Текст книги "Земля и грёзы воли"

Автор книги: Гастон Башляр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

Любопытная штука: это дерево, такое здоровое, выросло из гнили. Было бы напрасным сеять производящее его зерно, если бы оно не разлагалось в почве. Крахмалу, картофельной муке и альбумину, обволакивающим зародыш, суждено погибнуть и сгнить, чтобы родилось дерево. Такова Жизнь, дщерь Смерти[318]318
  Леон Блуа^* воспользовался этим образом и поместил его в центр концепции апокалиптического манихейства. Он называет деву, сеющую зерна, стоя на коленях, мудрой, ибо оплодотворяет зерна один лишь Господь. Но «существует лишь три способа сеять: в гнили, в мерзости и в слабости» (Poèmes en Prose, Mars).
  ^*Блуа, Леон (1846–1917)– франц. писатель; мистик и визионер; критик буржуазного материализма и закосневшей Церкви; провозвестник грядущих катастроф. – Прим. пер.


[Закрыть].

(р. 12)

В некоторых текстах навоз наделяют еще более своеобычной функцией: он вбирает в себя нечистоты растения, тем самым помогая зерну и растению очиститься от их экскрементов. Здесь мы видим, как действует столь характерная для материального воображения тема сопричастности. Всякая материя конгломерирует собственные качества, она притягивает к себе все, что может подчеркнуть ее качества. Тем самым навоз обретает своего рода притягивающую силу для всего нечистого, навоз представляет собой «оттягивающий гнойник» для нечистот из зерна. Если мы немного поразмыслим над этой странной интуицией ценности непристойной субстанции, мы лучше поймем некоторые типы влечения к грязи. Под прикрытием объективного суждения можно охарактеризовать определенные виды субъективного поведения, о которых мы говорили в одной из предыдущих глав.

Но, возможно, не столь оценочная и менее вовлеченная в человеческие ценности диалектика будет способствовать лучшему пониманию диалектической мысли алхимиков.

Зачастую,– переживая алхимический металлизм,– мы сталкиваемся с желанием сделать субстанцию вновь сырой. Эта идея поистине исчезла из современной ментальности. Сделать сырым то, что было сварено,– вот уж операция, в которой для нас больше нет никакого смысла! Если варка приводит к позитивным изменениям, то не видно, как можно аннулировать эту операцию. Ни один повар и мысли не имел о том, как вновь сделать сырой переваренную баранью ногу. Чрезмерную варку в этом случае можно назвать непростительной оплошностью. Можно еще воспользоваться подливкой, которая в кулинарных терминах считается недоваренной. Но переваренное мясо может «фигурировать» на столе разве что в блюде под названием «миротон».

Поскольку в царстве металлов варка уже превратилась в метафору, мысли и грезы здесь обретают бо́льшую свободу. Итак, посмотрим на вещи с более возвышенной точки зрения и проникнемся космичностью минеральной варки. Медленная «варка» металла в земном лоне осуществляется столь совершенно, что при ней могут сохраниться принципы сырого минерала. И наоборот, варка в атаноре[319]319
  Атанор – перегонный куб у алхимиков. – Прим. пер.


[Закрыть] может амортизировать порыв, который хотелось бы вызвать. В таких случаях следует перестать доверять неистовому теплу, отказаться от неблагоразумного буйства огня и обрести убежденность тепла мягкого, следуя советам языка, формирующего в каждом объекте дублеты субъективного и объективного. И тогда рождаются принципы варки с анализируемым ритмом, а тяга упорядочивается отдушиной, которая «вздыхает», и мехами (soufflets), которые дышат (soufflent). Однако отдушину и мехи следует диалектически объединить, расположившись в точке чувствительности к варке. Вздыхаем мы «снизу», а дышим – «вверху». При такой воображаемой тонкости как не обрести материальное изящество! Так мы вновь делаем сырыми зародыши металла. Так возобновляют минеральное становление. Ритмическое упование алхимии отыскивает здесь материалистические основания. Алхимия верит в «весеннюю» чувствительность минерала, в «весеннее» обновление металла, вновь ставшего сырым. И металл этот каждый раз находит витамины металличности.

