Текст книги "Земля и грёзы воли"
Автор книги: Гастон Башляр
Жанры:
Философия
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)
Глава 6
Лирический динамизм кузнеца
Мозг, пульсируя, бьется о твердый металл;
о да, мой череп из прочной стали,
мне не надобен шлем даже в самой
сокрушительной схватке.
Герман Мелвилл, «Моби Дик»
I
Величайшим моральным завоеванием, когда-либо достигнутым человеком, является рабочий молот. Благодаря рабочему молоту разрушающее насилие преобразовалось в творческую потенцию. От убивающей дубины (massue) к кующей кувалде (masse)– вот весь путь от инстинктов к высочайшей морали. Дубина и кувалда образуют дублет зла и добра. Никакие жестокости железного века не должны вызывать у нас забвение того, что железный век – это век кузнеца, эпоха мужской кузнечной радости. Вот возник грубый молот с большой ручкой – с ручкой, которую держат двумя руками, всем сердцем предаваясь работе; поначалу камень, стиснутый в кулаке, подчеркивал человеческую злость, он был первым оружием, первым массивным оружием (masse d’armes). Камень, насаженный на рукоятку, всего лишь продолжает учиняемое руками насилие; камень, насаженный на рукоятку,– это кулак там, где оканчивается предплечье. Но наступил день, когда каменным молотом воспользовались для того, чтобы обтесывать другие камни; в человеческом мозгу рождаются косвенные мысли, долгие мысли, идущие обходным путем, – а интеллект и храбрость совместно формулируют будущее, полное энергии. Труд – работа против вещей – сразу становится доблестью.
Вместе с молотом рождается искусство удара, настоящая сноровка в использовании стремительных сил, сознание направленности воли. Уверенная в своей полезной мощи, воля кузнеца обычно радостна. Злой кузнец – наихудшая из регрессий.
Представляется, что против этого утверждения, возникшего благодаря наивному воображению силы, свидетельствуют некоторые мифы. Если, к примеру, мы перелистаем работу Ж.-Б. Деппинга и Франсиска Мишеля о кузнеце Веланде (Depping G.-B. et Michel F. Véland le forgeron), мы встретим там множество ловких кузнецов-мошенников, кующих оружие мести. Часто их силе отказано в красоте, и они изображаются как черные хромцы, приспешники гримасничающих гномов[148]148
В эпоху интеллектуалистской мифологии Луи Менар запросто пишет: если Вулкана изображают хромым, то это «потому, что пламя никогда не образует прямых линий».
Менар, Луи (1822–1901)– франц. ученый и писатель. Сделал важное химическое открытие; будучи пламенным республиканцем, сотрудничал в газетах Прудона; в религии был адептом синкретизма, сочетающего христианство с античными культами. Среди трудов: «Гермес Трисмегист» (1886) и «Грезы мистика-язычника» (1876), «Исследования по происхождению христианства» (1894). – Прим. пер.
[Закрыть]. Но эта картина кузницы зла возникает преимущественно в случаях, когда кузнец соперничает с другими могущественными существами: так, кузнец обманывает короля. В нашем исследовании о более наивных и естественных грезах мы можем временно вообще не касаться такого аспекта. Нам предстоит выявить корни грез о позитивном труде, грез, лежащих в основе психологии творчества. Но чтобы как следует продемонстрировать, что мы не забываем об амбивалентности чувства могущества – перед тем как перейти к позитивной части нашего тезиса,– мы приведем пример инфантилизма молота, почерпнутый не из мифов, а из литературы. Этот крайний случай регрессии в сторону молота-разрушителя может служить для того, чтобы коснуться легкой иронией нескольких несложных образов насильственной трансмутации[149]149
Трансмутация: в алхимии – превращение металлов в золото. – Прим. пер.
[Закрыть], трансмутации, достигаемой ударами молота. Тем самым мы вносим небольшой вклад в главу, где Шарль Лало[150]150
Лало, Шарль (1877–1953)– франц. эстетик. Возглавлял кафедру эстетики в Сорбонне. Развивал гармоническую теорию искусства, основанную на анализе музыки. Среди трудов: «Введение в эстетику» (1908), «Искусство и жизнь» (1946–1947). – Прим. пер.
[Закрыть] обрисовывает психологию «сверхчеловека недеяния» (Lalo Ch. L’Economie des Passions: Nietzsche. Éd. Vrin, p. 193).
II
Этот пример мы заимствуем из «Антона Райзера», объемистой книги К. Ф. Морица[151]151
Мориц, Карл Филипп (1756–1793)– нем. писатель. Описал свою юность в романе «Антон Райзер» (1785–1793). В 1786г. в Италии познакомился с Гёте. Оставил несколько трактатов по эстетике; интересовался психологией. – Прим. пер.
