Текст книги "Земля и грёзы воли"

Автор книги: Гастон Башляр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Глава 9
Металлы и минералы

Like acid on metal: I start.

Подобно кислоте, воздействующей на

металл, я начинаю.

Сесил Дей Льюис[292]292
  Льюис, Сесил Дей (1904–1972)– англ. поэт, начинавший с У. Х. Оденом и Ст. Спендером. Впоследствии – профессор поэзии в Оксфорде (1951–1955) и Гарварде (1964–1965). Автор многочисленных критических эссе: «Надежда для поэзии» (1934); «Лирический импульс» (1965) и др. С успехом публиковал полицейские романы под псевдонимом Николас Блейк. – Прим. пер.


[Закрыть], «Власть слов»

I

Исследование, подобное тому, что мы пытаемся осуществить, исследование, цель которого состоит в выявлении и классификации основополагающих видов материи, не может оставаться, как хотелось бы, полностью объективным. Материальный образ, еще больше, нежели образ форм и цвета, ускользает от тотальной объективности, ибо прежде всего он требует глубинной сопричастности субъекта. Когда кто-либо обращается к вам изнутри вещей, вы проникаетесь уверенностью в том, что слышите его интимные признания. К примеру, добрые души, прописывающие против любых недугов благотворные лекарственные травы, дышат бальзамическими воспоминаниями давней юности. Наивность архаична. Следует сколько-нибудь пожить в старом саду, чтобы с верой говорить о благотворных качествах лилии и арники. И тогда субстанция становится сном юности; целебная субстанция – это смягчение недуга и выговоренное здоровье. Чтобы сочувственно познать ее, ее следует расхваливать, о ней надо писать с естественным преувеличением воображения, с могуществом традиции, непрестанно омолаживавшейся от этого странного доверия, которое перескакивает через поколение и объединяет внука и деда. Когда мы хотим измерить отвагу спагирической[293]293
  Спагирический – термин предложен Парацельсом; спагирия – с точки зрения алхимиков, древняя химия в отличие от алхимии. Для Парацельса – искусство совершенствования тела путем преображения нечистого с целью сделать его чистым. Основания спагирической философии соответствуют основаниям философии герметической. Девиз: Solve et coagula («растворяй и свертывай»). – Прим. пер.


[Закрыть] медицины, обещающей целебные свойства минералам, находящимся вне человеческого мира, солям, добываемым непосредственно из мира камней, нам необходимо вспомнить о таком архаическом доверии.

Если для того, чтобы наделить субстанцию благотворными свойствами, для нее необходимы такое доверие и столь явное повышение оценки, то ей вполне можно петь соответствующие дифирамбы. А значит, она удваивается подлинным литературным фактом и представляет собой литературный акт. Рядом с рациональным материализмом располагается материализм эмоциональный. Рядом с опытом – запутывая его или активизируя – грезы, поэмы и образы. Это литературные феномены реальных субстанций. Такие литературные феномены заслуживают особого изучения. Они немного освещают арканы человеческого сердца.

Иными словами, на наш взгляд, литературные образы располагаются между образами, готовящими нас к познанию, и образами, предваряющими грезы. Кроме того, последовательно редуцируясь, они могут тяготеть к рациональному познанию, а в своей избыточности – ускользать в сторону отдаленных метафор. Стало быть, на примере литературных образов, приписывающих себе заслуги субстанций, мы можем продемонстрировать диалектику значащего слова и слова оценивающего. Рефлексия и воображение обретают здесь свою антитезу. Разумеется, эти две основополагающие функции окончательно не расстаются. В частности, воображение возвращает образу то, что стремилась «развоображать» рефлексия, и этот «развоображенный» образ, заряженный традициями опыта, она вносит в список личных грез. У нас будет удобный случай показать работу квазиестественной и всегда возрождающей алхимии, которая грезит о субстанциях современной жизни, не порабощая себя алхимической традицией.