Все эти виды диалектики сопряжены с атмосферой страсти, с заклинаниями любви и гневными проклятиями, с диалогом слов оскорбительных и нежных. Этот выговоренный, экзальтированный и ругательный материализм действительно связан с диалектикой человеческих ценностей. Он помогает нам понять не столько вещи, сколько человека, или, точнее говоря, записывает вещи на счет человека. Никогда человек не проявлял такой искренности по отношению к миру, как во времена алхимических грез, ибо зачастую материи, обладающей потенциями к космическим грезам, было достаточно, чтобы разместить грезовидца у основ мира. Вот оно, новое доказательство «ангажированности» грез материального воображения. Алхимия также содержит бесчисленные уроки для теории материального воображения, тем более искреннего, что оно требует тотальной сцепленности с жизнью вселенной.

VI

Не следует удивляться тому, что столь значительное могущество минеральной жизни может способствовать сохранению разнообразнейших живых существ, оказавшихся заваленными в рудниках. Все читали знаменитый рассказ Э. Т. А. Гофмана «Фалунские рудники»[320]320
  Вновь изданный перевод, Éd. Colbert. T. I.


[Закрыть]. Вспомним, что тело рудокопа, раздавленного в шахте, обнаружилось двадцать лет спустя после его исчезновения. И обнаружилось невредимым, как будто рудокоп погиб вчера. Гофман, следуя присущему ему гению, окутал эту легенду атмосферой сновидений и воспоминаний, – в частности, он поддался всем соблазнам подземной жизни. Искусство рассказчика столь велико, а упоминаемые им рационализации вставлены столь умело, что можно недооценить онирическую весомость образов. Чтобы пережить эти образы во всех их онирических функциях, следует воспользоваться меркой настоящего мифа о руднике-саркофаге, мифа, которому в немецкой литературе суждена была долгая жизнь. Несомненно, рассказ был написан в эпоху, когда образ преданного жениха, «законсервированного» в руднике живительными силами этой шахты, перестал приниматься на веру, и Гофман, желая придать своему повествованию правдоподобие, вынужден был «якшаться» с безумными видениями. Но насколько углубленным стал центральный образ новеллы после того, как легенда была снабжена преамбулой, и нам напомнили о необычайных приключениях, описанных столькими путешественниками, посещавшими скандинавские рудники в продолжение столетия! Лично я читал рассказ Гофмана другими глазами, после того как изучил минеральные образы, образы минерализации. Эта «воображаемая» подготовка позволяет расставить по местам скрытые ценности. Литературная критика обязана познавать прошлое грез так же, как и прошлое мыслей. И вот перед новеллой писателя мы собираемся воссоздать эту легендарную преамбулу.

Прежде всего перечитайте ученый труд, например Бернара Палисси, и вы поймете, что такое эндосмос легенды и опыта. Бернар Палисси считает, что «человек, животное и дерево могут редуцироваться в камень» (Œuvres, р. 203). Между тем, он признает, что относительно человека фактов засвидетельствовать не удалось. Он говорит, что был знаком с одним медиком, видевшим в кабинете некоего помещика «окаменелую человеческую ногу»; другой медик якобы видел «окаменелую человеческую голову». Таким феноменам Бернар Палисси дает толкование, находящееся в центре множества его мыслей: все происходит благодаря «способности к заморозке», в силу аттракции солей. На многих страницах своих трудов Бернар Палисси поистине переживает эту стягивающую способность солей, это притяжение подобного подобным, сыгравшее столь громадную роль в интуициях Бэкона. «Соль находящегося в земле тела притягивает другую соль (соль камней)… и обе вместе могут затвердеть и превратить человеческое тело в металлическую материю».

Бернар Палисси находит новое применение этой столь глубинно субстанциалистской аттракции, являющейся весьма отчетливым признаком материального воображения, когда говорит, что пни виноградной лозы, попав в глину, превращаются в железо, «ибо хорошо известно, что соль лозы, называемой tartare, обладает превосходными свойствами, привлекающими металлы» (р. 207).

Итак, минерализующее действие является здесь в высшей степени позитивным. Мы воображаем, что оно действует против обычных сил распада.

Чем больше мы удаляемся в прошлое, тем более активными становятся эти легендарные силы. Так, в своем Tirocinium Chymicum Жан Беген[321]321
  Беген, Жан – франц. химик XVII века. В 1608г. опубликовал трактат Tirocinium Chymicum и в том же году получил лекарственный препарат каломель. – Прим. пер.