[Закрыть], столь же странной, сколь и искренней (р. 98). В рассматриваемом месте рассказа герой – подросток 15–16 лет. Пустоту своих дней он заполняет тем, что разбивает ударами молотка «армии» вишневых косточек. Молоток Антона Райзера – разве это не кувалда, которой пользовались войска Карла Мартелла[152]152
Мартелл, Карл – майордом, а фактически – король Франкской державы из династии Меровингов; правил с 714 по 741 год; прославился присоединением к своей стране почти всей Германии и разгромом арабов в битве при Пуатье в 732г. Прозвище его означало «молот». – Прим. пер.
[Закрыть], разве это не молот Аттилы? Здесь нет ничего общего с игрой ребенка, которого любопытство заставляет ломать игрушки, взламывать крышки. Орудие труда регрессировало, став оружием. Пользование им зависит от слепой воли к разрушению. Мориц, романист с молотком, задешево обретает дурные радости воли к негативистскому могуществу. Страница, где описывается бой с вишневыми косточками, заканчивается так:
Зачастую он проводил за этим занятием полдня, и его бессильная ребяческая ярость против изничтожавшей его судьбы тем самым снискивала ему целый мир, который можно было вволю снова и снова разрушать.
Это Anschauung – мировоззрение, основанное на деструктивном гневе, переживается прямо-таки с божественной самоуверенностью. Грезовидец – подобно богу Марсу – выдерживает атаку сначала одной, потом другой армии; его молоток раз за разом обрушивается на шеренги вражеских косточек с внезапностью капризного рока. Здесь молоток наделен всемогуществом мгновенного действия, не подлежащего обжалованию решения. Ошибутся те, кто сравнит это занятие с продолжительной работой, выполняемой молотком. Даже молоток путеобходчика в своем столь незамысловатом жесте должен остерегаться сделать слишком много или слишком мало. Для этого монотонного труда необходима сноровка: следует разбивать, но не вдребезги, и тонко, по-художнически, наслаждаться сухим отрывистым ударом. О таком ударе, столь точном, грезят в духе Элюара: «Ты подобен камню, который разбивают, чтобы получить два камня, более прекрасных, чем их умершая мать»[153]153
Éluard P. Donner à voir, р. 45.
[Закрыть][154]154
Во франц. языке камень – pierre – женского рода. – Прим. пер.
[Закрыть]. У Морица же, наоборот, мы становимся свидетелями подросткового насилия, мгновенного буйства.
Вообще говоря, любая мгновенная космогония отмечена печатью инфантилизма. Всякая мгновенная космогония идет в противоположном направлении относительно грез труда. С этой точки зрения случай Антона Райзера заслуживает изучения тем более тщательного, что этот роман по многим характерным чертам представляет собой автобиографию Морица. Когда закончилась исполненная гордыни и унижений юность Антона Райзера и ему не исполнилось еще двадцати лет, он пишет поэму «Сотворение мира» (р. 429). И – подобно многим другим – прежде всего он беспокоится о том, как описать хаос. Симптоматичный сюжет! Как описать хаос, не одушевляясь волей к разрушению? Кажется, будто безмятежного хаоса не бывает, и поэты всегда стремятся разбить его на куски молотом, раздробить его материю. Подсознательно поэты описывают хаос как разрушенный мир, как мир, который удается разрушить их собственному гневу[155]155
Описания хаоса без труда подтверждают принцип «тождественности космологии» Балланша (Œuvres. Т. III, р. 41). В том, что касается хаоса, нетрудно установить гомологии между хаосом огня и хаосом вод, между пеклом и вихрем.
Балланш, Пьер Симон (1776–1847)– франц. литератор; мистик и социалист-утопист. Наиболее значительный трактат «Опыты социальной палингенезии» (1827–1829). – Прим. пер.
[Закрыть]. Посмотрите, с каким ожесточенным выражением лица говорит наш поэт о силах, вертящихся в глубинах! Какие грохочущие бури он помещает в бездны! Он описывает хаос, судорожно сжимая перо и стиснув зубы: Die Wasserwogen krümmten sich und klagten unter dem heulenden Windstoss («Водяные валы сгибались и сетовали под ударами завывающего ветра».– Б. С.),– пишет юный Антон Райзер. Эти гортанные вопли следует оставить без перевода, чтобы не сглаживать ярость. Все поэты делают то же самое: они взрывают глаголы твердыми согласными, они взламывают слова нагромождением k, они чеканят слоги, приумножая аллитерации молотом. Словом, изображают божий гнев с помощью выразительных средств гнева ребяческого.