Конечно же, в простом следовании за литературной судьбой образов и в проведении опроса по литературным документам, как делаем мы, заключается много неудобств. Сколько важных образов влекут за собой дух, но так и остаются безмолвными! А еще может прийти пора, когда вся сфера материальных грез подвергнется небрежению. Вот так, например, образы металлов в современной литературе показались нам тронутыми какой-то аномальной инертностью. За исключением кое-каких прекрасных образов, возникших от кузнечных радостей, и какого-то ритмического упоения кованой медью, кажется, будто металл уже ничего не говорит современному воображению. Ни слова о свинце в эпоху, когда изобилуют сатурнические тенденции! В современной литературе свинец обнаружить невозможно, а ведь в глубинах языков он оставил столько образов! (Разумеется, мы не принимаем в расчет шаблоны и готовые формулы. Эти формы утратили как раз свои материальные грезы, сам смысл своих метафор.) Ничего о диковинном и старинном олове! Ничего и о легких металлах, о металлах летающих, вроде алюминия или магния. Литература не выдала им дворянских грамот, не снабдила их дипломами воздушных металлов. При виде такого дефицита впору поверить, будто наше воображение декальцинировалось. Может, вульгаризированные научные знания застопорили ониризм, с давних пор связывавшийся с металлами? Нам столько твердили, что металл – простое тело, что мы больше не грезим о его таинственной субстанции. Промышленность преподносит нам металл такой чистоты – и, более того, столь отшлифованный,– что металлический предмет мгновенно наделяется своими субстанциальными приметами. Значит, для современного сознания металлы стали подлинными материальными концептами. Это элементы простейшего номинализма материи.

А все-таки металл жил в воображении наших пращуров. Чтобы возродить ониризм, сопутствующий производству металла, достаточно вернуть весомость грез старинным техническим методам. Мы сразу поймем, что металл – это сама греза о пароксизме огня. Металл рождается даже не в огне, а от союза огня и земли, от огня, поддерживаемого в своей избыточности, воображаемого в своей ярости, предоставленного на волю буйству воображения. Древнейшие иллюстрации часто изображают объединившихся попарно раздувателей кузнечных мехов, бесперебойно подпитывающих кипящую руду. Как не ощутить в этих фигурах взаимного воодушевления двух тружеников? Вот где человеческий элемент техники пароксизма, вот грезы металлургической воли! Придут другие эпохи, которым будет ведома упорядоченная металлургия. Но перед тем, как знать, необходимо хотеть, и хотеть больше, чем знаешь; следует грезить о могуществе. Металл и является ценой грезы о грубой мощи, самой грезы об избыточном огне.

По сравнению с металлургическими грезами грезы алхимии чаще сопряжены с терпением и мерой. В действительности у алхимиков для плавки руды самому огню необходима помощь со стороны текучести ртути. С точки зрения материального воображения, за любой феноменологией кроется онтология, а у всякого феномена есть своя субстанция. Раз уж металл льется в неистовом огне, то происходит это потому, что огню удалось освободить текучую ртуть, жидкий принцип металлов. Едва ли существует единая алхимия. А значит, чтобы исследовать во всех тонкостях материальное воображение алхимика, требуется значительный аппарат диалектики. Но сколь бы частыми ни были ссылки на алхимию в литературе, алхимия теперь дает повод разве что для грез, восторгающихся старыми книгами, однако так и не добирающихся до самих материальных образов. Бодлер отметил условность картин, изображающих приют алхимика. Там только и показывают, что причудливые предметы – триумф живописного и разношерстного, голландский интерьер необычной утвари.

Чтобы обрести силы, воображающие становление минералов, необходимо как минимум пережить физиологию всех этих устройств, а не просто забавляться их формой. К примеру, можно грезить о перегонном кубе в его избыточности, в его космичности, вспоминая о том, что в некоторых донаучных грезах мир мыслится как огромный перегонный куб, причем все небо служит его шлемом, а земля – нижней частью. В таком случае перегонный куб дистиллятора будет перегонным аппаратом микрокосма, а следовательно, примитивнейшая из дистилляций станет операцией вселенского масштаба. Дистиллируя ртуть мудрецов, алхимики переживают вселенские грезы.

Но эта история, где грезы перемешаны с опытом, этот продолжительный спор между образами и рациональными основаниями потребовали бы капитального исследования, – а чтобы написать его, понадобилось бы усиленное внимание к двум способностям человека: к воображению и рассудку. А в эту короткую главу мы помещаем всего лишь несколько обобщенных штрихов, которые могут помочь нам в уточнении проблемы воображаемого металлизма. Отныне нам ясно, что для того, чтобы хоть немного погрезить о металле в металлургическом или алхимическом аспекте, он должен предстать перед нами как изумляющая материя. Но это изумление, рождающее грандиозные образы, – привилегия великих грезовидцев. Итак, мы привязываемся к простейшим образам, чтобы выявить непосредственные данные воображения металла.

