Текст книги "Земля и грёзы воли"

Автор книги: Гастон Башляр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

Глава 11
Роса и жемчуг

И ты не узнаешь, то ли кристалл воды

поднимается с земли на небо, то ли небо

вместе со своей тьмой клонит к земле

свое кристальное пространство

до самой твоей тени.

Адам Мицкевич. Письмо 8

I

Небольшую главу мы собираемся посвятить росе и жемчугу, поскольку их образы будут для нас достаточными, чтобы проиллюстрировать причастность грез о кристаллах воде. Разумеется, можно было бы объединить под одной рубрикой и множество других образов «воды» драгоценного камня, кристальной прозрачности, приписываемой фундаментальной воде. Но ради краткости следует придерживаться центральной темы: роса – с точки зрения воображаемой жизни – и есть подлинный кристалл[407]407
  Слово cristal, как уже упоминалось, означает не только «кристалл», но и «прозрачная вода», «водное зеркало». – Прим. пер.


[Закрыть] воды. В «Танском бестиарии» [См. далее, с. 347] описывается это продолжительное превращение «росы в драгоценный камень».

В современной литературе неисчислимы образы кристальной росы, выставляющей свои драгоценности в утреннем саду. Но чаще всего такие образы инертны. Они утратили чувство воображения материи. Стало быть, в этой главе нам придется обратиться к забытым образам в том виде, как они встречаются в алхимической литературе.

И прежде всего обратимся к истокам субстанции. Роса падает с неба в самую ясную погоду. Дождь падает из туч, в результате получается обыкновенная вода. Роса нисходит с тверди небесной, и получается небесная вода. Но что такое слово «небесный» (céleste)[408]408
  Французское слово céleste употребляется в более архаическом и возвышенном контексте, нежели русское «небесный». – Прим. пер.


[Закрыть] для современной души? Моральная метафора. Чтобы понять небесную росу в ее субстанции, необходимо вспомнить, что прилагательное «небесный» обозначало материю. Чистая вода, пропитанная небесной материей,– вот что такое роса. Она, как говорит поэт,– «медовая вода с неба и звездное млеко» (Kahn G. Le Conte d’Or et du Silence, p. 284).

С точки зрения де Роша, роса представляет собой «корневую влагу всех вещей», несомую ветром «в его чреве», и исходит она с небесной сферы, с Луны, это «млеко, которое небеса ниспосылают на землю»[409]409
  Rochas H. de. La Physique reformée contenant la Réfutation des erreurs populaires et le triomphe des vérités philosophiques. Paris, 1648, p. 255.


[Закрыть]. Она живет в ритме времен года и помогает весеннему обновлению природы: «Земледельцы Майскую Росу ценят больше, чем дожди прочих времен года… Это основная пища семян» (р. 256). «Она столь совершенна по своему составу, что самомалейшее ее количество всегда способно творить чудеса» (р. 259). Эта последняя черта в достаточной степени характеризует грезы о могуществе, неизменно сопряженные с воздействием малого на великое. На протяжении столетий искренне похвалялись «плодовитой росой».

По мнению такого врача, как Дункан, роса действует своей вкрадчивостью: она готовит пути для оплодотворения:

Нежная роса открывает лоно земли, подготавливая землю для лучшего приятия духа воздуха, который делает ее как бы беременной тысячью продуктов или по меньшей мере возбуждает зародыши, уснувшие в семенах, что она прячет.