III
Насколько живее и звонче молот кузнеца! Вместо того чтобы монотонно повторять акт мести, он отскакивает от наковальни. Иногда кузнец стучит молотом по наковальне вхолостую, чтобы набить руку и приучить ухо; он начинает свой рабочий день с арпеджио, исполненных глубинной силы. Перед тем как взлететь в воздух, молот поет и танцует. И уж после звонких звуков наносятся глухие удары. В рассказе Анри Боско[156]156
Боско, Анри (1888–1976)– франц. писатель, воспевавший единство «почвы» и «сердца». Его творчество отмечено интересом к магии, к язычеству, к сказке. Оставил три книги воспоминаний.– Прим. пер.
[Закрыть] (Le Jardin d’Hyacinthe, р. 55) кузнец, не занимаясь работой, стучит по наковальне просто так, из удовольствия: «Каждое утро я немного стучу, наковальня браво отвечает, распространяя веселье в воздухе всей округи на целый день». Ах! Кто споет нам все песни наковальни, будь она вязовой колодой сапожника, делающего кожу жесткой и звонкой,– или такой шумной двурогой наковальней жестянщика! Наковальня (enclume)! Одно из прекраснейших слов французского языка… Вопреки глухому согласному, оно непрестанно звенит.
Песни наковальни и молота породили бесчисленные народные песни. Они наполняют радостью тихие поля и издали, подобно колоколам, возвещают о деревне:
Но всякая человеческая песня имеет слишком много смысла. Фундаментальные поэтические звуки следует обозначать как своего рода зов природы. Как я любил, отдалясь от долины насколько возможно, вслушиваться в стук молота кузнеца! Когда начиналось лето, именно этот звук казался мне чистым, одним из самых чистых звуков посреди одиночества. И – пусть поймет, кто может,– звук наковальни наводил меня на мысли о пении кукушки. И то и другое я воспринимал как гласную полей, всегда одну и ту же, всегда узнаваемую. И когда мы так же вслушиваемся в звуки наковальни, в душе грезовидца оживает одно из наиболее редко вспоминаемых прошлых, прошлое, проведенное в одиночестве: какую ностальгию сумела вложить Мэри Вебб[158]158
Вебб, Мэри Глэдис (1881–1927)– англ. романистка, писавшая в традиции Томаса Гарди. Регионалистка, описывавшая жизнь графства Шропшир. – Прим. пер.
[Закрыть] в эти простые строки, где молодой крестоносец обнаруживает в Сиене далекую Англию, ибо ему кажется, будто он «слышит, как… кузнец ударяет по своей наковальне в кузнице у подножия холма»[159]159
Webb М. Vigilante Armure. Trad., р. 97.
[Закрыть]. А Жорж Дюамель по поводу одного стихотворения Поля Фора[160]160
Фор, Поль (1872–1960)– франц. поэт. Написал 40 томов «Французских баллад», в которых широко использовал мотивы народных песен. – Прим. пер.
[Закрыть] пишет: «Я всегда столбенею перед строками, подобными вот этой:
…Прощай, о молчанье под шум наковальни…
Разве это не обретение стиха?»[161]161
Duhamel G. Les Poètes et la Poésie, p. 153.
[Закрыть] Здесь поэт вместе с читателем обретает одно из значительнейших слуховых воспоминаний.
IV
Возможно, мы лучше оценим тонкость любящего уха, если противопоставим ей отвращение, присущее уху испуганному. Разве не поразительно, что один из крупнейших поэтов городов-кузниц, Верхарн, испытал кризис, во время которого мучился от всякого шума,– даже от тишайшего звука,– словно от удара молотка![162]162
См.: Zweig S. Émile Verhaeren, р. 78.
[Закрыть]
Исходной точкой для Верхарна была такая болезненная чувствительность, а ведь ему предстояло овладеть энергетическими ценностями. Шарль Бодуэн тщательно проследил за этой эволюцией. Так как же перейти от пассивного и столь болезненного импрессионизма к активной сопричастности воображения? Эта проблема уже поставлена в предыдущей главе об ониризме труда. В жизни кузнеца в плане зрительных грез все вызывает страх, в плане же активистского воображения все хорошо, поскольку способствует стимуляции.