II

Сколь бы субстанциально разнообразными ни были металлы, как бы ни различались они по весу, цвету и звучности, из них все-таки получается родовой образ, точный, ясный и непосредственный образ металлического существования. Эта прочность металла – не понятие. Она выявляет некую абсолютную экзистенцию, постулируя то самое твердое не-я, что мы уже встречали в начале нашего исследования. Согласно первому впечатлению, металл как бы материализует отказ. И образы этого отказа множатся. По сути своей,– как утверждает Гильвик,– металл «хмурится» (Exécutoire[294]294
  Сборник 1947 года. – Прим. пер.


[Закрыть], р. 29).

Например, металл представляет собой саму субстанцию холода, и холод этот напрашивается в разнообразные метафоры. Если Герман фон Кайзерлинг написал: «Холод есть удельная теплота металла»[295]295
  Keyserling H. Méditations sud-américaines, р. 51.


[Закрыть], то это ради того, чтобы обнаружить холодную жизнь земли, жизнь всякого хладнокровного существования, жизнь, которую он считает основной для целого континента.

Вот так враждебность металла сделалась его первой воображаемой ценностью. Твердый, холодный, тяжелый, угловатый – в нем есть все что надо, чтобы быть ранящим, и ранящим психологически. Гегель огульно обличает его неприятный запах[296]296
  Hegel G. W. F. Philosophie de la Nature. T. II, p. 178.


[Закрыть]. В музыкальном Космосе Александра Блока слышно, как «воет» руда[297]297
  Cм. Bonneau S. L’Univers poétique d’A. Blok, p. 155. Гильвик также говорит:
  Le métal est au centre et hurle sans la rouille Et sous la rouille encore il crie…
  Металл находится в сердцевине и воет без ржавчины, А под ржавчиной он продолжает кричать…


[Закрыть][298]298
  По-видимомуимеется в виду стихотворение:
  Поет, краснея, медь. Над горном Стою, – и карлик служит мне.
  – Прим. пер.


[Закрыть]. Металл – это материальное выражение протеста. Чтобы «укротить» его, требуется вся энергия грез о провокации. Как бы там ни было, его холодность и безразличие делают в некотором отношении обязанным «этому старшему сыну» все, что производит земля,– как писали старинные книги в эпоху, когда слово «старший» резюмировало многозначность господства.

Именно в силу этого первичного единства материального образа алхимики думали об обобщенной металличности всех металлов. Несомненно, легко подшучивать над снотворными свойствами опиума, отказываясь переживать приключения, связанные с укорененностью качеств в субстанции. Но сколько плодотворных грез, сколько прекрасных пробуждений воли мы найдем в поисках металличности металла, металлического свойства металла! Как не проникнуться почтением к металлической силе руды, которую с таким трудом удается металлизировать! И эта металлическая сила металла предоставляет столько доказательств своей реальности, дает столько уверенности в своей крепости, бросает столько вызовов в своей зловредности, что почти не видно, как юмор смог бы застопорить столь захватывающие тавтологии.

Если воображаемому металлизму в самых несходных образах присуще столь значительное единство, то мы с легкостью поймем, почему в алхимические века в различных металлах усматривали переходные субстанциальные формы одного и того же вещества, характерный и глубокий признак какой-то особой жизни, судьбу царства минералов.

И тут всякая металличность предстает как прогрессирующая мощь металлизирующей силы. В такой концепции материального мира металлическое становление – не пустая идея, поскольку это становление служит связующим звеном в единстве различных металлов. Поэтому не стоит также удивляться, если в «охлажденной» алхимической мысли, подобной метафизическим системам Шеллинга и Гегеля, мы обнаружим более или менее точные ссылки на единство металлов.

Впрочем, опять же, если кто-нибудь захочет оценить диапазон такого единства материальных грез и странное блаженство, ощущаемое от всеединой грезы, то необходимо будет вернуть воображению минералов всю его космичность и поместить минерал на причитающееся ему место в мире, во всеобщую жизнь мироздания. Именно следуя по оси материального становления как жизненного порыва, мы лучше всего уразумеем направляющие принципы опыта и мысли алхимии. Итак, кратко напомним о диапазоне этой панбиологии, пробежим по этой долгой перспективе твердой, медлительной и холодной жизни. Это еще и наиболее прямой путь жизни, ибо она развивается с большей регулярностью, нежели хрупкая и ухабистая жизнь животных и растений.