(Duncan D. Chymie naturelle…, p. 78)

Иногда отчетливее всего уроки философии можно усвоить по самым что ни на есть незначительным и химерическим примерам. Грезить о росе, как о зародыше и семени, означает быть сопричастным становлению мира из глубин его бытия. И тогда мы проникаемся уверенностью в том, что переживаем бытие-в-мире, так как являемся существом-становящимся-бытием-в-мире. Алхимик помогает миру в его становлении, он довершает мир. Это оператор становления мира. Он не только собирает росу, но и выбирает ее. Ему нужна «майская роса». А вселенная дает эту майскую росу в недостаточно чистом виде. И тогда грезовидец парадоксальным образом концентрирует ее, дабы ее возвысить, он дистиллирует и когобирует ее, чтобы вытеснить из нее все излишние примеси, чтобы она стала чистым зародышем, силой произрастания, абсолютной силой[410]410
  См. Glaser Ch. Traité de la Chymie. 1670, p. 387.
  Глазер, Кристоф (ум. 1678)– швейцарский химик, работавший в Королевском ботаническом саду в Париже. Синтезировал несколько важных химических соединений. – Прим. пер.


[Закрыть].

Такой медик и алхимик, как де Роша, не сомневается в том, что роса действительно нисходит с неба или, точнее, с наиболее возвышенных небес. Дождь, утверждает он, падает от сгущения паров, «но (воды поистине) небесные приходят в форме Росы, каковую подлинные философы называют потом Неба и слюною Светил: Солнце – отец ее, а Луна – мать». Вот мы и столкнулись с космическими свойствами вселенской субстанции. Современное образование отвращает нас от подобных образов. Порою культурным людям не нравится, когда напоминают о несомненной популярности таких образов на протяжении столетий. Однако желающий познать воображение должен доходить до конца всех образных линий. Наш автор продолжает:

Те, кто оказались столь счастливы и проанализировали эту драгоценную жидкость, хорошо знают, в чем различие между ней, дождем и обыкновенной водой. Каждому известно, что растения, орошаемые водой из источников, колодцев и даже рек, никогда не приносят столь превосходных плодов, как увлажняемые или питаемые росою.

Рациональный ум с трудом поймет, что ради орошения земли дождь как бы нуждается в ферменте росы. Такой ум достаточно далек от этимологических уз, связывающих слова роса (rosée) и орошать (arroser)[411]411
  В данном случае французские слова наглядно соответствуют русским. – Прим. пер.


[Закрыть]. Язык перестал способствовать грезам. Язык служит для выражения мыслей. Но грезовидец, осмысляющий субстанции и любящий первозданные слова, инстинктивно следует впечатлениям о могущественной молодости утренней росы. Он соглашается с тем, что если к дождю подмешать росу, если при помощи росы сделать его стихией, «дождь будет весьма обильно наделен духом жизни, или вселенной». На взгляд само́й «Энциклопедии», роса все еще соответствует «атмосферной панспермии»[412]412
  Панспермия – одна из теорий происхождения жизни, согласно которой жизнь могла быть перенесена с одной планеты на другую. (Осеменение Земли могло происходить из зародышей, занесенных лунными вулканами или доставляемых метеоритами.) – Прим. пер.


[Закрыть]. Разумеется, материальное воображение своих субстанций не утрачивает. В растительности роса остается. Бывает, что ее обнаруживают даже в прахе растительности, и искусник, который может извлечь из растения эту небесную росу, – как говорит один алхимик на своем выразительном языке, – будет обладать «медиумом и клапаном», способными притягивать к себе все свойства лекарственных трав.

Некогда эту небесную росу примешивали ко множеству панацей. Это была универсальная медицина, ибо она готовила настойку из универсума. Она сочетала всевозможные зародышеобразующие свойства, поскольку эти свойства коренились в господствующих светилах. Во многих отношениях панацея и противоядие антитетичны друг другу: противоядие представляет собой смесь земных медикаментов, панацея же – это сочетание наиболее мягких субстанций, ставших стихийными благодаря свойствам неба. Роса есть некая всеобщая субстанция, вещество мироздания. Фабр выражается следующим образом (р. 310): Каждодневно природа готовит «весьма тонкое желе из квинтэссенции всех стихий и чистейшего из небесных влияний, каковые она перемешивает, готовя жидкость, пригодную для питания всех вещей. Роса – это стихийная жидкость, заключающая в себе свойства и качества всей природы». (См. Fabre, р. 312.) Как не воздействовать пантрофизму на микрокосм, на человека? Природа готовит для мудреца свои эликсиры в громадном перегонном кубе, каким является мир.