Все вызывает страх? Посмотрите, как реагирует на это один из величайших мечтателей, склонных к прогулкам, представитель озерно-земледельческой цивилизации, пророк растительной жизни; послушайте Жан-Жака Руссо:
Там карьеры, бездны, кузницы, печи, «убранство», состоящее из наковален, молотов, дыма и огня, сменяется милыми образами полевых работ. Эти изнуренные лица несчастных, изнемогающих от смрадных испарений, черные кузнецы, отвратительные циклопы являют собой картину рудников в земном лоне, сменяющуюся на поверхности земли картиной зелени и цветов, лазурного неба, влюбленных пастухов и крепко сбитых хлебопашцев[163]163
Руссо Ж.-Ж. Прогулки одинокого мечтателя. Прогулка седьмая.
[Закрыть].
Чтобы описать ужасы рудника, Руссо не спускался под землю: с него хватило кузницы, свидетельства детского ужаса. Для Руссо кузница – это логово чудовищного циклопа, конура черного человека, человека с черным молотом. Не сравнивают ли грезы Руссо в непрестанных «хороших» и «дурных» осмыслениях громадную и грубую кузнечную кувалду с белым полированным молоточком, с таким немужественным молоточком часовщика?
Похоже, что в «Западне» Золя стремится сделать этот контраст ощутимым. Полыханию кузницы и «размеренному грохоту кузнечных инструментов» он противопоставляет «часовщика, опрятно выглядевшего господина в сюртуке, непрестанно копошившегося в наручных часах мельчайшими инструментами на столе, где под стеклом дремали какие-то изысканные вещицы» (р. 171, см. также р. 204).
V
Стало быть, ценность образа кузницы мы ощутим поистине как урок мужественности, в своего рода сопричастности мускулов и нервов. Только при этом условии мы познаем целительность динамического образа кузницы. Весьма тонко в своем динамическом аспекте этот образ трактован в романе Жозефа Пейре[164]164
Пейре, Жозеф (1892–1968)– франц. писатель, автор многочисленных приключенческих романов. «Маттерхорн» (1939). – Прим. пер.
[Закрыть]:
Бить кувалдой по раскаленному добела острию, выковывать его, расплющивать его на наковальне, отзвуки металла которой пробирали его до самых лопаток, – это приносило ему ощущение того, что он направляет собственную силу, свое единственное оружие, против скуки и сокрушает ее.
(Matterhorn, р. 142)
Тут недостаточно видеть банальность, касающуюся освобождения душ в труде. Этот текст надо прочитывать на том же уровне временных реальностей: мгновения молота разбивают буквально на куски обременительное время скуки. Энергия молота, удаляя металлический шлак, дает советы в психоанализе забот. Когда мы внимательно читаем страницу Жозефа Пейре, мы переживаем симбиоз материального труда и моральной отваги. Благодаря кузнечному ремеслу обновляется жизнь в «каменной голове» героя Пейре, в «костистой голове горца». Скука соотносится с определенным органическим участком, ее время представляет собой время определенного сектора тела; мы узнáем об этом, тревожно вслушиваясь, как бьется сердце в мягкой раковине груди. Когда же наковальня соотносится с лопаткой, время скуки не может просочиться в наше существо. Стоит лишь попытаться сделать аутоскопию эффективного труда, мускулов, вместе с инструментом воздействующих на материю, как мы получим тысячи доказательств возникновения активного времени, отвергающего недуги времени забот, скуки, времени пассивного.
Мгновение для кузнеца – мгновение сразу и изолированное, и раздувшееся. Оно продвигает труженика к овладению временем благодаря насилию над мгновением.
VI
В кузнице все крупных размеров: и молот, и клещи, и мехи. Все дышит мощью, даже в состоянии покоя. Это заметил Д’Аннунцио:
В кузнице необычный воздух, даже когда не ревет огонь, ибо все приборы, механизмы и инструменты кузнеца, даже когда он ими не орудует, своей формой и своим предназначением выражают, и, я бы сказал, чуть ли не внушают мощь, которой они служат[165]165
D’Annunzio G. Contemplation de la Mort. Trad., p. 33.
[Закрыть].
На самом деле к этому стремятся грезы о крупных и мощных предметах: такие грезы тонизируют грезовидца. Они пробуждают его, вытягивают его из бездействия, спасают от слабости.
А какая неожиданность, если столь большие мехи дышат так плавно! У них хорошее дыхание, и дышат они долго. Они подражают широкому дыханию и превосходят его. Психоаналитики говорят нам о своеобразной психической астме, об астме, основанной на бессознательных комплексах. Так, д-р Алланди[166]166
Алланди, Рене Феликс (1899–1942)– франц. медик, психоаналитик и оккультист. Адепт Парацельса. Опубликовал труды: «Символизм чисел» (1921), «Проблема судьбы» (1927), «Парацельс, проклятый медик» (1937), «Дневник больного врача» (1944). – Прим. пер.