III

Подлунный мир для алхимиков строго разделен на три царства: минеральное, растительное и животное. От этого разделения ничто не ускользает. Между царствами установлены тесные отношения: каждое предыдущее питает каждое последующее. Итак, круговорот питания наделяет весьма материальным становлением всю природу. Иногда в реторту, где готовятся материальные субстанции, алхимик помещает молоко, кровь, муку, превосходный белый хлеб не столько как субстанцию, сколько как питание. Реторта – это как бы желудок. То, что субстанция делается питанием, представляет собой ускользающий от нас признак ее осмысления, ибо слово «питание» в этом смысле превратилось для нас в абстрактное. Материальное воображение сохраняет свои конкретные ценности.

Ни одному из трех царств не удается избежать ритмов какой-либо жизни. Животное царство живет в ритме дня. Растительное – в ритме года. Минеральное – жизнью века, жизнью, исчисляемой тысячелетиями. Как только мы начинаем грезить о тысячелетней жизни металла, в ход идут космические грезы. Тогда перед нами предстает своеобразное пространство-время металлической грезы, соединяющей с идеей чрезвычайно глубокого рудника идею неизмеримого прошлого. Для алхимика металл представляет собой столетие как субстанцию.

Так пусть же никто не удивляется, что металлическая квинтэссенция, из которой производят золото, служит субстанцией молодости! Столетнего старика она превращает в юнца. Например, травы всего лишь освежают цвет лица, оленьи рога – улучшают зрение. И только металлический источник молодости омолаживает великий ритм. О нем грезят, словно о жизнестойкости, кроющейся в принципе, сокрытом в глубинах твердой субстанции.

Так как же пробудить эту металлическую жизнь, как ее активизировать, как подбодрить ее, как воспламенить ее, как довести ее до созревания? С точки зрения алхимика, всевозможные метафоры жизни проявляют здесь свою действенность, естественность и очевидность. Метафоры эти бывают учеными и наивными. Странная привилегия мыслей, о которых грезят, и грез, о которых мыслят! Они рождают своеобычный гомогенный язык, убеждающий посредством образов. Да-да, отчего же золото, эта почка металлического порыва, не напитается в глубине рудника всеми весенними соками?

Вот так начинают действовать всевозможные грезы о зародышеобразовании. Этим грезам свойствен глубокий субстанциализм; они относятся к сфере материального воображения. Алхимик ищет не столько предназначенный для чего-либо специфический зародыш, не столько зародыш, очерченный во вложенных друг в друга формах, сколько материю прорастания и зародышеобразующую силу в ее вселенской мощи. Где мы собираемся искать эту «дающую потомство» материю, которая вызовет произрастание в металле инертном и неблагородном? Зачастую – в зародышах плодов, часто – в птичьих яйцах. Вот один пример среди массы других. Тревизано[299]299
  Тревизано, Бернардо (1406–1490)– итал. алхимик. Ему приписывают несколько алхимических трактатов XVI и XVIIвв., в частности «Трактат о природе яйца философов» (1624). Под его именем скрывались авторы более поздней эпохи. – Прим. пер.


[Закрыть] варит две тысячи яиц рябчика. Затем он отделяет белки, желтки и скорлупу. Над этими тремя видами материи со столь различными субстанциальными свойствами он работает два с половиной года. Впоследствии он объединяет основные эссенции первичных материй. Он надеется, что тем самым ему удалось получить квинтэссенцию животной жизни. Эта животная квинтэссенция, помещенная в должную минеральную матрицу, – вместе с материей низших металлов, страдающей от замедленной металличности, – должна вызвать совершенное и стремительное зародышеобразование, в результате которого в конце концов получится чистое золото. Курица с золотыми яйцами – наивная притча, обыгрывающая поверхностную сторону вещей. Материальное же воображение гораздо глубже, и, грезя в глубину, оно обнаруживает в яичных принципах зародыш золота. Зародышеобразующая способность яиц рябчика пробуждает мощь зародышей золота.

Алхимиков часто обвиняют в нескромности. Считают, будто они стремились создать нечто из ничего. Но ведь думая о своих материальных проблемах, они помещают их не в царство бытия, а в царство становления. Они прекрасно знают, что в этой сфере становления без зародыша становления ничто не может стать. Зародыш представляет для них временную схему, а материи остается только следовать ей, чтобы достичь продуктивного и регулярного становления. Для алхимика, как и для Гегеля, «зерно – это сила»[300]300
  Hegel G. W. F. Philosophie de la Nature. Trad. T. III, p. 101.


[Закрыть].