Когда мы позволяем воображению убедить нас, что роса – это субстанция утра, мы соглашаемся с тем, что она поистине состоит из дистиллированной зари, она – сам плод рождающегося дня. Лекарственные травы растворяют именно в воде первых рос. На поиски ее отправляются на рассвете в апреле, добывают ее на острых кончиках листьев, раскрывшихся ночью,– и приходят в изумление от этих круглых кристалликов, что украшают сад. Вот оно, прекрасное, доброе и истинное лекарство. Роса Молодости – самая могущественная из вод Молодости. В ней содержатся сами зародыши юности.

Но алхимик стремится помочь Природе, заместить Природу. Если роса обладает небесным могуществом, благодаря которому она содержит в себе зародыш всех зародышей, то не следует ли подготовить для нее изложницу здесь, на земле? Не следует ли подготовить кристаллические залежи для кристаллов, образующихся на небосводе? И вот грандиозной грезой алхимика становится искусственное нисхождение росы в должным образом подготовленную руду. Благодаря образу росы выявляется зародыш существ, например, в тексте «Диалог между Евдоксом и Пирофилом» (р. 261):

Средство вызвать нисхождение этой воды с Небес, разумеется, изумительно; оно в Камне, что содержит центральную Воду, каковая поистине то же, что и Вода Небесная; но секрет состоит в умении превратить Камень в Магнит, который притягивает, охватывает и присоединяет к себе Астральную Квинтэссенцию, совершенную и более чем совершенную, способную наделить совершенством Несовершенное.

Этот текст нельзя прочесть как следует, если не вспомнить, что Камень, становящийся изложницей для небесной росы, – наиболее прозрачный среди камней, кристалл, что содержит в своем лоне прекраснейшую из вод, кристалл совершенной прозрачности, в котором, согласно этому взгляду, происходит взаимная кристаллизация небесного, земного и водного начал. Сгущение всех великих субстанций… Убежденности в его существовании мы больше не переживаем, поскольку привыкаем воображать лишь формы. Алхимик же видел великие грезы о субстанциях.

Но в тексте о Евдоксе и Пирофиле перед нами в чрезвычайно любопытном свете предстает еще и активизм чистоты, и тем самым этот текст вносит важный вклад в психологию воображаемых ценностей. По существу, чистая субстанция представляет здесь очищающую активность – и активность торжествующую! Здравый смысл запрещает нам смешивать чистое с нечистым. Он учит нас, что в этой смеси чистое неизбежно разрушается. Однако до чего же инертен этот рациональный идеал беззащитной чистоты, чистоты, открытой любым оскорблениям! И наоборот, воспринятая во всем могуществе длительных и упрямых грез воображаемая чистота в действительности становится волей к очищению. Такая чистота ничего не боится, такая чистота атакует нечистоту. А атакующий уже не боится происходящего в порядке ценностей. Речь идет не о диалектике двух противоположностей, но, скорее, о поединке между субстанциями. Капля росы очищает сточную канаву. Эта нелепость с точки зрения здравого и рассудочного опыта нисколько не мешает динамическому воображению субстанциальной чистоты. Чтобы понять душу, нам не подобает судить ее как дух. Расположимся подле материальных образов субстанции, ставшей стихийной благодаря кристаллу чистоты,– и мы поймем, что этот кристалл распространяет кристаллизацию чистоты. Алхимик доверяет магнетизму чистой субстанции. Он прекрасно знает, что находящиеся в земле драгоценные камни «астрализованы», т.е. что они притягивают и концентрируют флюиды небесных светил. Тщательно собрав росу или обретя ее в философском камне, он надеется достичь астрализации чистоты. Подобно всем чистым субстанциям мироздания, не питают ли философский камень и роса чистый зародыш, – раз уж солнечное золото питает золото, произрастающее в самой скрытой из жил?