[Закрыть] говорит о принципе каменной соли, о минеральном Эликсире, который сохранил «тело прекрасной девушки, обнаруженное при Папе Александре VI в древней могиле столь свежим, будто она только что испустила дух, хотя это и произошло более 1500 лет назад»[322]322
  Цит. по: Barba. Т. I, р. 28.


[Закрыть].

Фольклор, как и старинные колдовские книги, поможет нам подготовиться к легендарному материализму, постоянно задействованному в воображении. Так, Поль Себийо[323]323
  Sébillot P. Le Folklore de France. I, p. 45.


[Закрыть] замечает, что медь в некоторых повествованиях называют «минерализованной кровью людей, раздавленных гигантами». Впрочем, известно, что классическая мифология рационализует легендарных великанов через тот факт, что в земле обнаруживаются оссуарии людей громадного роста. Боккаччо упоминает раскопанного в Сицилии окаменелого великана ростом в двести локтей.

Если теперь наш дух исполнится этими стародавними, прочитанными в старых книгах воспоминаниями о людях, то своего рода ониризм чтения, ониризм, формирующийся в области промежуточной между фактами и грезами, позволит принять новый рассказ с большей снисходительностью. С большей легкостью мы воспримем и слегка преувеличенные детали, например, вот эту: на цветах в петлице у жениха «не было ни малейшего следа разрушения» (Hoffmann Е. Т. А. Œuvres, р. 120). Зайти немного дальше дозволенного в фантастическом рассказе – один из способов подчеркнуть правдоподобный характер не столь совершенной фантастики. Цветок? – Нет, какой там цветок, лицо. Разве мы не начитались рассказов о таких чудесах?

Впрочем, теперь мы оказались в центре реалистического образа металлизации, ибо смысл рассказа – в этом образе. Между тем сам по себе этот образ не доносит до нас всей мощи рудника. Необходимо, чтобы мы добавили к нему силы более смутные и глухие, чары жизни минералов, подземной жизни. Эти силы относятся к сфере воображения материи.

Обобщенно говоря, рассказ, подобно сновидческим доктринам рудника, должен подвести читателя к самим залежам, где происходит минерализация. Он должен пробудить в читателе теллуризм, внушить читателю интерес к миру минералов. Влечение к руднику подробно описывается в гофмановском рассказе. Жизнь минералов беспредельно притягивает того, кто посвящен минеральной жизни и смерти. И мы добираемся до сложных образов, в которых психоанализ отыщет превосходный материал для анализа. Символы возвращения к матери и смерти как матери уловлены здесь в их синтезе. Никогда такой синтез не достигал большей силы и напряженности, чем в этом образе. Души чувствительные, более воздушные или в большей степени ощущающие влечение к пьянящей волне, отшатнутся от этого синтеза рудника, матери и смерти. Некоторые образы новеллы они сочтут зловещими. Однако уже тем самым повествование Гофмана с легкостью станет психоаналитическим тестом.

Как только мы чуть пристальнее посмотрим на смешение человеческого и теллурического, нам удастся понять смысл образов смерти в земле и смерти в глубинах. Подземная Королева желает взять жениха для одной из дочерей земли. Она порабощает его гипнотизмом глубин. «Вниз, вниз, поближе к вам!» – шепчет грезящий (р. 100), и Гофман комментирует: «Его подлинное „я“ спускалось в центр земли, и он почивал в объятиях королевы в минуты, когда добирался до своего неприметного ложа в Фалуне», в жилище его живой невесты. Эта разделенность бытия на сон и бодрствование, эта двойственность жизни грез и реальной жизни представлены с большой психологической тонкостью. В таком сомнамбулизме глубин очень хорошо проявляется вертикальность сознательного и бессознательного. Наблюдая за его эволюцией, мы поймем, почему Дюрлер сказал, что спуск в земное лоно представляет собой один из наиболее действенных образов для изучения бессознательного[324]324
  Dürler J. Die Bedeutung des Bergbaus bei Goethe und in der deutschen Romantik. S. 110.


[Закрыть]. Этот рассказ нетрудно сопоставить с древними мифами. Например, многие повествования согласуются между собой, сообщая, что Трофоний[325]325
  Трофоний – древнегреч. герой. Построил храм Аполлона в Дельфах совместно с Агамедом, которого убил. В наказание провалился сквозь землю, но продолжал оттуда изрекать оракулы. – Прим. пер.