В животном царстве зародышеобразующая способность, как правило, закреплена за особыми клетками. Но – по прихоти донаучной мысли – эту способность можно локализовать и не столь узко. Так, Гемстергейс писал:

Многие особи в трех царствах содержат производящие потомство части в совсем других местах, нежели те, что представляются нам единственно пригодными для размножения. Так, каждая частица полипа-дрожалки или, например, солитера содержит семя. А сколько растений производят себе подобных с помощью луковиц, корней, стеблей, листьев! Всё минеральное царство – это семя[301]301
  Hemsterhuis. Œuvres philosophiques. T. I, p. 180.


[Закрыть].

Согласно этому взгляду, мельчайшая часть минерала представляет собой зародыш этого минерала; в гомогенном же металле зародышеобразующая сила – повсюду. Здесь четче очертания, но сила глубже. В чистой субстанции все – семя. Своего рода акт веры в субстанциальные качества приписывает им не только способность к длительному бытию, но еще и возможность передавать их направленное к совершенству становление существу с неустойчивой металличностью. То, что философ XVIII века мог думать о столь активной субстанции, – поистине доказательство живучести мифа о металлической жизни.

Разумеется, в уме ребенка накапливаются те же образы. Ребенок высказывает (правда, не всегда с легкостью) грезы, о которых молчат взрослые. Жан Пиаже[302]302
  Пиаже, Жан (1896–1980)– швейц. психолог и педагог. Создатель генетической эпистемологии, которая должна была изучать последовательное развитие структур знания и их направленность в сторону обобщенности и концептуализации. Цитируется работа 1926 года. Среди прочих работ – «Рождение интеллекта» (1936), «Формирование символа» (1946), «Механизмы восприятия» (1961), «Уравновешивание когнитивных структур» (1975). В течение нескольких лет вел дискуссию с Н. Хомским об обучении языку. – Прим. пер.


[Закрыть] пишет:

У некоторых детей (не у всех, но у большого их числа) мы находим идею, будто осколки камней «пускают ростки», подобно растениям: «это зерна камешков» и «это рождает камешки», «их сажают», «это пускает ростки» и т.д. Следует ли усматривать в этих выражениях не более чем фигуры стиля? Впоследствии мы увидим, что речь идет о настоящей жизни, которой наделяется булыжник[303]303
  Piaget J. La Représentation du Monde chez l’Enfant, p. 358.


[Закрыть].

Растительное становление – промежуточное между становлением животного и становлением минерала – вызывает грезы, основанные на аналогии, и мы больше не понимаем их мощи, но они не могут оставлять безразличным земное или «подземное» воображение. Так, Кардано задает вопрос: «Что же такое рудник, если не растение, прикрытое землей?»[304]304
  Les Livres de Hierome Cardanus, p. 108.


[Закрыть] Если запасы рудника истощаются и чахнут, его достаточно прикрыть землей, вернуть к спокойному произрастанию, и столетием позже его вновь откроют и найдут пышно разросшимся. Вот она, интуиция жизни рудника, пережившая столетия. Бэкон также писал:

Некоторые древние сообщают, будто на острове Кипр находят некую разновидность железа, которая, будучи разрезана на мелкие кусочки и зарыта в часто поливаемую землю, как бы произрастает там, причем так, что все куски железа становятся гораздо крупнее[305]305
  Bacon F. Sylva sylvarum. Trad. III, p. 153, § 797.


[Закрыть].

Плодородие рудников – тема, которая во многочисленных трудах (Аристотель, Теофраст[306]306
  Теофраст (372–287 до н.э.)– греч. философ; ученик и комментатор Аристотеля. Самое известное его произведение – «Характеры», заглавие и стиль которого заимствовал Лабрюйер. – Прим. пер.


[Закрыть], Плиний) эксплуатирует одну и ту же эрудицию. То, что этот миф сохраняется у такого автора, как Бэкон, считающегося творцом экспериментальной науки, в достаточной степени доказывает, что грезы всегда образуют вокруг мысли некую туманность[307]307
  Такое поверье мы обнаруживаем не только у Бэкона, но даже у Шеллинга. См. Ideen zu einer Philosophie der Natur // Œuvres complètes. T. II, p. 158. Бюффон принимает на веру мнение Бальиви (Minéraux. I, р. 416), будто мрамор произрастает и «воспроизводит себя в одних и тех же карьерах».


[Закрыть].