Чтобы искренне пережить эти образы, каковые позитивистское и экспериментаторское сознание, без сомнения, может счесть безумными, мы, конечно, обязаны признать их связность. Они обладают связностью именно материального воображения, воображения, не позволяющего себя отвлекать всякими образами формы и цвета, но грезящего о субстанции, о глубинных силах субстанции, о качествах конкретного мира. В таком случае можно задать вопрос о том, что же осталось от традиции старых книг, или что принадлежит к великому природному сновидению, сделав это едва заметно, как Мэри Вебб: «Когда у каждого листика, покрытого росой, виден свет его тайного союза с влажными звездами, не нисходит ли на нас нежность, несравнимая даже с благоуханием цветов?» (Les Poids des Ombres. Trad., p. 182). Кажется, будто у поэтов роса, – говоря материально, – представляет собой дух всепроникающего космического изящества:

 
…la rosée nocturne émeut la terre,
Rendant légers les murs et poreux les humains.
 
 
…ночная роса волнует землю,
Делая легкими стены и пористыми – людей.
 

(Emmanuel P. Le Pâtre et le Roi, No. 35)

II

Разумеется, к теме росы подмешиваются образы не столь сплошного воздушного или акватического характера. Зачастую круговорот жизни во Вселенной, который мы воображаем в росе, приводит к большей спаянности также неба и земли. По мнению одного автора XVII века, растительные духи и масла выделяют испарения, выпадающие на землю, после того как их пропитывает небесный дух, «и оплодотворяющие землю в форме жирной росы». Это понятие жирной росы типично для донаучной литературы. Ничто, кроме воображения питательного изобилия, концентрированной пищи, не оправдывает этого понятия.

В этой-то перспективе мед весьма часто воображается как затвердевшая роса, во многих отношениях причастная небу и земле[413]413
  См. Gilson Е. Études sur la Rôle de la Pensée médiévale dans la Formation du Système cartésien. Vrin, 1930, p. 117.
  Жильсон, Этьен (1884–1978)– франц. философ. Показав влияние схоластики на Декарта, открыл новые перспективы в изучении средневековой философии. Автор работ о Дунсе Скотте, Бонавентуре, Бернаре Клервоском, Августине Блаженном и Фоме Аквинском. Также написал «Введение в изучение изящных искусств» и автобиографию. – Прим. пер.


[Закрыть]. Для аббата Руссо[414]414
  Руссо, аббат (1630–1696)– франц. медик. Принадлежал к Ордену капуцинов. Изготовлял в Лувре секретные лекарства, высоко оцененные Людовиком XIV. Основные из них – лауданум Руссо и успокоительный бальзам. – Прим. пер.


[Закрыть] мед представляет собой дрожжи мироздания:

Природа меда такова же, ибо он – универсальный дух воздуха… каковой становится телесным в росе, что выпадает и оседает на цветах… где и сбирают ее Пчелы… Это начало смешивания высших Элементов с низшими, Небес с землею… И это Существо, хотя и составленное из Элементов, не имеет никакой совершенной спецификации до тех пор, пока оно не одушевляется и не набухает в виде особых семян. Таково, стало быть, начало отелеснивания и сгущения духов воды и воздуха, которые в самой нижней области воздуха соединяются с Парами земли, а те придают ей первичное маслянистое сгущение, служащее пищей для растений и сообщающее им первое движение плодородия.

Вот так – в пока еще завуалированной форме – мы обнаруживаем все те же активистские материальные образы, прослеженные нами в глубинном воображении кристалла. Мед – это не просто инертная «добыча», которую пчела находит в чашечке цветка. Это субстанция, что уже способствовала произрастанию и следовала жизненному порыву зародышей в самих зернах, когда она была занесена туда плодоносной росой; но мед не позволяет растению взять себя в плен, а поднимается до самого цветка. К тому же он сохраняет и ценности произрастания: «Мед – это универсальный дух, пока вовсе не закрепленный за растительным царством» (р. 84).