[Закрыть] связывает собственные тревоги с астмой своего отца. Он пишет, что излечился бы, если бы мог изгладить из памяти неизвестно какое воспоминание о прерывисто дышащем отце: «Для меня речь шла о том, чтобы интегрировать дышащего отца»[167]167
Allendy R. F. Journal d’un Médecin malade, pp. 88 et 93.
[Закрыть].
Этот комплекс, постулируемый психологом на семейном уровне, на наш взгляд, имеет еще более глубокие корни. Всякое творение означает преодоление страха. Творить означает распутывать страх. Когда нас приглашают сделать новое усилие, мы перестаем дышать. Тем самым накануне любого ученичества возникает своего рода трудовая астма. Бригадиры и инструменты, загадочный материал – все вместе становится объектом тревоги. Но труд в самом себе содержит собственный психоанализ, психоанализ, который может распространить свою целительность на все глубины бессознательного. «Интегрировать дышащего отца»? А почему бы не интегрировать кузнечные мехи? Разве медленное и глубокое дыхание мехов в кузнице не дает моторной схемы дыхательного упражнения? Разве нельзя принять ее за образец сразу и интровертивного, и экстравертивного дыхания? Ибо это дыхание работает, активизирует огонь; это дыхание что-то добавляет к пылающей материи. Когда алхимик раздувал свое пламя, мехи привносили начало сухости, средство борьбы с коварными слабостями текучести. Для грезящего всякое дыхание представляет собой дуновение, заряженное флюидами.
Этот ониризм вещей приводит в порядок разрозненные грезы в бессознательном труженика и облегчает вовлечение в работу. Целая часть драмы Г. Гауптмана[168]168
Гауптман, Герхарт (1862–1946)– нем. писатель; лауреат Нобелевской премии по литературе за 1912г. – Прим. пер.
[Закрыть] «Потонувший колокол» одушевлена символической энергией кузницы:
Я исцелен, я омолодился! Я ощущаю это всем телом… Чувствую это в предплечье, ставшем железным, и в ладони, сжимающейся и раскрывающейся в пустоте воздуха подобно ястребиному когтю; она полна нетерпения и творческой воли.
(Trad. Herold, р. 145)
Этот железный коготь – поистине щипцы, которые лежат на наковальне и предлагают себя для работы. Это напряженная воля к стискиванию, к схватыванию неколебимой рукой, к держанию. Существо труженика обновляется своего рода осознанием инструмента, волей к как следует оснащенному труду.
VII
Эта рука, динамизированная безотказно действующими щипцами, рука, вовлеченная в трудовой процесс,– вот она уже не боится ожогов. К тому же корыто с водой обещает помощь от ожогов, что поэтично выражает Герхарт Гауптман: «Скорее к корыту! Водяной освежит тебе пальцы зелеными водорослями» (р. 168). По корыту водяной скользит в логово огня. Материальное противоречие закалки наделяется здесь таким количеством субстанциальных и динамических образов, что нам необходимо войти в некоторые подробности.
Кто же не слышал криков – криков отчаяния или ярости закаленной стали, скрежещущих звуков горячего железа, на которое нападают глубинные воды?
Это внезапное поражение огня с легкостью вовлекает в игру великую диалектику садизма и мазохизма. Так на чьей вы стороне – на стороне огня или воды, мужского или женского начала? И благодаря какой инверсии ценностей вы говорите о хорошо закаленной стали как о символе непобедимых сил?
Впрочем, слишком уж много грез рождается во мне, когда я припоминаю свойства воды. Я не могу быть беспристрастным в этой невероятной битве между огнем и водой. Она к тому же напоминает мне о раскаленной докрасна кочерге, которую погружали в пенящееся вино. Это железистое лекарство в ту пору было снабжено всеми своими целительными свойствами. Оно исцеляло все – и тело, и дух,– и уже исцелило воздействием грандиозных образов склонного к грезам ребенка. Достаточно было открыть старую книгу, чтобы убедиться, что красное вино, погасившее раскаленное докрасна железо, одерживает верх над хлорозом. Еще у Шапталя можно прочесть:
Железо – единственный безвредный металл, оно имеет такое сродство с нашими органами, что предстает одним из их элементов. Его воздействие, обобщенно говоря, сводится к укреплению[170]170
Chaptal J. T. II, р. 246.
[Закрыть].
В непосредственной близости от этих грез о раскаленной докрасна и погруженной в вино кочерге можно расположить долго существовавший алхимический метод металлических вод, получаемых путем гашения нагретых металлов. Это метод изготовления тинктуры ради медицинских целей[171]171
Ср. Bacon F. Sylva Sylvarum. Trad. Dijon An 9. I, p. 224.