Разумеется, рудник может стареть. Рационалист скажет, что он исчерпан, поскольку из него извлекли всю руду. А вот грезовидец рудничной жизни будет грезить об исчерпанности более глубокой и органической: «Говорят, когда рудник стареет, материя минералов или металлов до такой степени смешивается с материей шлаков, что отделить их едва ли возможно, потому что минеральный дух, каковой должен приступить к разделению, имеется здесь в небольшом количестве и крайне слаб» (Duncan D. Chymie naturelle… 2^е partie. 1687, р. 165).

Но мы сейчас займемся гораздо более определенными образами, и они откроют нам великие и простые силы воображения минералов.

Кардано советует мастеру-рудокопу отыскать «ствол рудника» (р. 101). Рудная жила – всего лишь форма, в стволе же есть еще и тяга, тяга самóй минеральной силы[308]308
  Иногда инверсия образа наделяет его новой жизнью. Так, говоря о дереве, Понж^* называет его «зеленой рудной жилой» (Parti pris… p. 67). Читатель, сохраняющий склонность к космическому воображению, без конца грезит, глядя на эту «зеленую рудную жилу», так что подземная жизнь продолжает для него жизнь леса.
  ^*Понж, Франсис (1899–1988)– франц. поэт. Цитируется сборник Le Parti pris des choses («Приняв сторону вещей» – 1942). Название этой книги можно счесть основной характеристикой творчества Понжа, для которого характерны отсутствие метафорики, сухость, безличность. – Прим. пер.


[Закрыть]. Какое изумительное подземное зрение, если вдохновенный рудокоп обнаруживает под землей целое рудничное дерево! «Металлические субстанции в горах устроены не иначе, чем деревья, и имеют корни, ствол, ветви и много листьев» (Cardan, р. 106). Несомненно, залежь прекрасного гипса в форме железного копья теперь наводит нас на мысли о листе стрелолиста. Романтизм рудников – от Гёте до Гофмана – может дать нам массу других примеров для минералогического гербария. Но гербарий этот,– на наш современный взгляд,– можно назвать лишь каталогом сравнений. Наоборот, живое воображение сравнениями не довольствуется. Оно не удовлетворяется поверхностным цветом и фрагментарной формой. Оно стремится к тотальности образа и к полной его динамике. Если оно находит лист, оно ищет также ствол и корень, а также всю силу распрямленного растения. Если настоящий ствол, ствол прямой, является подземным, то он растет из самого центра Земли. Вот докуда доходят глубокие корни, что вéдомы грезовидцам земной стихии. Древо рудника – это подземный Иггдрасиль.

По сравнению с такими образами, активность которых мы ощущаем в минералогии грез, романтизм представляется крайне робким. Он принадлежит эпохе, когда космические образы уже отмирают или по меньшей мере распадаются. Порою в них видят не более чем робкие метафоры. Так, на страницах, где Флориан[309]309
  Флориан, Жан-Пьер Кларис де (1755–1794). Автор песен, пасторалей (среди которых Estelle et Nemorin, 1788); исторических романов, архаизованных под XVII век; арлекинад для итальянского театра, басен и новелл. – Прим. пер.


[Закрыть] воспевает свою Окситанию, после описания плодородности земли, рождающей виноград и оливки, он говорит: «Мрамор, бирюзу и золото производит твоя плодородная почва» (Estelle // Œuvres de Florian. T. I, p. 252). Только чувствительность к древнему образу может открыть нам, что он еще живет в неброской форме. Небрежно брошенные выражения порою характеризуют поверья о тяге ввысь. Так, например, Вера, переводчик Гегеля, говорит, что рудные жилы – это потоки, «впрыснутые в скальную породу». Это впрыскивание представляет собой уменьшительное по отношению к свободной тяге. Между тем оно сохраняет малую толику ее динамического характера. Будучи столь ослабленными, космические образы растут лишь в связи с образами фрагментарными. Современный человек раздробил Imago Mundi[310]310
  Imago Mundi (лат.)– образ мира. – Прим. пер.


[Закрыть]. Ему свойственны лишь частные порывы энергии.

IV

Образ созревания минералов только и делает, что продолжает образ прорастания и роста. В земле золото зреет подобно трюфелю. Тем не менее для достижения полной зрелости ему требуется несколько тысячелетий. Минералог, преданный подземной жизни телом и душою, считает, что речное золото не равноценно золоту глубоких рудников. Не было ли это золото извлечено из своих естественных месторождений преждевременно? В речном русле золото не может ни «как следует вырасти», ни обрести тепло полной зрелости. Бурный поток взламывает «естественную посуду до окончательной варки», – говорит Филипп Руйяк, пьемонтский францисканец. А вот такой безбожник, с точки зрения алхимиков, как Бернар Палисси, верит в созревание минералов (р. 242). Подобно всем земным плодам, пишет он, минералы «в период зрелости имеют иной цвет, нежели в период зарождения». Иными словами, цвета соответствуют возрастам. Прекрасные цвета – приметы совершенной зрелости.