[Закрыть] был «знаменитым архитектором, что, спасшись бегством от врагов, был поглощен землею вблизи Ливадии, а теперь живет в ее лоне вечной жизнью, предрекая будущее тем, кто спускается к нему и вопрошает его» (Rohde Е. Psyché. Trad., р. 95). Более современные рассказы – типа гофмановского – подчеркивают материальные инстанции, каковых почти не было заметно в некоторых античных повествованиях, уже весьма эвгемеризованных. Потому-то мы лишь мимоходом приводим ссылки на аналогичные повествования, исследования которых можно найти в книге Роде[326]326
  Роде, Эрвин (1845–1898)– нем. филолог-классик, друг Ницше и Вагнера. Опубликовал в 1872г. работу в защиту труда Ницше «Рождение трагедии из духа музыки», «Психея. Культ души и вера в бессмертие у греков» (1894). – Прим. пер.


[Закрыть] (см. рр. 102–103).

Несмотря на все свои достоинства, рассказ «Фалунские рудники» все же не представляется нам совершенным. По сути дела, его детерминированность материальными образами наталкивает нас на ряд возражений. Фактически эта новелла не кажется нам достаточно продуманной с металлической стороны, а ее социальный «наряд» идет в ущерб ее космической мощи. Фундаментальный образ минерализованного рудокопа достигается лишь в конце рассказа. Он не подготовлен несметными богатствами, которые автор мог бы обнаружить в легендах. Будучи вынесенным из шахты, минерализованное тело тотчас же рассыпается в прах, словно для того, чтобы запретить всякое позитивное исследование чудесного факта, как будто автор внезапно отрекся от всей совокупности грез о минерализации.

Забыта еще одна черта: в одной старой книге сказано, что по выходе из земли – пятьдесят лет спустя после его погребения – тело теллурического человека было еще теплым. Как и многие другие, с этой легендой встретился Жан-Поль Рихтер. И эту легендарную черту он сохраняет. У него труп ребенка, найденный восемьдесят лет спустя после его исчезновения, еще теплится. Этого требует земной ониризм минерализации в лоне земли. По многим качествам такая глубинная, плавная, медлительная минерализация, наступающая во время мирного сна и застигающая спящего врасплох, отличается от «медузирующего» окаменения. В ее результате мы не видим окоченевшей фигуры, внезапно остолбеневшей от ужаса. Различие между первой и вторым – это именно разница между материальным и формальным образами. Впоследствии мы заметим, что по-настоящему сокровенный образ хранит следы какого-то мягкого тепла. Ведь все, что медленно формируется в царстве воображаемого, сохраняет мягкую теплоту.

Нам, быть может, возразят, что вводимое нами здесь различие чересчур искусственно. Но если мы согласимся с возражением, мы нарушим сопричастность, что сродни самой жизни воображения материи. Если же мы, напротив, захотим понаблюдать за материальными образами в их глубине или, точнее говоря, в никогда не завершающихся поисках субстанциальных глубин, то мы не сможем недооценить чары подземных минералов,– как если бы глубина субстанции и глубина шахты усиливали их символический смысл. Когда минералы выходят на поверхность, когда они выставляют свое бытие на дневной свет, они, с точки зрения грезовидца, стремятся стать формами, их рост заканчивается, и они становятся инертными и холодными. А вот в лоне рудника они наделяются всеми привилегиями становления, всеми его возможностями. Функция понятий состоит в пренебрежении деталями. Образы же, напротив, их интегрируют. Отделанный металл может казаться холодным, он может производить первое впечатление холода, обездвиживающего идеи философа. Но благодаря воображаемому росту металл интегрирует теплоту роста. Грезы о концентрированной субстанции возвращают ей качество теплоты, в которой ей может отказать опыт.

VII

Все эти образы прояснятся, если занятия минерализмом мы будем сочетать с темами воли, принимая динамические образы энергии рудников. У моряка взгляд острый из-за того, что он расслаблен и далеко видит; у рудокопа же взгляд проницательный оттого, что он напряжен и видит хорошо. В «Фалунских рудниках» старый шахтер говорит скитальцу морей (р. 97):

Кто сказал тебе, что если уж слепой крот роется в земле, повинуясь слепому инстинкту, то глаза человека при свете подземных вспышек в отдаленнейших глубинах рудника незаметно не приобретают больше энергии, так что ему, наконец, удается своим проницательным взглядом уловить в чудесных формах царства минералов отсвет того, что сокрыто в небесах выше облаков?