[Закрыть].
Идеал «железного здоровья» получает здесь глубинный субстанциальный компонент, компонент, который в нашем столетии уже не играет с метафорами охлаждения[172]172
П. Бурже (Le Disciple. Éd. Nelson, p. 159) с легкостью приписывает благородной крови железистые свойства. Он видит, как у графа Андре под кожей темного оттенка струится кровь, «богатая железом и эритроцитами». Железо и эритроциты – два плана мысли, смешивающей между собой столетия, обнаруживают слишком уж литературный метод, которому не под силу сделаться конкретным по дешевке.
Бурже, Поль (1852–1935)– франц. романист и литературный критик. Христианский моралист, впоследствии эволюционировавший к традиционализму. – Прим. пер.
[Закрыть]. Но мы должны вновь пережить его, если желаем уразуметь все осмысления, происходящие в кузнечном деле, великом ремесле, обладающем динамической и субстанциальной целебностью.
Если к тому же мы пожелаем восстановить дорогу грез, которые подготовили открытие стали, мы, возможно, увидим, что это техническое достижение многим обязано первообразам. Между тем, чтобы ступить на этот путь грез, необходимо отбросить точки зрения, преждевременно ставшие объективными и рассудочными; только на отдыхе рационализм может отважиться на такие грезы.
Следуя первообразам, не подчеркиваем ли мы благотворные качества закалки, вызывая на поединок стихии огня и воды, раскаляя до ослепительной белизны цвет красного железа, но зато замораживая свежую воду, помещая в корыто эту холодную, переохлажденную воду, добытую из глубокого источника, из бездонного источника, который описан в сказках и мифах, но который – если хорошенько поискать – мы всегда найдем в тени в соседнем лесу. Тогда мы повсюду – в пламени и в воде – разместим богов и поймем, что закалка представляет собой их битву.
Однако же придадим более скромную форму нашим материальным грезам и займемся поисками изобретательского смысла для этой битвы стихий.
Большинство историков науки и техники презирает «незрелые» грезы как вздор. Они сразу же начинают ссылаться на полезное познание, которое, на их взгляд, санкционирует ясные опытные знания. С их точки зрения железо закаляют оттого, что понимают, что благодаря закалке железо приобретает эластичность и жесткость. Но как же люди смогли решиться на это приключение? Некоторые страницы «Словаря по технике» Фельдхауса пронизаны ярко выраженными симптомами этого наивного позитивизма, этого скороспелого материализма. Своеобразный поверхностный материализм маскирует материализм глубокий и грезовидческий. В статье Aberglaube in der Technik («Суеверия в технике») Фельдхаус удивляется тому, что в книгах изобретателей в Средние века встречаются самые безумные суеверия[173]173
Feldhaus F. M. Die Technik der Vorzeit, der geschichtlicher Zeit und der Naturvölker. S. 3.
[Закрыть]. Он различает три сорта такой литературы: книги эрудитов, книги физиков и книги изобретателей.
В отношении книг эрудитов Фельдхаус соглашается с тем, что сказанное в древности многократно повторялось. К примеру, он благоволит к пересказу мнений Плиния, хорошего резюме сплетен (on-dit) о Природе.
Что касается физиков аристотелического Средневековья, Фельдхаус, кроме прочего, считает, что они замыкались в своих теоретических предрассудках. По их мнению, утверждает Фельдхаус, опыт – это всего-навсего побочное обстоятельство (à-coté); поддержание доктринальных идей и их нанизывание якобы было идеалом, который мог подчинить себе все, даже опыт.
А вот на книгах изобретателей терпение Фельдхауса иссякает: «Так не могло быть у изобретателя, работавшего руками». По мнению изобретателя, труд подавлял грезы. Но в таком случае как объяснить наличие в технических книгах Средневековья явно неработающих рецептов? Это может быть, полагает Фельдхаус, всего лишь способом вуалирования тайных рецептов, передававшихся от учителя к ученику,– способом, каким посвященные насмехались над ошеломленным вниманием профанов. Значит, у мастерской были свои Märchen[174]174
Märchen (нем.)– сказка, сказки. – Прим. пер.
[Закрыть] свои сказки великого мастера. Но эти сказки почему-то тронуты необыкновенной фальшью. Несомненно, в судьбе сказки заложена эволюция от мистерии к мистификации, от эмоции к иронии, от символа к анаграмме. Но отчего бы кузнице быть менее искренней и более обманчивой, чем уголок у очага? И отчего недооценивать трудовые сказки? Разве не наоборот – не множатся ли грезы, когда преображающая потенция достигает апогея? Нужно ли напоминать, что в Средние века в кузнице сохранялось живым все прошлое рудников и металлургии, что кузнец сподобился славы изготовлять железо из камней? Теофил около 1100г. пишет, что находят полезным «закаливать железо в моче козла или рыжеволосого ребенка». Этот текст, как пишет сам Фельдхаус, многократно перепечатывался. Откуда же берется такая верность легенде, раз уж сам-то рецепт никуда не годится? На наш взгляд, он отвечает по меньшей мере потребности в легенде. Конкретный рецепт дает право обращаться к другим конкретным рецептам, он дает выход первичным грезам, всегда стремящимся связать материальный смысл с органическими потенциями. Закалка в моче представляет собой психологически объяснимый фантазм. Сохраним из него лишь следующее предположение: в миг, когда кузнец погружает докрасна раскаленное железо в холодную воду, в нем возникает целый рой грез, грез более или менее похотливых, более или менее объективных, более или менее космических. Борьба за ценность сопряжена еще и с оскорблениями. Козлиная моча в каком-то смысле материально оскорбляет железо, «перекормленное» огнем. Можно было бы написать целую книгу, трактующую с позиции ониризма одновременное приобретение железом твердости и эластичности посредством закалки.
В действительности закалка служит предлогом для нескончаемых грез об изяществе (мы говорим в том стиле, в каком говорят о духе изящества). Без особых доказательств можно вообразить, что каждый метод закалки специфицирует закаливаемую сталь. К примеру, Блез де Виженер утверждает, что после тонких закалок сталь «содержит меньше земного начала, чем железо» (Traité du Feu et du Sel, p. 128). Дамасская сталь изготовляется из железа, «чересчур явная ломкость которого смягчается». Чтобы достичь этого «опреснения» или «смягчения», сталь погашают в оливковом масле, где прежде несколько раз погашали расплавленный свинец. Так, от свинца к маслу и от масла к стали передается сопричастность пресности (сладости), грезы о смягчении субстанций. Подобные грезы открывают нам прямо-таки метафорическую металлургию.
Впрочем, объяснение посредством лживой мысли,– как называет описанные методы Фельдхаус,– не учитывает кое-каких страниц его «Энциклопедии», которые можно назвать Техникой при свете дня, не заботящейся о сохранении секретов[175]175
В книге Métallurgie de Barba, переведенной в 1751 г., находим множество методов закалки. Вот один из них: «Смешайте равные части бычьей желчи, крапивного сока, мочи пятидневной свежести и дистиллированного уксуса. Раскалите ваше железо и закалите его в этой жидкости, пока оно не станет весьма жестким».
[Закрыть]. Там можно прочесть еще и о практике закалки в воде, настоянной на узелке с чесноком. Мы, несомненно, чрезвычайно далеки от работы с козлиной мочой. Мелкие предрассудки изгоняют значительные. Но стоит какому-либо мелкому предрассудку сохраниться, как грезы получают гражданские права, а чувствительная к чесноку сталь наводит нас на мысли о металлургии, пользующейся лекарственными травами. Врата космических грез распахиваются.
Впрочем, достаточно рассмотреть подлинную эпопею труда, например, «Калевалу» Элиаса Лённрота[176]176
Лённрот, Элиас (1802–1884)– финский поэт, фольклорист и лингвист. После экспедиций в Карелию в 1836г. создал «Калевалу». Опубликовал «Загадки финского народа» (1833) и «Пословицы финского народа» (1842). Основатель первого журнала на финском языке «Пчела» (1836–1840). Автор двухтомного финско-шведского словаря, содержащего 200тыс. слов (1866–1880). – Прим. пер.
[Закрыть], чтобы понять, что формулы полезности могут соответствовать лишь одному частному аспекту психики труженика. В «Калевале» закалка созывает к железу всевозможные космические силы. Приведем наиболее характерные элементы этих грез, повсюду выходящих за рамки реальности.
Не готов язык железа
И не вырос рот у стали,
Ведь не закалить железо,
Коль не намочить водою.
И кузнец тот Ильмаринен
Сам об этом поразмыслил,
Положил золы немного,
Щелоку чуть-чуть прибавил
В жидкость для закалки стали,
В сок для крепости железа.
Языком он смесь отведал,
Про себя он рассуждает,
Говорит слова такие:
«Эта смесь не обратится
В жидкость для закалки стали,
В сок для крепости железа»[177]177
Калевала. Руна девятая. М., 1977, с. 109–110. Пер. Л. Вельского. – Прим. пер.
[Закрыть].
Для этого требуются более труднонаходимые и нежные силы. И кузнец из финской легенды повелевает пчеле отправиться за медом на «шести прекрасных цветках», «на кончиках семи былинок». Но это требование слышит шершень и вместо меда, вместо небесной квинтэссенции он приносит черные яды.
Таким образом, субстанции зла, перемешанные с субстанциями добра, объясняют амбивалентность железа, из которого изготовляют как орудия труда, так и мечи. В конце поэмы в дело вступает сталь кровавая.
Как же тут не признать, что уже изначально в закалке задействованы осмысления, весьма отдаленные от незамысловатых полезных ценностей! Впрочем, мы плохо сформулируем проблему, если будем вспоминать магические темы. Темы эти существуют, и связь между магией и техникой анализировалась с полным основанием. Но онирическая инстанция, на которую мы ссылаемся, отличается от магической. Она соответствует чуть смутному плану, слегка размытым детерминациям. Это и есть область незамысловатого воображения материи, область трудового ониризма.
Как бы там ни было, воображение материи, обрабатываемой в кузнице, может следовать онирическим повторяемостям, гораздо более труднонаходимым, нежели динамические образы закалки. Уже когда кузнец кропит свое пламя, чтобы придать ему больше блеска, он проникается причастностью к глубинным материальным грезам. Он прекрасно знает, что избыток воды огню повредит. А значит, машет кропилом с умеренностью. Он поистине окропляет росой огонь в кузнице, благотворной росой, снабженной всеми «хорошими» качествами. Стало быть, не надо удивляться тому, что эта практика, состоящая в брызгании водой по огню, находится у истоков метафор, пользуясь которыми, врач рекомендует одушевлять огонь жизни посредством легких обливаний[179]179
Ср. Duncan D. Histoire de l’Animal ou la Connaissance du corps animé. Paris, 1687, préface.
[Закрыть].
В некоторых грезах в кузнице осуществляется своего рода материальное равновесие между огнем и водой. Так, Гёте на одной необычной странице показывает нам диалектику борьбы и сотрудничества между водой и огнем. Так проследим же за его материальными грезами в кузнице[180]180
Goethe J.W. Maximes et Réflexions. Trad. G. Bianquis, p. 248.
[Закрыть].
В первый период работы «кузнец делает железо гибким, разжигая огонь, вытягивающий из железа излишки его воды». Так железный брус держит в плену остаточную воду, еще заряженную рудничной едкостью. Пламя кузницы осушает это влажное железо.
А вот второй период материальной грезы: «Когда же железо очищается, его начинают ковать и укрощать и, впоследствии пропитывая чужой водой, ему возвращают силу». Так закалка возвращает воду в железо, и грезится она как причастность воды кованому железу.
Эта страница Гёте вполне может служить тестом на различение между онирически и рационально объясняемыми смыслами. Критик, притязающий на сведение образов к восприятиям, несомненно, с ней не справится. Можно рассмотреть все цвета в кузнице, описать все действия кузнеца: никакого намека на такое материальное взаимодействие воды и огня мы не обнаружим.
И напротив, критик, наблюдающий за продвижением поэта к материальному средоточию образов, не удивится тому, что столь углубленная греза находит нравоучительный смысл. Эта страница Гёте фактически заканчивается хорошо известным образом человека, «сформированного» мастером. Мы избавим этот моральный образ от банальности, если пронаблюдаем за сопричастностями, которые мы только что подчеркнули. Впрочем, наш литературный документ можно читать в двух направлениях, и вместо того, чтобы начинать с образа, можно начать и с морали. Тогда мы согласимся с тем, что этот гётевский образ представляет собой моральное созерцание труда. Без взаимного обмена эстетических и моральных смыслов страница из Гёте предстает инертной.
Если грезы о закалке столь многочисленны и свободны, то, возможно, нам позволят принять во внимание и грезы о субстанциальной скупости, которые, как мы полагаем, сопровождают грезы о закалке. Позволим ли мы горячему железу, железу, обогащенному всевозможными потенциями огня, безвольно утратить пламя и пыл? Нет, стремительно окуная железо в ледяную воду, мы грезим о процессе, который задержал бы в субстанции все свойства огня. Чтобы прийти к мысли о запирании огня в железе с помощью холодной воды, о запирании дикого зверя, каким является огонь, в стальном плену, достаточно грезить субстанциально, всем своим материальным воображением предаваться грезам о богатстве субстанций. Когда Вагнер описывает закалку Нотунга, легендарного меча Зигфрида, он пишет: «В воде проструился поток огня, яростный гнев убегает со свистом, суровый холод его укрощает» (р. 245). Укротить означает не уничтожить, а посадить в клетку. Аналогичное читаем в «Калевале». Из чана для закалки:
