буржуазной демократии. – Прим. пер.


[Закрыть].

Драгоценный камень, в должное время обрабатываемый великим камнерезом, поистине является камнем астрологическим. Он принадлежит астрологии, вырезанной в твердом материале, – это узел судьбы, которая становится напряженной в тот момент, когда связывается с чьим-либо рождением, когда художник отделяет камень от его жильной породы. Камень обездвиживает гороскоп. Благодаря своей астрологической огранке он наделяется способностью служить «передатчиком» гороскопа. Стало быть, это синтез гороскопа и талисмана. Странные грезы, в которых кристаллическая материя сопрягается сразу и с мгновением, и с вечностью! Графиня де Ноайль, грезившая в одном из египетских музеев, пишет (La Domination, р. 238): «Божественные скарабеи – капли голубых столетий, тепловатой граненой бирюзы».

Но приведенная страница Порты остается исключительной, и алхимики устанавливают сопричастность между небесными светилами и свойствами камней прежде всего через материальные флюиды. В этом-то духе подлинно материального воображения мы и собираемся развивать дальнейшие замечания.

IV

Итак, теперь посмотрим подробнее, как разные типы воображения, затронутые другими стихиями материального воображения, могут накладываться на земное воображение кристаллической материи. Мы призна́ем, что нет драгоценного камня, который был бы истинно и исключительно земным. В царстве грез кристаллы всегда подвергаются воздействию сопричастности другим стихиям – огню, воздуху и воде.

И действительно, в грезах земной психики земля темна и черна, сера и мутна, земля землиста. Воображаемое сцепление с какой-либо материей прежде всего требует от воображения некоего утверждения, тавтологически и непосредственно связывающего существительное с прилагательным. Необходимо, чтобы субстанция реализовала свое качество, чтобы она заставила нас пережить обладание присущими ей богатствами.

Эти богатства должны быть активно хранимы, сконцентрированы в каких-то глубинах. Один химик XVII века, грезя о жизни драгоценных камней, считал, что эта жизнь всегда в опасности. По мнению Гийома Гранже (Paradoxe que les Métaux ont Vie. 1640, ch. III), камням присущ «особый способ самосохранения посредством накопления дружественных предметов и отвращения к врагам». Самый твердый из кристаллов должен активно поддерживать собственную твердость.

Если мы захотим уразуметь понятие материального флюида, его следует рассмотреть во всех потенциях его активизма. В частности, необходимо обратить внимание на то, что такая прекрасная и мощная материя, как драгоценные камни, воспринимает флюиды небесных светил отнюдь не пассивно. Минерал поистине притягивает астрал. В этом воображаемом притяжении только и происходит, что реализация воли к обогащению. Оно представляет собой основополагающий закон воображения обладания, а воображение обладания систематически превосходит позитивность обладания. Обладание же – всего лишь тень, если в нем нет позитивности иллюзий. Любая теория обладания конденсируется в убеждении, что всякое богатство притягивает другое богатство, что всякое богатство активно и в режиме сложных процентов превращает разнообразнейшие потенции в капитал.

Преимущество исследований материального воображения в том, что эти темы трактуются в них простодушно. Так, на взгляд Беркли, смола притягивает солнечные лучи; она не просто находится под влиянием солнца, а активно накапливает разнообразные флюиды, всевозможные ценности. Таковы нормальные грезы, и мы без труда можем привести массу примеров на эту тему. Как бы смола ни текла, она – огненное существо. И не только оттого, что она горит, выделяя бесчисленные запахи, но и потому, что она представляет собой летнее существо, потенцию солнца, растительное золото, аватару золота солнечного и земного. Все эти превращенные в капитал потенции, по Беркли, остаются в дегтярной настойке, материалистической панацее великого противника идеи материи[373]373
  У Дж. Беркли действительно есть сочинение «Сейрис, или Цепь философских размышлений и исследований, касающихся достоинств дегтярной настойки и разных других предметов, связанных друг с другом и возникающих один из другого» (1744). Беркли слышал о целебном действии дегтярной настойки на Род-Айленде от местных индейцев, а затем испробовал ее на себе. (См. Беркли Дж. Соч. М., 1978, с. 465–509). – Прим. пер.


[Закрыть].

Впрочем, активизм динамического воображения астральных флюидов, возможно, характернее всего проявляется в твердых разновидностях материи. Так, по мнению Порты, звездные флюиды с трудом проникают в драгоценные камни. Но благодаря самому этому нелегкому проникновению в камнях флюиды закрепляются надежнее, чем в любой иной субстанции:

Сколь же они как бы противятся (semblent dures) получению благоприятных даров с небес, и однако, когда они их получают, они удерживают и сохраняют их весьма долго; по-моему, это понравилось бы Ямвлиху[374]374
  Ямвлих (250–330)– греч. философ; пифагореец и платоник. Разработал теорию души, основанную на математических принципах. В труде De mysteriis попытался рационально обосновать религиозные культы и ритуалы. Пришел к монотеизму (во главе всех богов – Первопринцип). – Прим. пер.


[Закрыть].

(Porta J.-B. La Magie naturelle, p. 471)

Может быть, мы лучше поймем такое накопление флюидов в твердой материи, если приведем литературный образ приобретенной твердости. Мы не можем чересчур приумножать параллелизм материальных и моральных образов. Совокупность образов воли естественно притягивает к себе моральные образы. Именно об этом пишет Ницше в «Утренней заре» (§ 541):

Как надо каменеть – твердеть медленно-медленно, словно драгоценный камень, и, наконец, спокойно застыть ради вечной радости.

Но мы больше не вдаемся в изучение этой тенденции материалистической грезы, состоящей в том, чтобы «навечно» определиться с ценностями; мы собираемся изучать, как происходит овладение разнообразнейшими ценностями.

V

Чтобы драгоценные камни так живо светились, чтобы они воспринимали чистейший свет, сам стиль воображения должен способствовать тому, чтобы драгоценные камни были сопричастны потенциям, связанным с грезами больше земной, трех других стихий, более онирических и ониризующих, чем земля. Эту причастность мы собираемся искать в порядке «воздух, огонь, вода» и начнем с самого сложного. Впрочем, чаще всего мы принимаем точку зрения современного воображения и потому цитируем только тексты, которые воображение может оживить в наши дни. А чтобы изучить проблему во всей ее историчности, потребовалось бы написать алхимическую энциклопедию.

Едва открыв ларец, где хранился сапфир, воздушное воображение взлетает в голубое небо. Похоже, этот камень вобрал в себя всю небесную голубизну. В действительности голубизна — изначальный цвет неба. В порядке образов, перед тем как перейти на другие объекты, она принадлежала небу. Когда небесная голубизна нисходит в сапфир, кажется, будто безмерное пространство соскальзывает в своего рода безразмерное пространство или, согласно превосходному выражению Люка Дитриха, «в беспространственную глубину» и замыкается в ней. Итак, сапфир кажется нам самым просторным из драгоценных камней.

Стихи Ланца дель Васто и прекрасный комментарий к ним, который дает Люк Дитрих, мгновенно заставляют нас пережить участие неба в столь небольшом драгоценном камне:

Драгоценный камень – это точка, где устраняется противоположность между материей и светом. Материя вбирает свет в самое нутро и перестает отбрасывать тень… Кусочек угля, превращенный в алмаз магией огня и долгим подземным терпением, достигает прозрачности источника и звезды. Душа видит, как в нем сияет совершенство, к которому она стремится; человеческая проблема решается здесь с помощью астральных уподоблений:

 
Astre prochain, lumière que je touche,
Pierre qui vit, réponds à mon regard,
Ô cri secret, concrète extase, couche
Où le jour sombre et médite à l’écart,
Rappelle, exalte, abolis ce qui passe
Et contiens-moi, profondeur sans espace.
 
 
О ближнее светило, свет, к которому я прикасаюсь,
Живой камень, ответь на мой взгляд,
О тайный крик, сгущенный экстаз, ложись туда,
Куда погружается день, и предавайся раздумьям поодаль,
Вспоминай, возвышай и устраняй преходящее,
И обуздывай меня, о беспространственная глубина[375]375
  Dietrich L. Ciselures et Dessins // Pyrénées, p. 540.


[Закрыть].
 

Пространство неба и душевное пространство растворяются друг в друге. Свет становится телесным. Прилагательное «небесный» в этой грезе сочетается с материей. Сгущенная греза как бы изгладила антитезу тьмы и света.

Нельзя ли с этими поэтическими грезами сопоставить усилия гегелевской диалектики? Для гегельянца кристалл – это тело, принимающее внешнее внутрь. Непрозрачное тело поначалу отвергает безмерный свет прекрасного пространства. Непрозрачное тело не желает снимать покровы со своих глубин. Но представляется, что кристаллизация, извергая жильную породу, способствует образованию объекта, которому больше нечего прятать:

Индивидуальное тело, по правде говоря, поначалу бывает темным, поскольку именно в этом, как правило, состоит детерминация абстрактной материи, существующей для себя. Но мы видим, как эта темнота исчезает в материи «отделанной», а значит, индивидуализированной посредством формы[376]376
  Hegel G. W. F. Philosophie de la Nature. Trad., Véra. T. II, p. 17.


[Закрыть].

Тем самым кристалл – самим фактом своей оформленной индивидуальности – становится «средой для света». Вот великий образец союза между образами и идеями! Кажется, будто дневной свет и светлуха соединяются в прозрачном камне. Кристалл помогает нам понимать материю. Абстрактно и конкретно мы находим камень светозарным. Такой внутренний свет свидетельствует нам о разуме материи. И вот мы попадаем в некое средоточие, где идеи грезят, а образы мыслят. В таких случаях и греза научается создавать абстракции. Здесь она творит абстракцию света, из которого сохраняет лишь чистоту. Чистое и большое небо распростерлось в грезящем сапфире.

Когда свет камня не столь мягок, когда камень мерцает, вырисовывается звездная, а уже не небесная сопричастность. Связь тут настолько крепка, что в некоторых грезах невозможно любоваться алмазом, не думая о ночи. В плане грез мерцание – феномен тьмы. Выражаясь в стиле Жюльена Гракха[377]377
  Гракх, Жюльен (Луи Пуарье) (1910–2007)– франц. писатель; профессор истории; начинал как сюрреалист. В своих романах стремился создавать «мифы нашего времени»; описывал индивидуальную инициацию героев, в которой греза становилась реальностью: «В замке Арголь» (1938), «Балкон в лесу» (1958), «Полуостров» (1970) и др. – Прим. пер.


[Закрыть], алмаз – это «сумеречный красавец». Это образец воли к господству. Алмаз – гипнотизирующий взгляд. Впрочем, мы вернемся к этому вопросу, когда займемся изучением сопричастности кристалла огню. А пока давайте подумаем лишь об универсальной силе алмаза, о его гипнотическом смысле.

Для своего сотворения алмаз сосредоточил в себе силы земли и неба. Реми Белло описал в стихах борьбу между магнитом и алмазом, которые грезятся как две противоположности. Превосходный пример воображаемого взаимодействия между метафорой и реальностью: алмаз притягивает взгляды, а магнит – железо. Легенда превращает двух «магнетизеров» во враждебные силы.

 
Dirai-je la chose non croyable,
Chose vraiment épouvantable,
De la force du Diamant,
Opiniâtre à son contraire,
Combattant comme un adversaire
La force et la vertu de l’Aimant.
 
 
Скажу я вещь невероятную,
Вещь поистине устрашающую,
О силе Алмаза,
Упорствующего против своей противоположности,
Борющегося, словно противник,
С силой и доблестью Магнита.
 

(Belleau R., р. 44)

Но кто сейчас считает, что Алмаз и Магнит остались непримиримыми противниками – не только по этимологии, но и для воображения сил?[378]378
  Агриппа утверждает, будто «алмаз препятствует магниту притягивать железо» (р. 39). Поэт грезит об иной этимологии. Виктор-Эмиль Мишле пишет об алмазе: «Никакая материя не в силах его расцарапать, ни одна эмоция как будто не в силах в него проникнуть. Он живет в чистой интеллектуальности и мертв для всякой чувствительности… Древние называли его „Неукротимый“, Adamas. Называют его еще и солитером (одиноким)» (Les Portes d’Airain, р. 125).
  Агриппа Неттесгеймский (Генрих Корнелиус) (1486–1535)– медик, философ, алхимик и каббалист родом из Кельна. Лейб-медик Луизы Савойской и историограф Карла Пятого. Осн. труды: «Об оккультной философии» в трех книгах (1531), «О неточности и тщете наук» (1530). – Прим. пер.


[Закрыть]