Психоаналитики часто вынуждены изучать подлинные психические узлы, где сопряжены понятия сферы питания и сферы производства потомства. Если бы они направили свое внимание на формирование объективных знаний, то увидели бы в цитируемых нами текстах одно и то же смешение питающего и порождающего. Всякая субстанция, глубины которой мы грезим, отсылает нас к глубинам нашего бессознательного. По существу, цитируемый нами текст – не исключение, и мы могли бы привести множество других примеров, которые всегда производят одно и то же впечатление подсознательных физики и химии. И еще: нужно ли подчеркивать необходимость водворения субстанций в природу, чтобы из них родились материальные грезы? Психологическое исследование о консистенции меда, взятого ложкой и намазанного на хлеб, не сообщит нам ничего о его сокровенной тайне; оно не наделит наши видения космической мощью, и мы довольно-таки плохо познакомимся с их ощутимыми ценностями, если не научимся пробуждать их при помощи ценностей воображаемых.

Столь обильно осмысляемая материя, как мед, естественно, в фармакопее небезразлична к субстанциям, которые можно с ней ассоциировать. Подмешаный к порошкам растительного происхождения, мед усиливает их лекарственные свойства. Аббат Руссо, кроме того, утверждает:

Мед с лекарственной травой делает то, что в земле с ней сделала бы роса, ибо мед – не что иное, как густая роса, сваренная в большей степени, нежели та, что незаметно летит сквозь верхние слои воздуха.

Итак, мед не просто временно снимает горечь или «золотит пилюлю», он облагораживает обволакиваемое им лекарство. Впрочем, можно быть уверенным, что воображение, целиком подчиненное царству субстанциальных ценностей, представит себе своего рода взаимное облагораживание, которое будет бесконечно умножать связанные с ним потенции.

Другой автор пишет: «Мед состоит из серы и росы. Вот почему мы называем его не земной, а небесной смолой»[415]415
  Если бы мы поставили задачу изучить все традиционные ценности субстанций, то по поводу меда нам следовало бы припомнить значительную мифологическую литературу. Массу справок можно найти в статье Узенера^* Milch und Honig (Hermès. LVII, 1902) об употреблении меда в литургии. Ссылающийся на нее Франц Кюмон^** (Les Mystères de Mithra, p. 132) сам показывает очищающее действие меда в инициациях.
  Во всей алхимии мед является символом самого что ни на есть терпеливого, медленного и глубинного проваривания. Это похоже на субстанциальное продумывание длительных поисков пчелы, как если бы все цветы зрели и перезревали в субстанциальном сюрреализме. Тем самым недолго превратить мед и в субстанцию времени. Мед – это время.
  ^*Узенер, Герман (1834–1905)– нем. исследователь индоевропейской культуры. Автор работ об именах богов. – Прим. пер.
  ^**Кюмон, Франц (1868–1947)– бельг. филолог и археолог, профессор Гентского университета. Занимался преимущественно средиземноморским митраизмом и восточным маздеизмом. Осн. труд «Восточные связи в древнеримском язычестве» (1929). – Прим. пер.


[Закрыть]. Пыл меда следует переживать с росой и смолой, с полной сопричастностью огню, как если бы весь мед был приготовлен разом или выдавлен. Для многих грезовидцев субстанций мед, по сути дела, представляет собой солнечную росу, росу живого золота. Так, мало-помалу накапливаются всевозможные ценности. Материальное воображение так и не закончило накапливать потенции избранных им субстанций.

Но в наши времена рациональной мысли мы плохо разумеем масштаб всех таких синтезов, мы удаляемся от всяких космических грез. Как бы мы ни хотели вернуться «в мир», мы отрезали «от мира» субстанции. Меж тем кое-какие уединенные грезы рядом с прекрасными вселенскими субстанциями – грезы, в которых мы почти не сознаемся и о которых не пишем, всегда склоняют нас к такой сопричастности. Мы вновь обрели бы все эти синтезы, если бы воздали искреннюю и поэтическую дань уважения «земным благам».

III

У поэтов нет более распространенных образов, передающих красоту росы, нежели образы жемчуга. Здесь нашей задачей не является накопление примеров этой банальной метафоры. Мы хотим сразу же дойти до основания грезы и посмотреть, как созидалась легенда о жемчуге, порождаемом небесной росой. Эта диковинная легенда часто встречается в книгах по алхимии. Приведем несколько ее примеров.

Все хорошие авторы письменно сообщают нам, что жемчуг производится и состоит из росы; жемчужины в своих раковинах, представляющих собой рудники, где образуются и зарождаются драгоценные камни, принимают на рассвете росу, когда эта божественная жидкость выпадает с неба, и поднимаются на поверхность воды, и там раскрывают раковины, дабы впустить в себя росу, что переполняет их и насыщает собственной чистой субстанцией; впоследствии они закрываются и отправляются к своим обычным залежам на дно морское, где благодаря естественному теплу варится и вываривается эта роса и благодаря промыслу природы формируется и творится жемчуг, который прилепляется к стенкам их раковины.

Рене Франсуа выражается в том же духе:

Перламутр имеет небесную оболочку и питается лишь небесным Нектаром, чтобы кормить жемчужину серебристую, или бледную, или желтоватую, смотря по тому, что дает ему Солнце и где чище роса. Итак, принимая росу с разверстой чешуей, перламутр образует зернышки, что застывают, твердеют и обледеневают; постепенно под лучами солнца природа полирует их; наконец образуется восточный жемчуг. Если роса крупная, жемчуг также крупнее; если гремит гром, раковина погружается под воду, и, сообразно грому, появляются выкидыши жемчужин – шишковидных, плоских, поддельных или пустых, словно мочевые пузыри.

Похоже, что каждый автор привносит в легенду дополнительную черту, еще одну материальную грезу. Один подчеркивает медленный процесс внутри «перламутра». Сколь бы чистой ни была субстанция росы, перламутр отбрасывает ее «экскрементозные» части. Забывая о том, что раковина – первая залежь росы, этот автор утверждает теперь, будто раковину формируют экскрементозные части, ее выпот. Вот характерная инверсия грезы: раковина творит жемчужину; жемчужина творит раковину. Шероховатое и отполированное сближаются здесь, формируя двунаправленную диалектику. Греза обыгрывает ценность и противоценность.

Еще один автор, непрестанно возобновляя одну и ту же тему, подчеркивает медленность образования жемчуга. Черное море питает раковины, которые всплывают на поверхность и раскрываются, там они принимают небесный дождь; впоследствии они погружаются и обрабатывают эти дождевые капли в продолжение ста лет… Жемчужины, возникшие несвоевременно, воняют, словно падаль… Не следует полагать, будто любой дождь описанным способом преображается в жемчуг; это происходит лишь с дождем, выпадающим в определенные дни и под определенными знамениями[416]416
  Langlois. Ch. Le Bestiaire de Philippe de Thaon. T. III, p. 27.


[Закрыть].

И мы все время обнаруживаем скрытую мысль об астрологической детерминации. Для грезовидцев, приверженных космичности, малейшая Жемчужина, отмеченная совершенством, должна формироваться в подобающем месте и в подобающее время. К тому же она должна быть «в Мире».

Разумеется, космогония жемчуга в той же степени применима и к космогонии драгоценного камня, ибо повсюду основную роль играет все та же греза о флюидах. «Бестиарий Филиппа Танского»[417]417
  Филипп Танский – англо-нормандский писатель, автор «Лапидария» и «Бестиария» (1121–1135). Писал для английского двора с тенденцией к обмирщению знания, которым тогда владело лишь духовенство. – Прим. пер.


[Закрыть], опубликованный Ланглуа[418]418
  Ланглуа, Шарль Виктор (1863–1929)– франц. историк-медиевист; сторонник позитивистских методов. Вместе с Шарлем Сеньобосом в 1897г. написал «Введение в изучение истории», а в 1902 – книгу «Инквизиция». – Прим. пер.


[Закрыть], рассказывает о «камне, состоящем из света всех остальных»[419]419
  Ibid.


[Закрыть]. Тем самым он является первоначалом всех драгоценных камней.

Его называют Унио[420]420
  Unio (лат.)– единство. – Прим. пер.


[Закрыть]. Он рождается на острове Тапне из небесной росы. Эти камни без изъяна и шва приоткрываются, вбирают в себя росу и закрываются; тем самым они порождают потомство, словно живые твари.

Со своей стороны, Рене Франсуа говорит: рубины не порождаются из «чресл земли, но они – кровавые слезы неба, что становятся рубинами, т. е. благородной небесной росой, на песке Индии».

Вот так мы только что безудержно предавались безумным мыслям, даже хорошенько не взвесив, что у этих авторов объясняется наивностью и желанием удивить. Но именно в таких образах мы переживаем эпохи, когда писатели работали у пределов наивности и как бы прорываясь к крайностям образов. Потому-то – вопреки чрезмерностям – подобные образы обязательно раскрывают силы воображения.

Как бы там ни было, мы собираемся понаблюдать за этими образами в деталях и попытаемся уловить момент, когда они слегка амортизировались и стали метафорами.

Например, образ жемчужин, помятых громом, образ, несомненно смехотворный, если он выходит из-под пера какого-нибудь вульгаризатора алхимии, встречается в сочинениях святого Франциска Сальского: «Жемчужины, зачатые или питаемые на ветру и при шуме грома, имеют лишь корку жемчуга и пусты по субстанции…» Читатель самостоятельно отыщет моральный контекст этого образа. Он удивится, что ему придется немного погрезить о моральных метафорах. И тогда поймет, что воображение, вовлекающее нас в свои образы, может черпать в них определенную силу убеждения, несомненно, довольно-таки наивного, но не без изящества. Чтобы показать, что сильная и постоянная душа может «жить в мире, не получая никакой мирской влаги», святой Франциск Сальский пишет в другой главе: «Перламутр живет в море, не вбирая в себя капель морской воды» (р. 4). Рене Франсуа пишет в 1657 году: «Перламутр пренебрегает прелестями своей хозяйки – моря… союз у него только с небом». Эти тексты соприкасаются между собой. Можно прочесть текст Рене Франсуа морально, как урок, преподаваемый сердцу человека миром предметов, чтобы доказать, что и у человека должен быть «союз только с небом».

И наоборот, мы можем прочесть текст святого Франциска Сальского физически, как доказательство того, что мораль обладает физической реальностью.

Поскольку мы более не причастны онирической реальности всех этих образов, мы охотно назвали бы язык святого Франциска «цветистым». Но мы не отдаем себе отчета в том, что эти «цветы» являются как бы естественными, поскольку их порождает тяга к ониризму в согласии с сознательной мыслью.

Но приглушим еще на одну ступень дальние отзвуки наивных голосов, и тогда в творчестве современного писателя мы найдем образ жемчуга, рождающегося из чистой росы; Томас Гарди – там, где изобилуют сцены утреннего пробуждения мироздания,– пишет: «Туман подвешивал мельчайшие влажные алмазы к ресницам Тэсс и оставлял у нее в волосах капли, похожие на семена жемчуга»[421]421
  Hardy Th. Tess d’Urberville. Trad. Т. I, p. 205.


[Закрыть]. Откуда взялись эти семена жемчуга? Прочел ли о них Томас Гарди в старых книгах? Впрочем, какой читатель, храня верность медленному чтению, внезапно пробудит в себе принципы двойного чтения, требующего от нас читать сразу и смысловой план, и план образов; какой читатель остановится здесь ради грез?

Что же касается разнообразных и изумительных образов, называющих слезы жемчужинами, росу жемчугом, а дрожащие утренние капельки алмазами, то с ними покончено. Они закрыли дверь грез. И больше ее не открывают. Чтобы вернуть словам их утраченные грезы, следует простодушно вернуться к вещам.