И наоборот, существует масса образов дряхлости металла, миновавшего возраст совершенства. У такого химика, как Глаубер[311]311
  Глаубер, Иоганн Рудольф (1604–1670)– нем. химик и фармацевт. Выделил хлоргидрическую кислоту и приготовил многочисленные хлораты металлов. Открыл знаменитую глауберову соль (1658). – Прим. пер.


[Закрыть], мы все еще можем прочесть:

Если металл достигает высшей стадии совершенства и остается неизвлеченным из земли, откуда он не получает питания, то в этом состоянии его вполне можно сравнить с дряхлым стариком… природа сохраняет тот же круговорот рождений и смертей в металлах, что и в растениях, и в животных.

Если металл залегает не в своей жильной породе, он не в силах продолжать совершенствование. Попав в пахотную землю, он даже может претерпеть наихудшие виды вырождения. Парацельс утверждает, будто языческие монеты от длительного пребывания в земле становятся каменистыми. До этого дело не дошло бы, если бы их обнаружили в должной залежи, в жильной породе, подходящей для их металлической жизни.

На взгляд алхимиков, Природа одушевлена материальной целенаправленностью. Если ничто не препятствует ее нормальным усилиям, любой металл Природа превратит в золото.

Если бы вовне не встречались препятствия, противостоящие осуществлению ее планов, Природа всегда завершала бы все, что она производит… Вот почему мы должны рассматривать рождение несовершенных Металлов как появление на свет Выродков и Монстров, каковое происходит лишь потому, что Природа идет в своих действиях окольным путем, и оттого, что она встречается с сопротивлением, связывающим ей руки, и с препятствиями, мешающими ей действовать столь закономерно, сколь она привыкла… Отсюда получается еще и то, что, желая произвести один-единственный Металл, она все же бывает вынуждена сделать из него много металлов[312]312
  Bibliothèque des Philosophies chimiques. 4 vol., Par M. J. M. D. B. Nouvelle édition. Paris, 1741. Préface, pp. XXVIII et XXIX.


[Закрыть].

Меж тем лишь золото – «Дитя ее желаний». Золото – «ее законнорожденный сын, ибо лишь золото заслуживает имени настоящего продукта».

Было бы нетрудно накопить массу цитат, которые докажут, что для алхимика жизнь металлов представляет собой путь материального совершенствования. Золото – это великое будущее минералов, это наивысшее упование материи, плод длительных усилий в царстве глубинной твердости. Вот тут-то выражение «плод усилия» обретает полный материальный смысл. Здесь конкретными являются и усилие, и его плод. Следовательно, с алхимической точки зрения золото оценивается в суждении, имеющем субстанциальный и космический смысл. Оно располагается на значительном расстоянии от суждения о полезной ценности, которое классическая психология считала основой честолюбивой жизни алхимиков.

Это суждение, выносящее материальную оценку, покажется еще более отчетливым, если мы сопоставим с ним презрительные суждения о «нечистых» металлах. По мнению Фабра, свинец – это «скупое, смрадное и протухшее» золото. Локк считает, что, «поскольку металлический дух обладает в своем начале низким и мерзким телом»[313]313
  Locques J. Les Rudiments de la Philosophie naturelle touchant le Système du Corps mixte. Paris, 1645. T. II, p. 111.


[Закрыть], функция алхимика состоит в его очищении.

Вот так всю алхимию одушевляет диалектика похвалы и оскорблений, об изобилии которых можно и не подозревать, если ограничиваться чтением исследований историков химии. В действительности же ценностные суждения просто подавляют объективные.

Не столь уж немыслимо доказательство того, что эта диалектика похвалы и оскорблений неотделима от подлинной симпатии к жизни минералов. Мы замечаем, как минералоги обвиняют химию в разрушении минералов. Так, Вернер[314]314
  Вернер, Абрахам Готтлоб (1749–1817)– нем. минералог. Один из создателей минералогии и главный сторонник теории нептунизма. – Прим. пер.