Рудокоп должен видеть больше, чем просто отражение,– саму материю небесных флюидов. В материи эти флюиды скрыты тщательнее, чем в небесных светилах, и, следовательно, необходимо, чтобы рудокоп во мраке шахты оказался самым проницательным из ясновидящих.

Стало быть, в глазах рудокопа необходимо прочитывать магнетизм воли. Его неукротимый взгляд точен, словно рычаг, которым он вгрызается в скалы. Из-под век жильных пород на рудокопа глядят глаза минералов:

 
Wie rote Augen drangen Metalle aus dem Schacht, —
 
 
Словно красные глаза, проницательно глядели Металлы из шахты.
 

—писал Эйхендорф[327]327
  Эйхендорф, Йозеф, барон фон (1770–1857)– нем. поэт, романист и драматург; «последний рыцарь романтической школы». – Прим. пер.


[Закрыть]. Если мы не повысим динамику образов до переживания поединка между животным и минеральным магнетизмом, мы не ощутим динамической целебности некоторых страниц Гофмана (р. 108):

Меж нами ходит древнее поверье, будто могущественные стихии, коими стремится овладеть рудокоп, уничтожают его, если он не направляет все усилия на поддержание своей власти над ними и если он предается чуждым мыслям, рассеивающим силы, которые он безраздельно должен посвятить трудам в земле и в огне.

Надо ли говорить, что такой текст следует воспринимать в его выразительном и прямом смысле, а не в смысле какой-то абстрактной энергии? Рудокоп должен тщательно возводить крепь в штольнях, он должен перегораживать или отводить подземные потоки, но подлинная борьба – это его борьба против минералов, наделенных всем их могуществом, реальным или воображаемым. Эта борьба имеет в виду грезы воли, грезы о властном могуществе. Необходимо покорить стихию, обрести господство над ее кознями. И вот мы лишний раз убеждаемся, что более всего силы труженику требуется в самом царстве образов.

Только что мы посвятили несколько страниц комментированию новеллы Гофмана. Комментарий этот с необходимостью имеет бессвязный вид; чтобы он стал полным, его следовало бы написать с книгой в руках. Мы же хотели только обратить внимание на возможность дать ей материалистический комментарий, следуя глубинным чарам материальных образов. Литературная критика выиграла бы от анализа этой точки зрения, поскольку материальные грезы способствуют укоренению человека в мироздании. Дюрлер посвятил интересную книгу (см. выше) исследованию фалунских рудников на всем протяжении немецкой литературы. Между тем иногда смысл интереса к материи не прослеживался с достаточной пристальностью. В этой области так и не дали отчетливого определения тому, что, с одной стороны, отличает фундаментальные образы, задающие направление повествованию, а с другой – характеристикам смежных образов, зачастую мимолетных и почти всегда случайных, вставляемых в рассказ разными авторами, которым нет дела до необходимости материальных образов. Минеральная греза столь глубока и возбуждает настолько постоянно действующий архетип, что автор, способный пробудить его в душе читателя, проникается уверенностью в захватывающем характере своего труда. Стоит лишь перечитать рассказ Гофмана дважды, и притом в раздумьях над завершающим его материальным образом, как при втором чтении мы ощутим воздействие фундаментального образа минерала. Кроме того, мимоходом отметим, что материальные образы зачастую бывают образами второго чтения. Только второе чтение может наделить выразительный образ подлинной повторяемостью. Оно оттесняет прямой интерес. Оно-то и преобразует все эмоциональные интересы в интерес литературный. Если литература и существует, то только при втором чтении. Но ведь время бежит, и книги прочитываются лишь раз и ценятся за неожиданность. Живописные образы должны изумлять. Материальные же образы, напротив, должны препровождать нас в те сферы бессознательной жизни, где переплетаются глубинные корни воображения и воли.

VIII

Среди материальных сил, чаще всего осмысляемых воображением, кратко отметим могущество соли, которая сама по себе может требовать особого психоанализа, ибо это коварная сила, действующая в сопредельных областях между землей и водой. Соль растворяется и кристаллизуется, она – материальный Янус.

Изучая алхимию, можно найти массу образов воображаемого могущества соли. Когда Парацельс назвал соль третьим первоначалом и добавил ее к ртути и сере (т.е. к воде и огню), соль понималась как принцип связности и крепости. Соль символизирует образующие тело связи, в такой же степени человеческое тело, что и тело камней[328]328
  См. Silberer Н. Probleme der Mystik und ihrer Symbolik, S. 77.


[Закрыть]. Соль осмысливается как принцип активной концентрации. Она «взывает» к этому принципу и извлекает из него сложные ощущения. Она могла бы характеризовать материалистическую тему следующего совета Андре Спира:

 
И тысячи рук твоих органов чувств —
Протягивай их, стань, сделайся центром.
 

(Poèmes d’ici et de là-bas)

Соль – это центр материи. «Сделайся центром»,– вот императив, прочитывающийся геометрически либо материально. Он повинуется то закону окружности, то закону соли. Стало быть, это тест для построения хорошей диалектики характеров. Но мы, возможно, воспользуемся чересчур простой мерой этой потенции, если приведем примеры, где она сведена, так сказать, к центральному свойству. Так обстоят дела, к примеру, с материалистической интуицией Бернара Палисси.

Для него «соль никогда не бывает праздной». Ее функция – обусловливать и сохранять консистенцию предметов: «Соль есть стойкость, порождающая и сохраняющая все вещи, и их мастика». Существует соль, которая поддерживает землю «в ее бытии». Нет существ, без напряжения попадающих в существование. То, что ориентирует существо в направлении его центра, и есть соль. Соль – это принцип концентрации. В этих наивных интуициях заметно, как субстанции и их функции обмениваются ценностями. Всякий раствор желает стать концентрированным. Некоторым образом соль напоминает твердое тело в сгущенном состоянии. Согласно Жану Бегену, от соли «зависит твердость всех вещей»[329]329
  Béguin J. Les Eléments de Chymie. Lyon, 1665, p. 32.


[Закрыть].

Те, кто осуществит трудную «анатомию соли», утверждает алхимик, увидят, что она является «основополагающим средоточием» любой природы, «точкой и центром» всех качеств и свойств, любого «небесного и стихийного» начала. Будут говорить о «центральной соли» всех вещей – это как бы «микрокосм» микрокосма. Т.е. человек представляет собой микрокосм, воспроизводящий мир и его органы, но в нем еще живет некая специфицирующая его соль. Мы грезим о структуре в бесконечно малом. Соль есть «узел двух остальных принципов телообразования – серы и ртути, она наделяет их телом» (Fabre J.-P.. L’Abrégé des Secrets chymiques. Paris, 1636, p. 34).

С точки зрения аббата Плюша, «соль неразрушаема» (Histoire du Ciel considéré selon les Idées des Poètes, des Philosophes et de Moïse, 1708. T. II, p. 81). Если между кристаллами и имеются различия, то дело здесь в том, что соль в них смешана с минеральными маслами, с глинами, с металлами.

Природа и руки человека могут варьировать соль, изменять ее качества, соединять ее с новыми видами материи и отделять ее от них. Однако они не могут ни производить соль, ни уничтожать ее.

Солью субстанция подтверждает центральность своего существования, далекого от какого бы то ни было разбухания, вздутия или кишения. Грезить глубины соли означает добраться до наиболее тайного жилища присущей ей субстанции.

Соль представляет собой принцип очищения. Продукты питания являются «экскрементозными», едва ли шестидесятая их часть идет во благо (по словам Фабра), а остаток должен извергаться благодаря «удаляющей функции смеси, которая принимает этот продукт». Если кое-кто будет смеяться над этим новым применением афоризма «опиум вызывает сон в силу своей снотворной функции», то произойдет это оттого, что воображением он не сможет пережить центральной активности соли, удаляющей все, что может ослабить «ее Гордиев узел».

Если читатель соблаговолит сравнить полученные в результате эволюции научные понятия концентрации и кристаллизации с задействованными здесь активистскими принципами, он поймет космическую роль, какую приписывал соли Бернар Палисси. Соль – это материалистический дублет геометрического строения вещей.

Если же ненастьям удается растворить эту сокровенную соль, то камень «расслабляется» и расслаивается. А вскоре превращается в прах. К примеру, южный ветер, утверждает Бернар Палисси, растворяет соли некоторых камней, по этой причине называемых «обветренными».

Другой автор, Анри де Роша, пишет, что, если бы земля была «лишена всей своей соли, она сделалась бы столь легка, что малейший ветерок обратил бы ее в пыль атомов»[330]330
  Rochas H de. La Physique réformée. 1648, p. 51.


[Закрыть].

Соль, сохраняющая вещи, поддерживает еще и жизнь. В некоторых интуициях она представлена зародышем жизни, а будучи зародышем жизни, она увеличивает потенцию к воспроизводству потомства. По мнению Блеза де Виженера, «на кораблях, груженных солью, плодится больше крыс и мышей, чем на остальных» (Vigenère В. de. Traité du Feu et du Sel, p. 265).

В этих кратких замечаниях достаточно хорошо показано то, чем может быть воображение принуждающей силы соли, воображаемая динамика соли. Стоит чуть покопаться под вкусовой феноменологией соли, как можно будет обнаружить эти образы, обладающие глубинной цепкостью. И тогда мы увидим, что материалистические грезы несравнимо превосходят данность ощущений. Соль, которая в конечном счете является достаточно ничтожной человеческой данностью, принимает на себя в материалистических грезах чрезвычайно важную роль. Грезы скроены не по мерке вещей.

IX

Порою обобщенные философские интуиции освещаются противоположными интуициями. С темой жизни металлов можно, имея в виду эффект контраста, сопоставлять весьма диковинные теории Ламарка. На взгляд великого натуралиста, разнообразнейшие формы материального мира, например, глина в виде мела и асбест в виде сланца, являются остатками растительной или животной жизни. Признаки организации, которые мы можем выявить в грубой материи, служат, по мнению Ламарка, следами единственной потенции к организации, что действует в природе: жизни. После смерти живого существа материальные принципы, аккумулированные жизнью (а это прежде всего воздух и вода), поначалу исчезают. Третье материальное начало, огонь, впоследствии частично рассеивается; другая же часть жизненного огня может скрываться, и мы обнаруживаем ее в твердых камнях. Итак, эти твердые камни, некие до предела сгущенные остатки, являются окаменелостями живых существ, ископаемыми уже не по форме, но по самой материи.

Следовательно, камень, кристалл и металл – примеры архаизма материи, организованной жизнью. Читатель, у которого достанет терпения прочесть, например, два толстых тома «Исследований о причинах основных физических фактов» (Аn II), будет то и дело изумляться. Он увидит, до какой степени виталистское воображение Ламарка шло вразрез с химическими открытиями его эпохи. Регулятивное начало ламарковской химии – это тенденция всех составных веществ в природе к саморазрушению, когда отправная точка – живая материя (Т. II, р. 33). Благодаря своего рода систематике смерти, смерти глубинной, смерти материи, последовательно возникают разные виды минеральной материи, начиная от материи, организованной жизнью. Всю эту эволюцию в обратном направлении – от живой материи к материи минералов – он резюмирует в таблице (Т. II, р. 360), которой придает большое значение. В более разработанном виде Ламарк воспроизводит ее в своей книге V[331]331
  Имеется в виду летоисчисление, временно установленное Великой Французской революцией. – Прим. пер.


[Закрыть] года, где он объединяет «Записки, излагающие основы новой физической и химической теории» (р. 349). Эта таблица первичных тел исходит из «останков живых тел». Кровь, желчь, лимфа, моча, жир, желатин, фибрин, кости и роговой слой образуют «животный перегной панцирных» и «кладбищенский перегной». С другой стороны, основные соли, сахар, слизь, камедь, растительное масло, смола, крахмал, клейковина и древесина формируют «растительный перегной равнин» и «растительный перегной болот». Исходя из этих четырех типов перегноя Ламарк обозначает ископаемые минералы, располагая их в четырех столбцах.

В качестве примеров приведем некоторые из минеральных ископаемых, происходящих из живого, в порядке непрерывно усиливающегося разрушения. Исходя из животных, среди прочих субстанций Ламарк называет мел, мрамор, гипс, кремень, агат, опал, алмаз. Отправляясь от растений – глину, черепицу, стеатит, жировик, слюду, яшму, гранаты, турмалин, рубин, аметист. Фигурирует в таблице еще и то, что исходит из определенной стадии глубинного разрушения как животной, так и растительной материи, прежде всего пириты[332]332
  Тот, кто слишком много думает о жизни, рискует представить неодушевленное в дурной перспективе. Еще до Ламарка Бюффон писал: «Пирит – это минерал правильной формы, который не мог существовать до возникновения животных и растений; это продукт их останков».


[Закрыть], затем металлические руды и, наконец, сами самородные металлы. Итак, свинец, железо и золото в минеральных грезах великого естествоиспытателя представляют собой сгущенную плоть, кровь или же ультракоагулированный древесный сок. Эта ископаемая плоть еще хранит малую толику огня жизни с незапамятных времен. Этот-то остаточный огонь и придает ей непрозрачность и цвет. Если наступит тотальная смерть, то регрессивная эволюция минеральной жизни приведет к возникновению конечной материи, последнего трупа, и это – горный хрусталь. В горном хрустале материя земли «полностью воспользуется своими качествами, каковые суть: твердость, нелетучесть, огнеупорность и полное отсутствие запаха, вкуса, непрозрачности и цвета» (Lamarck J.-B. Recherches. T. II, р. 369).

Более знакомые примеры притязают на подтверждение этой судьбы материального разрушения (Recherches. T. II, р. 357). Ламарк пишет:

Достаточно рассмотреть субстанцию большинства булыжников, чтобы убедиться в частоте перехода одной и той же субстанции от известкового состояния к состоянию кремния. Внешняя часть почти всех булыжников является пока еще совершенно известковой, а внутренняя – полностью кремниевой или чисто стекловидной…

Таким образом, речь идет не просто о поверхностном износе камней. Смерть находится внутри. Чем сгущеннее существо, тем дальше оно от жизни. Все, что сгущается, все, что рассыхается, и все, что сморщивается,– вот признаки материальной смерти. Наиболее тяжеловесное является наиболее мертвым, самым скученным и погруженным. Вся земля, с точки зрения Ламарка, следовательно, представляет собой своего рода космическое кладбище, где всё – трупы. Опираясь на эту систематику материи как трупа, Ламарк объявляет чепухой всевозможные алхимические теории, верившие в жизнь минералов, в медленное и закономерное вызревание металлов[333]333
  Recherches… Т. II, р. 378.


[Закрыть].

Возможно, анализ столь обстоятельной системы образов, как ламарковская «геология», картинок, которые во всех деталях подлежат ведению психоанализа инстинкта смерти, мог бы послужить для вынесения оценок более скрытым образам. Между тем в несомненно более фрагментарной «геологии» Мориса Барреса представлена особая ось грез о земле. К примеру, в «Саду Береники», XII, читаем: «Геологические модификации аналогичны типам деятельности живого существа». Баррес не отдает себе отчета в том, что состояние ископаемого существа является состоянием дефицита. Его невозможно грезить как деятельность, поскольку это крах всякой активности, поскольку такова судьба трупа у Ламарка. Лишь окольный путь грез, наделяющих землю жизнью, может придать активность ее глубинам. И тогда следует размышлять уже не об отложениях, а о выходящих на поверхность живых существах, о живых минералах, о минералах с активными корнями, ищущими в центре земли тайну вертикальной жизни. Если мы понаблюдаем за такими образами, мы поймем, что бессознательное не воспринимается как редукция сознательного,– но также и то, что,– на какую бы глубину мы ни опускались,– за бессознательным следует наблюдать как за силой, выходящей на поверхность, как за силой, ищущей выражения, словом, как за производством. Всякий образ позитивен. Всякий образ развивается позитивно, увеличивая блеск, вес и силу. Вот почему темы Ламарка, даже как космологические грезы, едва ли могут вызвать отзвуки. Надо ли выделять страницу из «Моих тетрадей»[334]334
  Tome III (1902–1904), р. 133.


[Закрыть], на которой Баррес говорит, что ему хотелось бы стать поэтом вулканов? Ведь здесь в барресовской геологии опять же нет ничего позитивного. И прочитываем мы в ней не столько совет вспыхивающего огня, сколько всё тот же образец сухой и растрескавшейся земли, земли, что вырождается в духе Ламарка. В пригрезившемся ему вулкане Баррес, как он недвусмысленно заявляет, наделяет ценностью лишь засушливость.