Текст книги "Земля и грёзы воли"
Автор книги: Гастон Башляр
Жанры:
Философия
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)
Если же теперь мы займемся более пристальным изучением текста Кароссы, мы с легкостью осозна́ем, что эндосмос ониризма и ясной мысли смешивает и замутняет массу образов. Здесь можно изобличить влияние кое-каких рационализаций, а можно и подвергнуть критике некоторые термины, опирающиеся на реальности бодрствующей психики и скрывающие от нас реальности грезы. Например, зададимся вопросом, кто – перед тем, как поднять родителей,– зажег огонь, достаточно сильный для того, чтобы размягчить находящийся на подоконнике воск? Читатель, чувствительный к непрерывности бессознательного, скорее проникнется впечатлением, будто это окружающее тепло продолжает тепло постели; в своем симпатизирующем прочтении он ощутит, что пальцы грезящего продолжают замешивать воображаемое ночное тесто на светящемся воске.
К тому же как не поразиться перегруженности текста, когда автор описывает реальные действия? У нас будет еще весьма много возможностей в других случаях изобличить эту перегруженность образами, скрывающими доминанты воображения. К примеру, представляем ли мы, как можно подкрасить пчелиный воск «двумя капельками красного вина»? Здесь требуется более яркая краска. Но вино – эта растительная кровь!– представляет собой тинктуру, хранящую свою онирическую отмеченность. Воск и вино в жизни наяву материально продолжают «красновато-белую» смесь, врученную дядей юному мастеру-лепщику во сне. Грезы проснувшегося ребенка не утратили ничего – в особенности материального! – из грез ребенка спящего. Ночные сновидения и утренние грезы – ибо это грезы работающие – обладают здесь одной и той же тональностью живого творения. Вылепленный предмет – не копия пастушка, а субстанция ребенка.
Поэтому юный творец мужественно отстаивает свои права. Герой Кароссы собирается показать отцу то, что он уже может сделать. Своей старшей подруге Еве, – подчинившей его с помощью крайне садистского склада своей психики, – он собирается продемонстрировать «первого человека», которого сотворил «он сам» и признал «своим».
VIII
Итак, на этом выделенном примере становится ясно, что в создании произведения искусства сохраняются кое-какие интонации, характерные для рождения ребенка. Именно в лепке первозданного ила находит свои убеждения Книга Бытия. Настоящий лепщик, по сути, ощущает, как в тесте под его пальцами оживает желание вылепить существо, желание породить форму. Огонь, жизнь и дыхание потенциально содержатся в холодной, инертной и тяжелой глине. Гончарная глина и воск обладают формотворческой потенцией. Жерар де Нерваль в рассказе «Аурелия» выразил такую сокровенную волю к сотворению существа через равновесие между внутренними порывами и действиями лепщика.
Я вошел в мастерскую, где увидел рабочих, лепивших из глины громадное животное, имевшее форму ламы, но как будто снабженное большими крыльями. Это чудовище было как бы пронзено огненной струей, постепенно его одушевлявшей, так что оно извивалось, проницаемое тысячью пурпурных отблесков, образуя вены и артерии и, так сказать, животворя косную материю, которая мгновенно облеклась волокнистыми отростками, крылышками и пучками шерсти. Я остановился, чтобы получше разглядеть этот шедевр, создателям которого, как мне казалось, удалось выведать секреты божественного творения.
«Здесь у нас,– сказали мне,– первозданный огонь, одушевлявший первые существа…» (Nerval G. de. Ed. José Corti, p. 44–45). Чтобы показать своему читателю эту сцену лепки, Жерар де Нерваль привел его в недра Земли, где формируются живые существа.
Мы охотно приводим этот текст Жерара де Нерваля в качестве примера лепки в литературе, помещая его в музей литературных статуй. Благодаря выговоренной лепке глаголы, относящиеся к подвергаемой ей материи, ставятся в активный залог. Чудовище извивается, движимое внутренней силой. Если мы вглядимся в этот образ, если мы будем пассивно воспринимать его – со всеми волокнистыми отростками и пучками шерсти, – то монстр окажется всего-навсего карикатурой. Но говорящее воображение, воображение изъясняющее и литературное помогает нам пережить глубинное стремление к форме, как если бы мы обладали способностью познать секреты создания живых существ.
Действительно, материальное воображение, так сказать, всегда находится за работой. Оно не может удовлетвориться уже созданными произведениями. А вот воображение форм, достигнув цели, отдыхает. Будучи реализованной, форма насыщается настолько объективными и настолько способными к социальному обмену смыслами, что драма осмысления утрачивает напряженность. И наоборот, греза о лепке всегда сохраняет собственные потенции. Эта греза поддерживает напряжение в труде скульптора. Послушайте, как поэт говорит нам об этой пытке возможностями:
О jeu léger de cette masse lourde
Et de deux mains qui la vont travaillant!
………………………………………
D’un flot sans fin d’images périssables
Va torturer mes doigts gourds, mes yeux las
…………………………………………
Je sentirai se changer en eaux vives
Les durs reliefs de mon plus cher tourment!
– Ah! s’arrêter! Ah! trouver le solide,
Le front fermé sous les cheveux du vent!
(Tardieux J. Pygmalion au travail. Accents, p. 36)
О легкая игра этой тяжелой массы
И двух ладоней, собирающихся ее обрабатывать!
………………………………………
Бесконечным потоком вылепливаемых образов
Она мучит мои затекшие пальцы, мои усталые глаза.
………………………………………
Я почувствую, как преобразятся в живых водах
Жесткие следы моей сладчайшей муки!
Ах! Остановиться! Ах! Обрести твердость,
Лоб, закрытый волосами ветра!
Когда я читаю подобные стихи, у меня возникает впечатление, будто они действуют на меня подобно условным рефлексам. Они динамизируют глубинные области психики и разнообразные мускулы. Мне кажется, что все воспоминания моих рук вновь становятся действенными в моих ладонях, как только я читаю вот эти две строки из Жана Тардье:
Les doigts doublés d’un souvenir d’argile
En mouvement sous le désir des mains.
Пальцы вместе с воспоминанием о глине
Движутся благодаря желанию рук.
IX
Как мы говорили выше, чтобы создать подлинную психологию теста, необходимо расспросить художников лепки. Следует обратиться к признаниям скульпторов. Но скульпторы пишут так мало… Страницы Родена столь бедны! Между тем, чтобы пролить хотя бы немного света на грезы, касающиеся только рук, на наш взгляд, было бы интересно продолжить превосходные исследования, предпринятые Виктором Лёвенфельдом о скульптурных и лепных работах, произведенных слепыми. Как бы там ни было, субъекты, чья визуальная точка зрения попросту очень слаба,– независимо от того, является ли этот недостаток органическим или психическим,– поступают так же, как и слепорожденные: и те и другие лепят как бы изнутри. К примеру, они лепят глаза, а впоследствии над ними располагают веки; они лепят рот, затем помещают в нем зубы и, наконец, добавляют губы. Иногда зубы изготовляются даже при сомкнутых губах (см. Löwenfeld V. The Nature of Creative Activity. London, 1939, p. 116). Тем самым обработка тестообразных веществ при отсутствии глазного контроля происходит как в жизни – изнутри. Когда мы наблюдаем за лепщиком в самих его грезах, нам кажется, будто он преодолел сферу знаков ради того, чтобы задействовать новую волю к смыслу. Он не воспроизводит в подражательном смысле термина, а производит. Он проявляет творческую силу.
В лепке, затрагивающей столь глубинные основы личности, присутствуют поразительно динамические черты, в чем можно убедиться, просто взглянув на одну из репродукций к книге Лёвенфельда (р. 232). Работа выполнена слепорожденным. Она называется «Молящийся молодой человек» и изображает молодого человека с нагим телом, распрямленным на согнутых ногах; в молитвенной позе он вздымает к небу ладони. Ладони больше предплечий, а предплечья больше плеч. «Мы ощущаем, – пишет Лёвенфельд, – мощь стихийных сил, воплощенных в этой форме, когда следим взглядом за постепенным ростом пропорций ее частей. Форма движется от хрупкого основания тонких ног и вздымается ввысь подобно гимну небу, гимну, находящему мощный отзвук в больших ладонях. Благодаря этому основание кажется дематериализованным: человек не привязан к земле, и мы видим лишь ощущение: „Я молю!“»
Отмечая эти нарушения масштаба, которые были бы недопустимы при «контроле» со стороны глаз, мы получаем впечатление, что лепящий грезовидец лучше соблюдает интересы сокровенных грез, нежели грезовидец созерцающий. Здесь умоляет поистине ладонь, и увеличена она именно потому, что вытягивается. При этом надо подчеркнуть, что у нас сразу же возникает ощущение, что здесь и в помине нет метода, рефлексии над идеями. Тут воистину форма, пережитая слепым,– переживаемая изнутри, она живет, реально одушевляя мускулы мольбы. И пример, на который мы ссылаемся, иллюстрирует некое общее правило лепки для слепорожденных. В книге Мюнца и Лёвенфельда Plastische Arbeiten Blinder мы найдем много других примеров, когда эмоции как бы струятся из тестообразной массы для лепки, в результате чего получаются несоразмерности, каковые исправил бы контроль форм со стороны зрения. Формальное уродство может содержать великую динамическую истину. Если сон рождает чудовищ, то это оттого, что он переводит язык сил на собственный язык.
Глава 5
Мягкая материя
Осмысление грязи
I
Теперь, после того как мы представили грезы о твердости и тесте в их оптимальных осмыслениях, нам необходимо рассмотреть более тяжеловесные или «грубые» образы, утрачивающие ощущение блаженства и сноровки. Некоторые типы «отягощенной» психики выражают свои горести в самом стиле собственных образов. Психоанализ, разумеется, сталкивался с такими пороками образных систем, например, с регрессией по направлению к непристойно грязной материи. Обильные свидетельства по этой теме мы обнаружим, в частности, в книге Карла Абрахама[108]108
Абрахам, Карл (1887–1925)– нем. врач и психоаналитик. Начинал в психиатрической больнице в Цюрихе как ассистент Э. Блейлера. Здесь он познакомился с К. Г. Юнгом, от которого узнал об идеях Фрейда. В 1910г. основал Берлинскую психоаналитическую ассоциацию, президентом которой стал в 1927г. Осн. труды: «Греза и миф» (1909); «Анализ наиболее раннего этапа развития либидо» (1916); труды по формированию характера (1925). – Прим. пер.
[Закрыть], тщательно изучавшего анальную фиксацию. Мы же хотим ограничиться анализом проблемы в ее связях со значительно более «развитым» воображением и постараемся показать, что позитивное воображение сопряжено с такой эволюцией образов, которая достигает триумфа над всякой фиксацией.
К тому же если бы мы могли систематизировать психоанализ в его усилиях по созданию нормативной психологии, он бы предстал перед нами уже не как незамысловатое исследование по регрессии инстинктов. Многие начисто забывают, что он представляет собой метод исцеления, выпрямления психики и переворачивания интересов. В весьма узкой теме настоящей главы психоанализ предлагает нам настоящую материальную сублимацию, последовательное затвердение материи, с которой имеет дело человеческое воображение.
Действительно, при рассмотрении некоторых неврозов психоанализ сталкивался с изнанкой этой материальной сублимации,– алхимик сказал бы, что клинические случаи представляют собой опускание материальных образов. Если же теперь мы уделим внимание нормализации образов наряду с аномальными фиксациями, мы придем к различению катапсихоанализа и анапсихоанализа, причем первый будет означать разнообразные наблюдения, важные для выявления всяких анальных фиксаций, а второй должен будет изучать объективные взгляды и направлять интересы в сторону материи внешнего мира.
Но, – как бы там ни было, – психологам следует весьма внимательно изучать примитивные основы пластического инстинкта. Например, было бы интересно продозировать бессознательные элементы такой теории, как гегелевская. Гегель изучает пластический инстинкт по аналогии с пищеварительным процессом и пишет:
Пластический инстинкт, подобно испражнению, представляет собой действие, в котором животное становится как бы внешним по отношению к самому себе.
(Philosophie de la Nature, Trad. Véra. T. III, p. 388)
Животное выделяет материю с целью произвести формации из собственной субстанции. И так испражняться побуждает его не отвращение, ибо выделения, исходящие из животного, «изготовляются» им самим ради удовлетворения его потребностей[109]109
Вот как это звучит у Гегеля: «Абстрактное отталкивание от самого себя, которым животное делает себя внешним самому себе, есть выделение, завершающее собою процесс ассимиляции. Поскольку оно делает себя только чем-то внешним, это последнее есть нечто неорганическое, нечто абстрактно иное, в чем животное не обладает своим тождеством. Отделившись таким образом от себя, организм проникается неприязнью к самому себе за то, что он отнесся к себе с недостаточным доверием; именно это и проявляет он, когда отбрасывает от себя свою борьбу, свою желчь, высланную им наружу. Экскременты, стало быть, не что иное, как акт, которым организм, опознав свое заблуждение, отбрасывает от себя свою переплетенность с внешними вещами; и химические свойства экскрементов подтверждают это. Обыкновенно момент испражнения рассматривается только как выбрасывание чего-то ненужного, негодного; но животное и не должно было принимать в себя ничего ненужного или излишнего». (Гегель Г. В. Ф. Философия природы. Собр. соч. Т. 2. М.-Л., 1934, с. 501. Пер. Б. Столпнера и И. Гумера.) – Прим. пер.
[Закрыть].(Philosophie de la Nature. T. III, p. 389)
Малая толика метафизики отдаляет нас от природы, слишком много метафизики нас с природой сближает[110]110
В книге Фредерика Дж. Пауика* «Кембриджские платоники» можно прочесть следующее признание другого идеалиста, Генри Мура: «Согласно его собственному свидетельству, тело его обладало странными свойствами. Определенные его продукты „имели природный запах фиалок“» (Powicke F. J. The Cambridge Platonists, p. 153). Там есть и отсылка: «Как у тех, что растут в знаменитом Valentine Greatrakes Ward» (pp. 123–125). «Согласно его собственному свидетельству…» – сказано в тексте, и, по сути дела, приходится предполагать, что Генри Мур не дал возможности другим подтвердить это свойство. Нарциссизму материи предаются в уединении.
Осмысление фекалий может порождать странные теории. Английский автор XVII века Вильям Максвелл с полной уверенностью пишет: «В экскрементах тел животных сохраняется частица жизненного духа, а следовательно, мы не можем отказать им в жизни. И жизнь эта того же рода, что и жизнь животных… Между телом и экскрементами протянута цепь духов и лучей… Жизненная сила длится до тех пор, пока испражнения не превращаются в иноприродные тела» (Цит. по: van Swinden**. Analogie de l’Electricité et du Magnétisme. Т. II, p. 366).
Полковник де Роша*** приводит пространные выкладки из этого текста, воспроизведенного Дюрвилем**** в его Traité expérimental du Magnétisme.
* Вероятно, имеется в виду сэр Фредерик Морис Пауик (1879–1963)– брит. медиевист, профессор Оксфордского университета. – Прим. пер.
** Возможно, имеется в виду барон Герард ван Свитен (1700–1772)– голландский медик, впоследствии – лейб-медик австрийской императрицы Марии-Терезии. Его имя носит жидкость ван Свитена, использовавшаяся как противосифилитическое средство. – Прим. пер.
*** Роша д’Эглен, Эжен де (1837–1914)– франц. офицер и писатель; администратор Политехнической школы. Написал несколько трудов по различным областям знания, среди которых «Принципы античной фортификации» (1891); «Глубинные состояния гипноза» (1892). Видимо, речь идет о последней работе. – Прим. пер.
**** Дюрвиль – семья франц. оккультистов и гипнотизеров (отец – Эктор, сыновья – Гастон и Анри). Основали инициатическое общество, претендовавшее на продолжение эзотерических египетских традиций. – Прим. пер.
[Закрыть].
II
Впрочем, рассмотрим чуть пристальнее естественный анапсихоанализ, отделяющий человеческое существо от инфантильных фиксаций. И тогда мы увидим, как исходя из неоспоримого интереса ребенка к собственным фекалиям с потрясающими непреложностью и регулярностью складывается его интерес к песочным куличикам. Нормальный ребенок постепенно обретает чистоплотность. Он становится чистоплотным благодаря не только воспитательному воздействию социальной среды, но и своего рода физической регуляции. Эту эволюцию весьма отчетливо описала Жюльетта Бутонье в своей диссертации «Страх» (Angoisse) (ch. VIII): «Безоговорочно признавая тот факт, что ребенок не проявляет спонтанного отвращения к продуктам дефекации… мы не можем утверждать, что если бы его предоставили самому себе, он долго копался бы в аналогичных объектах в поисках удовлетворения чаяний собственной природы. Однако справедливо, что младенец любит возиться в грязи и пачкаться именно до того возраста, когда у него начинается процесс отказа от свободной активности его сфинктеров и от интереса, каковой они у него вызывают. Между тем сколь бы зачаточной пока ни была его деятельность, мы видим, как в ней уже складывается иная потребность, нежели манипулирование грязными и мягкими предметами, ибо ребенок – сколь бы неловко это ни выглядело – пытается придать форму этой материи. Он познает успех в изготовлении куличиков, впрочем, приходящий на смену периоду манипуляций, которые пока тяготеют к более грубой трансформации предметов…» И автор ссылается на «приятное» воспитание, «более озабоченное преодолением, нежели вытеснением той или иной склонности». Здесь преодоление означает именно обработку пластичного материала. Воспитание должно вовремя предоставлять ребенку материалы с определенной пластичностью, более всего подходящие для самой ранней обработки материи. Тем самым материя сублимируется материей. К сожалению, наше образование – и даже наиболее новаторское – застряло среди понятий: в нашей начальной школе для лепки предлагается лишь один тип глины. Пластичности материального образа требуется большее разнообразие мягкости. Если бы мы проводили больше исследований материального воображения, можно было бы получить более тонкие определения материальных возрастов человека.
Впоследствии материальному воображению предстоит затвердеть; если оно пожелает достигнуть максимальной мужественности, ему придется познакомиться с древесиной, камнем и, наконец, с железом[111]111
Следует отметить, что женское воображение до «железного века» не добирается. Женщина не создает кузнечных образов.
[Закрыть]. Но воображение лучше развивается после того, как переживает достаточно длительный период пластической обработки. Тот, кто рано начинает обрабатывать тестообразные вещества, получает шансы надолго сохранить добрую душу[112]112
Буквально: «остаться хорошим тестом» (rester une bonne pâte). – Прим. пер.
[Закрыть]. Переходу от мягкого к твердому присущи свои тонкости. Деструктивные тенденции проявляются преимущественно как вызовы, бросаемые твердым предметам. У теста же врагов нет.
Заметим между тем, что печальный садизм, садизм грязи можно охарактеризовать через регрессию к стадии раннего детства, к анальной фиксации. У некоторых невротиков мы без труда обнаружим агрессию с использованием нечистот[113]113
Brontë E. Les Hauts de Hurle-Vent. Trad., Delebecque, p. 86. Самый жестокий персонаж романа в своем детстве говорил: «Я буду грязным, если мне будет угодно; я люблю быть грязным и хочу быть грязным».
В русском переводе – «Грозовой перевал». – Прим. пер.
[Закрыть], которая напоминает некоторые типы поведения животных. Бюффон приводит многочисленные примеры животных, которые, обращаясь в бегство, выделяют тошнотворную мочу и даже экскременты, чье зловоние, как он утверждает, служит им средством защиты от врагов.
Бюффон упоминает некоего зверя, «единственным средством защиты которому служит зад, каковой оно первым делом обращает к тому, кто к нему приближается, а затем он выделяет экскременты с наиболее отвратительным запахом из всех существующих». Бюффон описывает зверя под названием coase, который душит домашнюю птицу и пожирает у нее только мозг: когда он раздражен или испуган, он распространяет отвратительный запах; это верное средство защиты, и ни люди, ни собаки не дерзают к нему подходить; его моча, очевидно, смешивается с этими стойкими зловонными испарениями, пятная и заражая землю.
Он цитирует одного путешественника, утверждающего, будто это животное несет мочу «на хвосте, каковым оно пользуется как кропилом, распространяя ее и обращая в бегство своих врагов этим отвратительным запахом»[114]114
Разумеется, здесь мы можем касаться проблемы копрофилии и копрофобии лишь мельком, тем более, что классический психоанализ подходил к ней лишь с весьма суженной точки зрения. Поскольку психоанализ изучал проблему осмысления образов недостаточно, он едва ли может дать оценку двойной девалоризации, наблюдаемой при садизме и мазохизме. В частности, поведение животных и даже поведение ребенка совершенно не могут помочь в постановке проблемы. Именно это в высшей степени справедливо отмечает Э. Штраус (Strauss Е. Geschehnis und Erlebnis. Berlin, 1930. S. 133. Цит. no: Boss M. Sinn und Gehalt der sexuellen Perversionen. S. 21). Следовательно, мы делаем лишь литературные наблюдения. Они имеют отношение к литературным смыслам Бюффона аналогично тому, как Бюффон излагает свои воззрения на животных.
[Закрыть].
Чтобы обнаружить чуть более яркие тексты, следует вернуться на столетие назад. Так, Дункан пишет: «Говорят, будто дикий бык породы, называемой Bonasus, мечет в догоняющего его охотника экскременты, жгучие, словно пламя, а цапля в преследующего ее ястреба – помет, обжигающий его и портящий ему перья»[115]115
Duncan D. La Chymie naturelle ou l’explication chymique et méchanique de la Nourriture de l’Animal, p. 254.
[Закрыть]. Этот вид нападения в конечном счете не слишком отличается от того, что использует созданная воображением Флобера злая Мартихорас[116]116
Флобер в «Искушении святого Антония» говорит о «большой ласке Пастинаке, убивающей своим запахом деревья» (première version, p. 160).
[Закрыть]: «Мартихорас мечет шипы своего хвоста, превращающиеся в снаряды» (Tentation de saint Antoine. Première version, p. 158). Все эти разновидности анальной и хвостовой агрессии обнаруживают силу и центр всё в той же зоне бессознательного.
Здесь не место обсуждать финализм экскрементов, частный случай финализма страха. Однако с точки зрения воображения уже интересно, что относительно этого финализма экскрементов у Бюффона никаких сомнений не возникает. В книге Гудзона[117]117
Гудзон (Хадсон) Уильям Генри (1841–1922)– англ. писатель; орнитолог-любитель; автор книг об Аргентине и о сельской Англии. Его почитателем был Дж. Конрад. – Прим. пер.
[Закрыть] мы обнаружим то же наблюдение, отличающееся аналогичной простотой[118]118
Hudson W. Н. Le Naturaliste à la Plata. Éd. Stock.
[Закрыть]. Подробнее изучая эту низшую зону психологии, психолог сможет лучше понять некоторые скатологические аспекты человеческих ругательств. Но психология оскорбления, этимология непристойностей, литература, пользующаяся грубыми словами, потребовали бы специального труда. Нам же достаточно того, что мы мимоходом упомянули их отношение к психоанализу материи.
К тому же, если не опускаться на обыкновенно вытесняемый уровень подсознания, все же справедливо, что всякая мягкая материя всегда подвержена странным переворачиваниям смыслов, благодаря чему проявляется только что отмеченная нами подсознательная сопричастность. Вот страница, на которой поэт показывает как бы амбивалентность конкретной мягкой материи, поочередно обнаруживая в ней то привлекательные, то отталкивающие черты. Анри де Ренье[119]119
Ренье, Анри де (1864–1936)– франц. писатель. Начинал как слушатель Малларме. Затем от символизма перешел к подражаниям старым парнасцам. Автор изысканных романов в духе XVIII века. – Прим. пер.
[Закрыть] так выражает диалектику медуз в зависимости от того, обитают ли они в водах Греции или же Арморики[120]120
Арморика – древнее название Бретани. – Прим. пер.
[Закрыть]:
Мы видим медуз в воде, мягких, растворенных, напоминающих куски радужного тающего льда. Они плывут – млечные, перламутровые и ломкие,– жидкие опалы из ожерелья Амфитриты[121]121
Амфитрита («Окружающая мир»)– нереида, считавшаяся царицей моря. Супруга Посейдона, мать Тритона. Изображалась в водах на колеснице, влекомой дельфинами или морскими коньками. – Прим. пер.
[Закрыть].(Sujets et Paysages, р. 91)
Я нашел их, этих медуз из Коринфского залива, и здесь, на небольшом пляже в Бретани… но тут они уже не радужные и не переливающиеся. Их слизистая масса утратила оттенки подобно волне, которая принесла их и выбросила на песчаную отмель. Инертные, грязные, сине-зеленые, они наводят на мысль об испражнениях какого-то сказочного морского скота. Как будто Нептуновы стада оставили на песке свои ночные следы…
От Амфитриты к Нептуну – что за напасть! И какое хорошее ощущение, оттого что писатель не высказывает все разом! Под опаловой медузой, сплошной, словно жемчужина, мы всегда обнаружим печальным утром «слизистую» массу, «грязное» тесто.
III
А теперь, не выходя за рамки изучения печального теста, попытаемся охарактеризовать с точки зрения материального воображения литературное произведение, содержащее великие психологические истины.
В «Тошноте» Жан-Поль Сартр вывел персонаж, в котором с необыкновенной отчетливостью представлен определенный психоаналитический тип[122]122
С тех пор этот персонаж сделался настолько определенным психологическим типом, что о нем следует выносить суждения без всяких ссылок на его создателя. Поистине он живет собственной жизнью. В этой связи мы присоединяемся к замечанию Эмманюэля Мунье: «Просим не принимать это замечание за экзистенциальный психоанализ мировоззрения Сартра: между личностью и выражаемыми ею идеями связь не обязательно прямая» (Esprit, juillet 1946, p. 82). Пора освобождать творца от его творений.
Мунье, Эмманюэль (1905–1950)– франц. философ, стремившийся к живому синтезу личной христианской веры и чаяний социальной справедливости. В 1932г. основал журнал «Эспри». Среди трудов: «Пацифисты или милитаристы: христианин перед лицом проблемы мира» (1940); «Трактат о характере» (1948); «Персонализм» (1949). – Прим. пер.
[Закрыть]. Этот персонаж может послужить нам для того, чтобы отличить, с одной стороны, психологическую оригинальность, глубинно основанную на бессознательном, а с другой – оригинальность фальшивую, какой мы ее часто видим в романах второстепенных писателей. В действительности, читая массу романов, мы видим, как романисты перегружают своих героев многочисленными противоречиями. Они полагают, будто «делают их живыми» одной благодатью бесцельных действий. Но все эти противоречия не приводят к амбивалентностям. А противоречие, не основанное на амбивалентности, представляет собой чистую психологическую случайность.
Свой роман, достойный психолога, Сартр строит, наоборот, следуя в противоположном направлении, двигаясь от амбивалентности к противоречию. Он показывает нам персонаж, который не может достичь «твердости» в порядке материального воображения и, следовательно, никогда не сумеет удержать в жизни крепкую позицию. Рокантен болен в самом мире своих материальных образов, т.е. больна его воля установить действенные отношения с субстанцией вещей. Он приписывает субстанции вещей противоречащие друг другу качества, так как его подход к вещам сопряжен с амбивалентностью, которой раздираем он сам. Впрочем, рассмотрим амбивалентность по возможности пристальнее на уровне образа непротиворечивости вещей. На одной странице Жан-Поль Сартр демонстрирует, как герой «Тошноты» «собирает каштаны и старые лоскутки»[123]123
Сартр Ж.-П. Стена. М., 1992, с. 24. Пер. Ю. Яхниной.– Прим. пер.
[Закрыть], подбирает «роскошный, плотный лист бумаги», запачканной нечистотами. А между тем вот ему противно прикоснуться к найденному на взморье камешку, к камешку, омытому морем! Привычные отвращение и привлекательность здесь материально поменялись местами. Эта инверсия возбуждает иррациональные, а следовательно, страстные интересы. Для того чтобы наделить несчастного человека осознанием его несчастья, достаточно печального теста.
Разумеется, следует заметить, что то, что писатель описывает последовательно, в силу неизбежного закона повествования, переживается воображением одновременно. По многим чертам мы узнаём это искусство одновременности, дающее сартровским героям экзистенцию. Стоит нам здесь лишь отметить инфантильную нотку, как проявится реакция зрелой психики. А вот Рокантен по реакциям инфантилен. Амбивалентность привлекательности и отвращения обыгрывается на самóм уровне искушения нечистоплотностью: в миг соблазна подобрать бумажку, «совершенно скрытую засохшей коркой грязи»[124]124
Там же, с. 25. – Прим. пер.
[Закрыть]… «Я наклонился, уже предвкушая, как дотронусь до этого нежного сырого текста, и мои пальцы скатают его в серые комочки… И не смог».
Не надо удивляться, что такое прикосновение, столь болезненно сенсибилизированное материальной драмой нечистот, реагирует на контакты, к которым мы обыкновенно безразличны:
Предметы не должны нас беспокоить, ведь они не живые существа. Ими пользуются, их кладут на место, среди них живут: они полезны – и все. А меня они беспокоят, и это невыносимо. Я боюсь вступать с ними в контакт, как если бы они были живыми существами.
Теперь я понял – теперь мне точнее помнится то, что я почувствовал однажды на берегу моря, когда держал в руках гальку. Это было какое-то сладкое ощущение тошноты. До чего же это было гнусно! И исходило это ощущение от камня, я уверен, это передавалось от камня моим рукам. Вот именно, совершенно точно, руки словно бы тошнило[125]125
Не следует забывать, что воображению присущи и разные виды диалектики. Каждый камешек на взморье может отыскать своего грезовидца. Вот камешек, подобранный Милошем: «Любовь обитает в сердце камней, и жалким камешком, пронизанным нежностью и подобранным на безлюдном побережье, будут в день дней выбиты зубы Лжи и Гордыни» (Amoureuse Initiation, р. 83).
[Закрыть].
Тошнота на ладони! Текст, крайне важный для психологии «несчастного теста», для теории материального воображения ослабевшей руки. Эта рука, которой, возможно, вовремя не предоставили объективный труд и привлекательную материю, плохо вписывается в материальный мир. С такой чуть коварной или исчезающей материей плохо происходит разделение субъект и объект, поскольку недостаточно индивидуализируются ощупывающий и ощупываемое: первый слишком медлителен, второе чересчур мягко. «Мир есть моя тошнота»,– сказал бы Шопенгауэр – любитель Сартра. Мир – это клей, это деготь, это тесто, навеки слишком мягкое, тесто, мягко замешивающее самого месителя и внушающее руке – этой материальной нелепости – разжать свою хватку, отказаться от труда.
IV
Жан-Поль Сартр вернулся к экзистенциалистскому анализу смолистого и вязкого в своем трактате «Бытие и Ничто» (рр. 694–704). На этот раз речь уже идет не о персонаже романа, имеющем право на всяческие чудачества. Философ берет в качестве объекта изучения действительно вязкое, густотой своих замечаний доказывая всю ценность позитивного, реального опыта для конкретного размышления в философии… Автор как бы пишет с натуры; он прекрасно видит, что материя способствует проявлению бытия, т.е. проявлению человеческой сути: «Простое откровение материи (предметов) расширяет кругозор (ребенка) до крайних пределов бытия, тем самым наделяя его совокупностью ключей для расшифровки сути всевозможных человеческих фактов». И действительно, материя доставляет нам ощущение какой-то скрытой глубины, она заставляет нас изобличать поверхностное бытие. И Жан-Поль Сартр изобличает как раз вязкое. Несомненно, на этом пути исследования могут быть приумножены. На всем пути от дегтя до меда – согласно обобщенному исследованию вязких веществ – требуются исследования конкретных видов материи, которые раскроют перед нами возможности ее индивидуации. Деготь, например, остается материей непрерывного гнева, он символизирует агрессивную меланхолию, меланхолию в материальном смысле этого слова. И достаточно прочесть произведения сапожника Якоба Бёме, чтобы убедиться, что деготь (в сартровском смысле) представляет собой ключ ко всему его творчеству[126]126
Ср. Eluard P. Le Livre ouvert. II, р. 112:
Odeur de suie plafond de poix
……………………….
Crépuscule de la fureur.
Запах сажи покрытый дегтем потолок
………………
Сумерки ярости.
(Поль Элюар. Открытая книга)
[Закрыть].
Но если взять тему вязкого, мы сможем уловить различие между экзистенциализмом реальной материи и учением о материи воображаемой. На наш взгляд, материальное воображение теста по сути своей трудолюбиво. И вязкое в этом случае становится всего лишь мимолетной обидой, вылазкой реального против труженика, а ведь труженик достаточно динамичен, чтобы быть уверенным в собственной победе. Активизированного материального воображения в том головокружении, которое отмечает Сартр, нет и в помине. Он пишет о жизни в вязком:
Это работа вялая, расплывчатая и женская по своим надеждам[127]127
Присовокупим к досье о вязком следующую страницу из произведения Томаса Гарди «В краю лесов», где стремительно определяется отношение мужчин и женщин к вязкому. Вот свежеокрашенная дверь, к которой «липнут дохнущие на ней мухи». Как же эту дверь открыть? «В том, что касалось мужчин, особого разнообразия не наблюдалось: пинок – и они проходили. Женщины отличались большим разнообразием. В зависимости от их темперамента липучий барьер был для них баррикадой, объектом отвращения, угрозой или западней» (Les Forestiers. Trad., p. 43).
[Закрыть], оно [вязкое] смутно живет под моими пальцами, и я ощущаю нечто вроде головокружения, оно притягивает меня к себе, словно дно пропасти. Бывает какая-то тактильная зачарованность вязким. Я уже не властен остановить процесс, при котором вязкое овладевает мною. Он продолжается.
Он, несомненно, продолжится, если мы ничего не предпримем, а будем переживать вязкое в его существовании! Но как только мы начнем его обрабатывать, все изменится. И прежде всего, если при замесе тесто прилипает к пальцам, достаточно горстки муки, чтобы очистить руки. Мы укрощаем вязкое, совершая косвенную атаку с помощью сухой материи. Находясь у квашни, мы становимся демиургами. Мы управляем становлением разных видов материи.
По сути дела, нашу борьбу с вязким невозможно описать мимоходом. «Ставить в скобки», закрывать веки, откладывать на завтра, чтобы заглянуть внутрь, перво-наперво занявшись изучением подступов, может лишь зрение. Трудолюбивая рука, рука, одушевляемая грезами о труде, сразу входит в бой. Она собирается навязать клейкой материи становление твердости, она следует временной схеме действий, навязывающих прогресс. В действительности она мыслит не иначе, как стискивая, замешивая, будучи активной. Если она не становится сильнейшей, когда раздражается оттого, что побеждена, погрязла и увязла в клее, она перестает быть рукой и становится какой-то оболочкой, покрытой кожей. В таких случаях она может страдать от вязкого, как страдают нос, щека или предплечье. Она перестает быть завязывающей силой. И сама уже ощущает близость развязки. Весьма забавно констатировать, что тот, кто боится вязкой материи, увязает в ней повсюду. И, разумеется, пассивная рука больше ничего не воображает. Она вновь впадает в состояние «экзистенциалистского переживания»; и тогда от соприкосновения с вязким рука может ощущать регрессии, познавать мазохизм присосок, головокружение от аннигиляции. Такова экзистенция, но творческое воображение стремится к иной. Материальное воображение в конечном счете является частью не феноменологии, но, как мы продемонстрируем для массы случаев, динамологии. Силы, ощущаемые при переживании, воспринимаются воображением как динамология, так что воображение ощущает само себя как динамогению. Если бы мне во что бы то ни стало требовалось пережить клейкое, я бы сам превратился в клей. Я бы – упаси Боже! – расставлял в кустах клейкие ветки для птиц, насвистывая на свирели лицемерные песни.
Чтобы пережить детальную, мелочную агрессивность, задающую меру реактивности человеческой экзистенции, достаточно перечитать в книге Мориса Женевуа[128]128
Женевуа, Морис (1890–1980)– франц. писатель. За роман «Раболио» в 1925г. получил Гонкуровскую премию. Написал несколько романов о животных. С 1946г.– член Франц. академии; в 1958–1974гг. ее постоянный секретарь. – Прим. пер.
[Закрыть] «Раболио» страницы, посвященные клейким ловушкам (рр. 138–139). Клейкими ветками, манками и свирелями при согласованиях, подавляющих первые впечатления, обозначаются экзистенции, подчиненные «экзистирующим». Как бы там ни было, этот пример подходит для различения мужского и женского бессознательного; или, скорее, агрессивно обращаясь с вязким, мы покидаем наиболее глубинные пласты бессознательного, бессознательное-тип[129]129
Наиболее глубокое бессознательное, несомненно, андрогинно, но, на наш взгляд, имеет более обширную женскую часть.
[Закрыть], бессознательное, по сути своей женственное, и самым мягким из орудий труда следуем уже осознанному пробуждению мужской агрессивности. Мы вступили в сферу коварной, но уже цепкой воли, оборачивающей к собственной выгоде самые разнообразные силы. Так человек становится центром враждебности. Его колоссальная агрессивность не оставляет во вселенной сил ничего бездействующего. Стоит лишь обнаружиться какой угодно силе в какой угодно субстанции, как возникает первый вопрос: против кого и против чего она может действовать? Переживаемое человеком вязкое ищет врага. Динамизма вязкого не замечают, отдаваясь ему, словно жертвы.
Но мы-то, разумеется, опыт вязкого переживаем не с этой стороны, и, если бы нам понадобилось дать легкий набросок вязкой вселенной, мы предпочли бы вспомнить время приготовления варенья. Вот полными супницами вишни, из которых вынуты косточки. Пальцы уже слегка липнут, а это приятный признак зрелости ягод. Затем в большом позолоченном котле высветляется сок. Розовая разливательная ложка, жужжат осы… Если сюда войдет праздный человек, все покажется ему вязким, неприятно клейким, кухня – загроможденной, и он посчитает ее грязной в то самое время, когда столько предметов в ней сопричастны эстетике сиропа. Однако, чтобы не выглядеть так, будто мы расхваливаем свои таланты приготовителя варенья, попросту перепишем одну страницу из Джозефины Джонсон, и эта страница покажет нам должную динамику. В разгар лета молодая женщина суетится перед пылающей кухонной плитой. Она видит, как вишни превращаются в
красивый красный обильный сироп. Она неистовствует вокруг кастрюль, пробуя и разливая жидкость, кричит «но!» и «тпру!» вишням, убегающим из кастрюль, и при этом одной рукой льет парафин на банку, а другой помешивает варенье, нюхая крепкий запах подгоревшего сока, черной массой облепившего плиту там, где содержимое кастрюль перелилось через края. Не знаю, от чего это зависело, возможно, от ее здоровья, просто-напросто от избыточного здоровья, которое тоже переливалось через край или излучалось вовне подобно жару этих перегруженных плит.
(Johnson J. Novembre, р. 122)
Здесь мы ощущаем, что хозяйка находится в центре своей деятельности, осознавая активную силу: вязкое, липкое и клейкое теперь против нее бессильны.