[Закрыть] говорит о рудах, как бергсонианец – о жизни. Имея все те же притязания на глубинное, конкретное и непосредственное познание, не лучше ли, думает Вернер, познавать минерал напрямую, изучая его естественными средствами, пятью органами чувств? Обоняние, вкус и осязание скажут о нем больше, чем взвешивание. Вернер любил свою коллекцию камней, словно семью живых существ. Он получил минералогическое образование. Совсем еще ребенком – в качестве призов за работу в школе – он получал образчики меди, свинца, цинка… Игрушками для него служили маленькие инструменты рудокопа. На месте овчарни ему оборудовали нечто вроде небольшого рудника. Так он познал и полюбил подземную жизнь[315]315
  См. Dürler J. Die Bedeutung des Bergbaus bei Gœthe und in der deutschen Romantik. S. 13.


[Закрыть]. Любая руда служила для него воспоминанием детства.

V

Что должен делать алхимик с неудачными металлическими плодами – с дурными задатками, получившими плохое питание, плохо вызревшими и «недоваренными»? Поскольку он располагается в царстве скорее ценностей, нежели фактов, нередко случается так, что он принимается обыгрывать фундаментальную диалектику любой ценности: добро и зло. Не лучше ли перед тем, как стремиться к добру, сначала добраться до глубин зла? В таких случаях впадают в искушение подчеркивания злого начала в материи. И только познав до конца зло материи, мы сможем быть уверенными в том, что устраним его в корне. И тогда мы увидим, как прекрасная материя со-рождается (co-naître) из материи гнусной, – если говорить языком клоделевского алхимика.

Именно так, на взгляд грезовидца, обосновываются многочисленные алхимические методы принижения материи, глубокой и глубинной материальной порчи. Так мы обнаруживаем диалектический процесс в более глубинно-субстанциалистском, чем когда бы то ни было, смысле: загрязнить, чтобы очистить; испортить, чтобы возродить; потерять, чтобы спасти; погибнуть, чтобы спастись. Моральная жизнь есть некая вселенская практика. Каким бы ни был объект оценивания, оно может обрести порыв лишь в тех случаях, если сначала отступит. Ценность должна «брызнуть» из антиценности. Бытие наделяется ценностью лишь тогда, когда «всплывает» из небытия. «Чтобы уметь изготовлять металлы, необходимо уметь их разрушать»[316]316
  Locques J. Les Rudiments de la Philosophie naturelle touchant le Système du Corps mixte. T. II, p. 111.


[Закрыть], – декларация, которую плохо поймут те, кто ограничится переносом в современную диалектику только анализа и синтеза. Мы найдем лучшую мерку для алхимической диалектики, если соотнесем ее с платонической диалектикой жизни и смерти. И как раз тогда мы переживем столь часто встречающееся в алхимических трудах слово «умерщвление» в полном его смысле. Субстанцию умерщвляют, чтобы возродить. И умерщвляют ее, добавляя к ней субстанцию смерти, как то: соль мертвой материи, прах мумии или, употребляя сакральный в прошлом термин, «мумиё».

А теперь уточним некоторые типы алхимической диалектики.

Как правило, на протяжении донаучных столетий порча и гниение считались положительными функциями, необходимыми для нормального зародышеобразования. Это одинаково верно как для минерального, так и для растительного мира.

Подобно тому как зерно пшеницы, будучи посеянным в землю, произведет множество других зерен, если сгниет и умрет, и наоборот, подобно тому как оно ничего не произведет, если не умрет,– так и семена всех вещей, рождающихся и растущих на земле, изменяются и гниют; если же начинается в них гниение, они тотчас прорастают…[317]317
  Flamel N. Bibliothèque des Philosophies chimiques. Т. II, p. 301.
  Фламель Никола (1330–1418)– франц. писатель. Народная молва говорила о нем как об алхимике, открывшем философский камень. Большинство приписываемых ему трудов были опубликованы спустя много лет после его смерти и скорее всего являются апокрифами («Книга иероглифических фигур», «Книга милостей», «Желанное желание»). – Прим. пер.


[Закрыть]

Но как современному уму представить это сравнение, если он не забывает современное понятие об удобрении? В действительности навоз в своем первичном осмыслении, собственно говоря, не является удобрением для растения. Он не служит для того, чтобы подпитывать и удобрять зерно и растение. Он способствует гниению зерна. Зерно в наполненной навозом почве сопричастно гниению навоза.

Не надо считать, будто такие грезы отжили свой век. Так, в книге «Шезлонг под тентом» Константен-Вайер преспокойно пишет, облекая в современный стиль стародавний алхимический образ: