Текст книги "Земля и грёзы воли"
Автор книги: Гастон Башляр
Жанры:
Философия
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)
И вот человеческое существо предстает как противобытие по отношению к вещам. Речь идет уже не о том, чтобы встать на сторону вещей, но о том, чтобы вещи обвинять. В диалектике убожества и гнева против убожества, которое заключается в увязании в клее, пробуждается освобождающий гнев. В одном месте из Якоба Бёме мы читаем о человеческой воле во второй позиции, об этой воле как ответе, производящем противобытие:
Если воля существует в сумеречной тревоге, она заново образует для себя некую вторую волю, чтобы выскользнуть за пределы тревоги и породить свет; и эта вторая воля представляет собой эмоциональную основу, из которой мысли восстают против пребывания в этой тревоге.
Благодаря стремительному циклическому процессу бытие дегтя заменяется противобытием руки. Если охарактеризовать деготь с человеческой точки зрения, его можно в этом случае назвать волей к «вылезанию из смолы» (dépoisser). В трудовом психоанализе воля творит себе оружие из того, что казалось естественным оскорблением, наносимым субстанцией. Зажатый в перчатку сапожника, из липкого деготь делается просмаливающим. От дегтя скрипит просмоленная нить. Он становится агрессивным вяжущим средством, коварно сражается против влажности, навязывая новое качество древесине. Еще раз рабочий укротил субстанцию. Таков урок Якоба Бёме, сапожника, «дегтедробителя». И урок этот настолько отчетлив, что автор превращает его в источник своих высочайших сравнений. Когда субстанцию укрощает рука, одушевляется целая жизнь. Когда рука «вот так дробит мрак, взгляд проницательных глаз предается самосозерцанию в приятных наслаждениях, за пределами мрака и на острие воли». Мы не поймем такие тексты, если не будем исходить из материального образа сумрачной субстанции, субстанции, материализующей густоту мрака. Впоследствии от воображения материи необходимо перейти к воображению силы и обрести господство над смолистой густотой. Черное, густое и смолистое представляют собой три расположенные ярусами субстанциальные инстанции, сквозь которые предстоит пройти воображению. Стоит победить смолистое, как густое и черное автоматически становятся побежденными.
Заметим, что для труженика вязкое характеризует лишь определенное время труда. Он знает, что эта вязкость преходяща, что он одержит над ней триумф. Существование невозможно абсорбировать случайно, по случайности. Впрочем, существуют субстанции-времена, видоизменяющие темпоральность наличествующей субстанции. К примеру, в эпоху, когда дрожжи были одним из фундаментальных материальных образов, считалось, что одна из их функций – как раз борьба с вязкостью теста[130]130
См. Duncan D. La Chymie naturelle ou l’explication chymique et méchanique de la Nourriture de l’Animal, 1682, p. 47.
[Закрыть]. Следовательно, для труженика дрожжи играли роль подручного. Если зимним днем работа с тестом не спорится, мы принимаем решение получше позаботиться о дрожжах, подержать их в тепле, под шубой. И до чего же доверчивой становится рука, когда она воображает, будто дрожжи – ее товарищ по борьбе против вязкости! Благодаря действию дрожжей все вязкие волокна вскоре ослабевают. То, что разлагает вязкость на волокна, ускоряет ее поражение: нити легко разрываются.
Ни в коем случае не следует упускать из виду того, что субстанциалистские грезы всегда предполагают конвергенцию функций и являются суммами полезных смыслов. Дрожжи, добавляемые в тесто, способствуют пищеварению. Это пищеварение представляет собой варку. Значит, дрожжи, вызывающие ферментацию, начинают варку. Это недвусмысленно выразил Блез де Виженер: «Дрожжи, которые мы добавляем в тесто, проваривают его изнутри» (Traité du Feu et du Sel. 1618, p. 211).
С точки зрения медика конца XVII столетия, который возводит медицинские взгляды на космический уровень, если Нил выходит из берегов, то происходит это оттого, что ферментация ила «вызывает набухание» вод (Duncan D. La Chymie naturelle… 2e partie. 1687, p. 34). Аналогично этому в моменты прилива океан обрабатывается некими дрожжами. Море больно лихорадкой, и ферментация его дрожжей выкидывает из него грязь на берега. Этот материальный образ морских дрожжей можно заметить как нечто старомодное в образной системе Вальтера Скотта. В «Антикваре» мы читаем, что на другой день бури «ветер все еще вздымал волны, как дрожжи вздымают тесто» (Scott W. L’Antiquaire. Trad., p. 118). Если из этой образной системы убрать материальные грезы, мы едва ли увидим, как в мире движений и форм можно оправдать этот образ.
Все только что упомянутые идеи, несомненно, неверны, и в наши дни дрожжи рассматриваются в совершенно иной научной перспективе. Но от исправления идей смыслы образов почти не меняются. Воображаемая энергетика труда выразительно объединяет материю и труженика. Вязкая экзистенция теста теперь становится лишь отправной точкой, лишь побуждением к существованию под чьим-то господством. Эта экзистенция вязкости, побежденной и усвоенной энергетическим империализмом субъекта, – новый пример сверхэкзистенциализма. Этот сверхэкзистенциализм тем более поучителен, что он господствует над экзистенцией, обладающей ничтожным смыслом, а это вступает в противоречие с первичными данными непосредственной экзистенции. Он постулирует бытие в его реакции как против внешней, так и против внутренней данности.
Стоит лишь изучить возможности обработанной субстанции, как вязкое предстанет как всего-навсего ловушка для праздных. В своем первом аспекте вязкое – материя, раздражающая руку, которая ничего не хочет делать и желает остаться чистой, белой и незанятой, – руку философа, который считал бы вселенную беспорядочной, если бы его мизинец не скользил по чистой странице так хорошо и «свободно».
V
Если теперь мы выйдем за рамки мускульных образов и смыслов, чтобы достичь таких образов сокровенности, как образы продуктов питания, то взаимодействие смыслов станет более очевидным. Существует масса образов, восхваляющих или порицающих вязкие элементы.
Например, в XVII и XVIII веках шла ожесточенная борьба со слизистыми продуктами, с более или менее гипотетическими желудочными, кишечными и легочными слизями. Расхваливали лекарственные травы, которые способны «рассекать» слизи. Так, Этмюллер говорит, что кресс является «весьма хорошим желудочным средством из-за того, что он рассекает и разделяет слизистую мокроту, скапливающуюся на стенках желудка». Аналогично этому Жоффруа[131]131
Жоффруа, Этьен Франсуа (1672–1725)– франц. медик и химик. Член Академии наук (1639). Автор «Таблицы отношений, наблюдаемых в химии между различными субстанциями» (1719). Сформулировал понятие аффинности. – Прим. пер.
[Закрыть] в «Лекарственных средствах» пишет, что цветы хмеля «умеряют густую и мучнистую вязкость пива, а также способствуют его прохождению через мочевыводящие пути». По мнению Жоффруа, в пиве опьяняет хмель! Умеряя вязкость пива, хмель якобы придает подвижность опьяняющим спиртам[132]132
С точки зрения одного автора конца XVII столетия, если замужние женщины чувствуют себя лучше девушек, то причина здесь в том, что у первых мужское семя способствует ферментации крови. Автор утверждает, будто мужское семя играет здесь ту же роль, что и хмель при ферментации ячменя. Хмель как осмысляемая субстанция дает крепкое и здоровое пиво. Как только мы начинаем осмыслять некую субстанцию, мы доходим до того, что превращаем ее в объект обобщенного осмысления. В нашу эпоху поддельного пива мы утратили смысл хмеля.
[Закрыть]. Поскольку очевидно, что никакой опыт не может легитимировать такие утверждения, в них надо видеть следствие того, что мы называем убеждениями относительно образов. Эти убеждения относительно образов содержат в зародыше образ осмысленный или же утративший смысл.
И действительно, коль скоро вязкость превратилась в объект ценностных суждений, т.е. суждений, подвергающихся ожесточенным дискуссиям, можно быть уверенными, что мы обнаружим и медицинские суждения, противостоящие пейоративным. Сколько врачей в XVII и XVIII веках стремились связать гуморы и размягчить органы… Так, Фагон[133]133
Фагон, Ги Кресан (1638–1718)– франц. медик и ботаник. Лейб-медик Людовика XIV и директор ботанического сада (современный Jardin des Plantes). – Прим. пер.
[Закрыть] в своем упоении мягчительным постоянно прописывал шпинат, сваренный в телячьем бульоне. И пил мед! Другой врач восхваляет вязкость и липкость органов, залог их силы и сопротивления голоду вот так:
Вязкость гуморов[134]134
Гуморы – по представлениям древних ученых, «жизненные соки» (кровь, лимфа, желтая и черная желчь), отвечающие за тот или иной темперамент. От этого слова происходит русское слово юмор, заимствованное из англ. языка. – Прим. пер.
[Закрыть], еще более способствующая удержанию мелких частиц, предрасположенных к ускользанию, несомненно, может повлиять на продолжительность поста. Ибо подобно тому как восковая свеча, части которой связаны между собой крепче, живет дольше сальной, так и влага, поддерживающая естественное тепло, существует тем дольше, чем больше в ней липкости; вот почему смолистые деревья живут больше остальных. И потому же змеи, чья плоть и чьи гуморы являются в высшей степени клейкими, проводят зиму в норах без пищи.(Duncan D. La Chymie naturelle… I, p. 13)
Тем самым в вязкой материи накапливаются жизненные духи. Читая подобные страницы, чувствуешь, что речь идет уже не о головокружении от вязкого, но о мягком магнетизме вязкого. Липкая материя притягивает к себе и хранит питательные богатства, драгоценную «радикальную» влагу. В своем «Исследовании злаков» Саж пишет: «Если недостает клейковинных веществ и они не эластичны, злаки вырастают посредственными» (Sage В. Analyse des Blés, p. 5). Кажется, будто эта вязкость представляет собой связующее звено между животным и растительным царствами, и потому ее называют «растительно-животной».
В промежутке между систематически враждебной и систематически благоприятной вязкостью располагается вязкость весьма оппортунистическая. Так, на взгляд Луи Лемери[135]135
Лемери, Луи (возможно, имеется в виду Никола Лемери, 1645–1715)– франц. аптекарь, изобретатель смеси железных опилок и серы, которая по сей день носит имя «вулкан Лемери». – Прим. пер.
[Закрыть]:
Устрица содержит вязкие и клейкие части, каковые, дойдя до мозга, порою вызывают сон, ибо как бы останавливают движение животных духов. Ее к тому же немного трудно переварить из-за тех же самых частей.
(Traité des Aliments, р. 432)
Часто замечали, что латинский глагол esse означает как «быть», так и «есть». Поскольку немецкий язык допускает аналогичную игру слов, один немецкий писатель связал два смысла так: Der Mensch ist, was er iszt: «Человек есть то, что он ест»[136]136
Schindler H. B. Das Magische Geistesleben, S. 344.
[Закрыть]. Хорошее и дурное уже не обозначаются с помощью их первого признака, вкуса. Смыслы выразительнее маркируются другой инстанцией, превосходящей инстанцию ощущения. Коэффициент наиболее значительной экзистенции, экзистенции продукта питания, может даже иметь столь решающее значение, что барьеры ощущения перестают действовать. В этом достаточно убедиться, приведя максиму: горькое для рта полезно для тела, поэтому всё проглотишь. Глотать – разве это не подлинная сделка, посредством которой «в-себе» проходит в «для-себя»? Впрочем, мы вновь встретимся с этими тайнами глубины бытия, когда в нашей следующей работе займемся комплексом Ионы.
VI
Наряду со смыслами, связанными с экзистенциализмом руки и – с уже метафорическим – экзистенциализмом желудка, следовало бы рассмотреть целую совокупность косвенных смыслов, в которых осуществляется интеллектуальное господство вязкого. Таким образом мы уведем экзистенциализм прочь от ощутимых грез. В этом случае можно было бы заняться колонизацией областей, весьма отдаленных от его империи первой экзистенции. Стоит лишь подумать о столь часто упоминаемой алхимиками «смоле мудрецов»… Тогда нам придется измерять воображаемую протяженность адгезивных качеств. Смола и гуммиарабик использовались для того, чтобы добавить нестойкие качества к стойкой субстанциальной основе. Но как только мы захотим зафиксировать новые качества на металлическом материале, смола, деготь и резина окажутся недостаточными.
И тогда пробьет час метафор и грез. Вязкость становится символом, легендарной силой, принципом единения, онирической потенцией. Вязкое означает также сопроникновение, отчего и происходит следующая максима: Matrimonifica gummi сиm gummi vero matrimonio[137]137
Брак резины с резиной – истинный брак (лат.). – Прим. пер.
[Закрыть], [138]138
Ср. Jung C. G. Psychologie und Alchemic S. 225.
[Закрыть].
Сочетать резину с резиной – вот небольшая проблема составного экзистенциализма, где могут упражняться – и полемизировать – психоаналитики всевозможных тенденций, в том числе и экзистенциальные. В силу того, что этот образ постулирует своего рода «вязкое в себе», вязкое, попадающее в собственную ловушку, вязкое, сочетающееся с самим собой, все происки вязкого первой экзистенции оказываются расстроенными. С точки зрения алхимика, наконец-то добывающего «клей мира», тут есть воля к власти, выходящая за пределы «укрощения» клеев. «Вязкое золото», т. е. «красная» резина, представляет собой одно из начал духовной и физической жизни. Еще раз метафоры вытесняют реальность. Еще раз космические образы опрокидывают перспективу наиболее элементарной интровертности и освобождают грезовидца.
VII
Э. Дюпреэль правильно подчеркнул, что одной из фундаментальных черт ценностей является их неустойчивость. В мире образов эта неустойчивость предстает как сенсибилизация хорошего и дурного вкуса. В таком случае любую литературную ценность «деликатный» ценитель может отвергнуть, скорчив гримасу отвращения. И наоборот, к той же ценности с презрением может отнестись реалист, воюющий с «пошлыми» образами. К примеру, было бы забавно изучить все цитаты, в которых «деликатный» Сент-Бев[139]139
Сент-Бев, Шарль Опостен (1804–1869)– франц. лит. критик и поэт. Занимался Гюго начиная с 1827г., признав в нем «законченную поэтическую душу» (в связи с «Одами и балладами»). – Прим. пер.
[Закрыть] обвиняет Виктора Гюго в литературной и даже психологической «грубости». А между тем весьма часто литературные документы, приводимые этим критиком, обладают большой воображаемой мощью. К тому же существует юмор «сомнительного вкуса», что также надо принимать во внимание. Между шуткой, живописным и искренностью наличествуют обменные процессы, относительно которых догматическое разделение на хороший и дурной вкус может выработать лишь педантские и стереотипные позиции. Изображению нечего делать со вкусом, представляющим собой всего-навсего цензуру.
Нам удастся успешнее избавиться от такого рода цензуры, если мы уразумеем, что всякая ценность граничит с антиценностью и что бывают души, которые не могут помыслить ценности без полемики относительно набрасывающихся на нее образов. Приведем пример такого поединка образов, такого дуэлеобразного осмысления. Мы заимствуем его из «Сновидения» Стриндберга:
АГНЕССА
Так скажи же, почему цветы возникают из грязи?
СТЕКОЛЬЩИК
Цветы ненавидят нечистоты и потому-то они спешат подняться к свету, чтобы расцвести…[140]140
О «Нимфеях» Клода Моне Поль Клодель написал: «Чудо из грязи! Mira luti…» (Conversations dans le Loir-et-Cher, p. 95).
[Закрыть](Strindberg A. Le Songe. Trad., р. 6)
Если мы будем считать, что диалектика гниения и зарождения была центральным тезисом ботаники в продолжение многих столетий, то поймем, что антитеза цветка и навоза задействована как в царстве образов, так и в царстве идей. В действительности это доказательство, посредством которого мы соприкасаемся с первообразами. Цветок, несомненно, является первообразом, но для того, кто возился с перегноем, образ этот динамизирован. Если мы примем участие в таинственной обработке чернозема, нам станут понятнее грезы садоводческой воли, «прилепляющейся» к акту цветения, благоухания, порождению лилейного света из мрачной грязи.
В начале нового времени года с высочайшим искусством переживания фундаментальных образов, покрывая их дымкой, Рильке пишет:
Чернота как бы напиталась грязью; она активизирует омолодившуюся растительную жизнь, возникающую из насыщенной нечистотами грязи.
В поэтике Стриндберга такая диалектика цветка, сублимирующего навоз, соответствует глубинной динамике этого писателя, непрестанно терзавшегося адом экскрементов. Стало быть, не надо удивляться, что эта диалектика обыгрывается и на космическом уровне. Небо – это гигантский цветок, растущий из топкой бездны. Вот еще один диалог из «Сновидения»:
ШЕФ
Вот поэт, который принес свою грязевую ванну!
(Поэт, устремив взгляд в небо, несет грязевую ванну).
ОФИЦЕР
Сначала следовало бы принять световые и
воздушные ванны.
ШЕФ
Нет, он всегда витает над облаками и оттого
тоскует по грязи.
И вся драма развертывается, вовлекаясь в символизм верха и низа, метафорически высокого и метафорически низкого. Бездна представляет собой материю, в которой увязают. Бездна – грязная материя. Агнесса восклицает: «Мои мысли больше не летают; глина на крыльях, земля под ногами, и я сама… Я погрязаю, я увязаю… Помоги мне, Отец небесный» (р. 86). Но как услышать эту отчаянную молитву? Как сын праха найдет слова, достаточно чистые, ясные и легкие, чтобы подняться над землей?
Тот, кто пожелает пристальнее проанализировать эту драматургию стихий, поймет распри, в которых рождается живая судьба, – уже в образах, вопиющих о невзгодах. Образы противостоят друг другу с чисто человеческими страстями. Кажется, будто человеческие муки становятся тяжелее, чернее, суровее, мутнее, словом, реальнее, если они выражаются посредством материальных образов, через образы земли. И тогда земной реализм становится перегруженным. Грязь в поэтике Стриндберга – примета сверхнесчастья.
VIII
Если земля предстает топкой, воля к копошению в земле немедленно обретает новую составляющую, сразу же наделяется новой двойственностью осмысления. И тогда возникает желание валяться в грязи, т.е. воля, стремящаяся активизировать глубинно материалистические ценности. Ланца дель Васто[142]142
Ланца дель Васто (1901–1981)– франц. писатель итальянского происхождения, из княжеского рода сицилийских норманнов. Прошел посвящение в индийскую философию («Паломничество к истокам», 1944); стал последователем Ганди и основал светский орден Arche, занимавшийся пропагандой йоги, чтением Евангелия и утверждением непротивления злу насилием. Автор многочисленных эссе, путевых дневников, комментариев к Евангелию. – Прим. пер.
[Закрыть] демонстрирует силу этого странного компонента, рассказывая о перевоплощении Вишну в дикого кабана:
Чтобы осуществиться в материи, необходимо погрузиться внутрь и добраться до глубин.
И ради того, чтобы осуществить погружение, Бог не смог избрать лучшего орудия, чем воронка рыла.
Ни у одного существа на свете зарывание в собственную массу не бывает более совершенным, чем у свиньи. Никто не обладает таким ожесточением в прожорливости; никто, хрюкая и копошась, не испытывает такого голода, заставляющего вгрызаться и дальше.
(Le Pèlerinage aux Sources, p. 76)
Разве в этом абзаце не содержится превосходное описание экстравертности прожорливости? Похоже, что образы взаимодействуют здесь в двух направлениях: существо хочет зарыться в грязь и «в собственную массу».
Текст продолжается:
Суй же повсюду, свинья, бляшку своего носа и работай челюстями: ведь субстанциальный корень и трюфель сущности сокрыты еще ниже, еще глубже.
И вот во времена, когда изначальные воды простирали над миром свое бескрайнее покрывало, кабан Вишну погрузился в них наполовину[143]143
Чуть сухая душа стремится к песку. В новых «Диалогах любителей о временных предметах» (1907–1908) Реми де Гурмон пишет (р. 153):
– Песок, песок… мне по вкусу песок.
– Вот как? В нем можно валяться.
– Самое прекрасное в песке – это его бесплодие…
Я знаю, что содержит земля, я не знал, что содержит песок: ничто.
Вот вам опередившая время «неантизация». С точки зрения Реми де Гурмона, песок еще в большей степени ничто, нежели грязь.
В песке он переживает интуиции сухой смерти: «Моя голова и мое тело выдолбили себе ложе в песке, и я ощущаю себя лучше, чем мумия священного кота в Ливийской пустыне. Я не шевелюсь» (р. 155).
Гурмон, Реми де (1858–1915)– франц. писатель, один из лучших критиков эпохи символизма. Автор знаменитой «Книги масок», портретной галереи символистов. – Прим. пер.
[Закрыть].
Может быть, с этим гимном первозданности грязи интересно сопоставить страницы того же автора, где он говорит нам о том, что грязь состоит из всего изношенного. В «Диалоге о дружбе» Люк Дитрих и Ланца дель Васто пишут: «Что такое грязь? Это смесь всего, что выброшено, смесь тепловатости и влаги, смесь всего, что обладало формой и утратило ее, пошлая печаль безразличия» (р. 12).
Итак, можно написать басню под названием «Грязь городов и грязь полей». И тогда мы поймем, что дать линейное изложение любого осмысления означает потерять из виду полемические функции воображения. Отстаивая свои образы, воображение одушевляется беспредельным прозелитизмом. Убеждением живет в особенности литературное воображение.
Зачастую воображение отстаивает безнадежные «судебные» дела. Шапталь[144]144
Шапталь, Жан-Антуан, граф де Шантлу (1756–1832)– франц. химик и полит. деятель. Автор метода «шаптализации вин», нового способа окраски хлопка; способствовал распространению индиго. В период Консульства – министр внутренних дел. Среди трудов: «Элементы химии» (1790); «Искусство виноделия» (1801); «Химия в сельском хозяйстве» (1823). – Прим. пер.
[Закрыть] цитирует химика, который даже в конце XVIII века не мог решиться на то, чтобы поверить, что городская грязь ни на что не годна и ничему не служит. Он «подозревает, что черная грязь, которую находят под мостовыми Парижа, состоит из графита, сформировавшегося по причине влажности». «Подозревать ценность» – вот тип воображения, каковой – при наличии небольшого прилежания – мог бы осветить взаимоотношения между интеллектом и воображением. Интеллекту тоже хотелось бы интересоваться не только фактами, но и ценностями. Химия в своих ранних формах была замутнена воображением ценностей. В скольких случаях ценность понижается ради того, чтобы впоследствии повыситься! Кардано[145]145
Кардано, Джероламо (1501–1576)– итал. медик, математик и философ; теоретик социальной реформы. В философии – последователь Аристотеля и Аверроэса. Больше всего прославился как алгебраист, изложивший современное ему состояние алгебры в книге Ars Magna (1545). – Прим. пер.
[Закрыть], без всякого доверия следовавший алхимикам, пишет:
Если серебро должно быть превращено в золото, необходимо, чтобы сначала оно было превращено в грязь с помощью царской водки, а уж потом серебряная грязь превратится в золото.
(Les Livres de Hierome Cardanus. Trad. 1556, p. 125)
Конечно, можно утверждать, что серебряная грязь всего лишь обозначает химический осадок. Историки науки только и занимаются, что функциями языковых значений. Но, прочитав этот текст внимательно, мы уразумеем, что убеждения Кардано не свободны от ониризма ценностей. Эти убеждения формируются в самой драме осмысления: необходимо рискнуть серебром, чтобы добыть золото; нужно преобразовать твердое серебро в серебряную грязь, чтобы получить шанс обрести в пониженной ценности порыв, который придаст золоту наивысшую материальную ценность. Мы непрестанно будем наблюдать, как в этом ритме ценностей одушевляется материальное воображение.
Но разумеется, настоящий фонтан ценностей мы найдем рядом с энтузиазмом. Достаточно просто вспомнить страницы из «Горы» Мишле, проанализированные нами в «Воде и грезах». В грязевых банях Акви Мишле готовился обрести как бы первозданное здоровье. Поистине это возвращение к матери, доверительное подчинение материальной мощи матери-земли. Все великие грезовидцы земной стихии любят землю именно так, они почитают глину как материю бытия. Блейк высказывается о глине-матери в том же духе: The matron Clay. То же самое говорит и Генри Торо: «Я проникаю в болото, словно в священное место… Вот где сила Природы, ее костный мозг» (Désobéir[146]146
Имеется в виду статья «О гражданском неповиновении» (1849). – Прим. пер.
[Закрыть], р. 222). Он предлагает почитать «грязь, обагренную кровью многих топей» (р. 224).
С какой радостной уверенностью, с какой неоспоримой радостью встретил бы Мишле любопытную информацию одного современного ученого: д-р Гейнц Граупнер говорит нам, что грязевые ванны содержат гормоны допотопной пыльцы![147]147
Graupner H. Hormones et Vitamines. Élixirs de vie. Trad., p. 71.
[Закрыть] Вот так исцелиться цветами далекого прошлого, возродиться с помощью канувших в Лету весен – это великая истина, по меньшей мере по действенности грез.
Как только мы примем эти амбивалентные осмысленные образы, возродятся тысячи мелких систем ценностей, затерянных в текстах. Прогулка босиком по первозданной грязи, по естественной грязи возвращает нас к первозданным контактам, к естественным прикосновениям. Так, Фернану Лекенну были ведомы мелкие заводи у речных берегов, бухточки со стоячей водой, где в грязи растут камыши: «Ежеголовник любит неустойчивую, движущуюся почву, крайнюю плоть земли, и я ощущаю под босыми ногами их корневища с толстыми узлами, словно вздувающиеся в этой плоти мускулы». Как лучше сказать, что земля – это плоть и что она отвечает каждым мускулом человеку, ассоциирующему природу с собственной жизнью! Ким Редьярда Киплинга обретает родную землю, когда идет, растопырив большие пальцы ног и наслаждаясь путевой грязью.
Ким вздыхал от ласк мягкой грязи, когда она струилась рядом с большими пальцами ног, между тем как брызги, долетавшие до его рта, напоминали по вкусу баранину, поджаренную на медленном огне…
(Trad. Mercure, р. 169)
Затем описания других яств разъясняют, на что похожи «брызги, долетающие до рта». Но ведь то, что текст так быстро переходит от ласк грязи к меню хорошего завтрака, – характерная черта, которую не преминет углубить специалист по бессознательному!
Можно бесконечно нагромождать тексты, где ценности друг другу противоречат, высказываясь и хорошо, и плохо о тине, о грязи, о мягком черноземе. Как только земля начинает твердеть, она становится менее пригодной для такого взаимодействия ценностей. Мы обязаны согласиться с тем, что, касаясь мягкой земли, мы касаемся чувствительной точки воображения материи. Приобретаемый здесь опыт отсылает к интимным переживаниям, к вытесненным грезам. Он вовлекает в игру древние ценности, ценности, одинаково древние как для человека-индивида, так и для рода человеческого. Подобные двояко древние ценности не столь многочисленны, как думают. Философы зачастую злоупотребляют параллелизмом между развитием индивида и развитием рода. Сознательное развитие едва ли подвластно такому параллелизму. Тем более ценными являются образы, помогающие нам открыть исчезнувшее прошлое. Они дают нам возможность пережить нормальную сублимацию, сублимацию целебную, если только с ними имеет дело несомненный грезовидец.
