Текст книги "Земля и грёзы воли"
Автор книги: Гастон Башляр
Жанры:
Философия
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)
Идея книги о вулканах. Если бы вождь всей поэзии дал мне возможность избрать литературную сферу во всем мироздании, я не пожелал бы обездолить никого из мэтров, царящих над океаном, на равнинах, среди озер и лесов. Я оставляю им эти красоты. Из всех форм Природы наиболее могущественная, волнующая, та, которую я хотел бы изучать и отображать,– таинственный, жгучий и бесплодный вулкан. Вот этой-то ярости, этого-то великолепия, этой-то сухости я и хотел бы быть поэтом. Я чувствую, какую дочеловеческую книгу, какой первозданный гимн о своих путешествиях к вулканам я поведаю!
X
Если бы мы писали книгу по истории познания металлов, нам пришлось бы здесь привести многочисленные указания о взаимоотношениях между астрологией и алхимией, в особенности же – о магических соответствиях между металлами и светилами. Здесь же мы хотим проанализировать такие соотношения лишь под углом осмысления. Мы лучше уразумеем это осмысление, если учтем, что оно касается человеческой жизни. Для Парацельса семь металлов служат связующими звеньями между Макрокосмом и Микрокосмом, между Вселенной и человеком. Вот какова эта гармония в том виде, как она приводится у Элен Метцгер в ее книге «Понятия науки» (Concepts scientifiques)[336]336
Следует отметить, что в книге о химических теориях Элен Метцгер приводит соответствия Меркурий – печень и Юпитер – легкие. Самые внимательные авторы зачастую ограничиваются общей идеей соответствия, не прослеживая конкретных грез, грез, которые иногда нелегко обнаружить.
[Закрыть]:
В этой таблице не фигурируют конечности. Они считаются чисто животными частями тела. Они не сопричастны ни грезам о глубинах, ни субстанциальным грезам. Очевиден был чисто внешний характер конечностей, их понимали как механические случайности. Строго говоря, болезни конечностей и представляют собой механические несчастные случаи. Они нарушают механизмы, при помощи которых человек воздействует на механическую вселенную. Все эти акцидентальные болезни подвергаются суждению ясной мысли. Стало быть, донаучные формы медицины, занимающейся конечностями, относятся к экстравертивной медицине. И наоборот, медицина внутренних органов длительное время рассматривалась под знаком интровертности. В этом не слишком отдают отчет в нашу эпоху, когда любую затею по самоанализу, с помощью которого больные «сочиняют небылицы» относительно состояния своих органов, характеризуют как бред. В донаучные века интровертивной была именно вся медицина. Медицина обращалась к вселенной как к ответственной за состояние конкретной селезенки и определенной печени. Любое больное тело считалось центром разладившейся вселенной. А значит, не стоит удивляться тому, что история медицины содержит столь грандиозные сновидения.
Если бы нам захотелось «вставить в рамку» все эти сновидения, нам следовало бы находить и объединять темы астрологии и геомантии[337]337
Геомантия – гадание по земле; учение о благоприятных и неблагоприятных участках земной поверхности. – Прим. пер.
[Закрыть]. Впрочем, с ними можно было бы сопрягать и прочие методы гадания. К примеру, де ла Шамбр[338]338
Ла Шамбр, Мартен Кюро де (1594 или 1596–1669)– франц. писатель, медик. Написал «мысли о причинах света, о разливе Нила и о любви к наклонностям» (1634), «Характеры страстей» (1640–1642). – Прим. пер.
[Закрыть] в «Рассуждении о принципах хиромантии» (1653) находит соответствия между различными органами человеческого тела и пальцами руки. Подобно тому как сами органы связаны с планетами, пальцы руки соотносятся с небом – так хиромантия сопрягается с астрологией. Безымянный палец, например, соотносится с сердцем, а стало быть, находится в отношениях с солнцем. Безымянный палец считается еще и медицинским, т.е. более всего подходящим для приготовления микстур и болеутоляющих лекарств. Как мы видим, тут открывается дверь для крайнего мультидетерминизма. Мультидетерминизм – это не что иное, как та самая сверхдетерминация, которая в психоанализе считается одним из явных симптомов интровертности. Чтобы представлять себе ее развитие, следует не только иметь в виду символизм форм, но и допускать символизм абстрактных идей. Однако сейчас речь не об этом. Грезы о материи, которыми мы занимаемся в этой работе, всегда останутся частными. И как раз ввиду их частного характера им присущ материальный оттенок. Они требуют конкретных доказательств со стороны как опыта, так и бессознательного. Преобразования – если не трансмутации,– коим с легкостью подвергается материя, служат подтверждением великих онирических аналогий. Когда мы грезим о вещах, их легко уподоблять друг другу. Еще в XVIII веке один автор, переведенный Дидро, писал: «Настоящий врач должен быть в состоянии произнести по поводу человеческого тела: вот сапфир, вот ртуть, вот кипарис, а вот цветы желтофиоли» (James R. Dictionnaire de Médecine. Discours historique, p. CXIII).
Возможно, пример, взятый из столетия, когда алхимия уступила место научной химии, поможет – в жанре настоящей пародии – понять несложность материального символизма, материальных соответствий: рационалист Шапталь на свой лад в нескольких словах разъясняет наиболее темные типы символизма: «Алхимики обозначали медь именем Венеры по причине легкости, с которой та сочетается и образует сплавы с прочими металлами» (T. II, р. 347). Эту медь-проститутку судят слишком уж скоро, даже с химической точки зрения. Но пример достаточно отчетливо демонстрирует фон бессознательного, сохраняющегося даже в самых что ни на есть трезвых головах. Под убогим объективным предлогом Шапталь вновь ссылается на образы алхимических марьяжей.
Впрочем, мы собираемся более отчетливо рассмотреть отношение нашей нерелигиозной эпохи к алхимическим материям. Мы увидим, как сохраняется одна тенденция грез о металлах. В следующем примере можно в подробностях увидеть интерференцию стародавних образов и мыслей, присущих нашей эпохе.
XI
В книге «Разговор в саду» Э. В. Эшман пишет:
Утесу тоже хотелось бы существовать. Если бы мы знали его инстинкты и средства, годные для того, чтобы его возбуждать и оплодотворять, мы, возможно, сумели бы заняться разведением разных видов мрамора, подобно тому, как мы разводим георгины или сиамских кошек.
(Eschmann Е. W. Entretien dans un Jardin. Trad. 1943, p. 26)
Ясно, что этот автор говорит без глубокой веры, одушевлявшей алхимиков несколько веков тому назад. А между тем мы ошиблись бы, если бы увидели здесь только парадокс или иронию. Везде, где проявляет непокорность разум, задействовано воображение. Образы всегда окутаны атмосферой искренности. Подтверждение этому мы обнаружим к концу этого абзаца. Но предмет споров прояснится лишь в том случае, если сначала мы расклассифицируем нюансы. Можно ввести следующие различия. Мы различаем четыре состояния веры.
1. Присущее психике, безоговорочно верящей в рост минералов.
2.Свойственное психике, которая, возможно, в это и верит, но уже подшучивает над собственными верованиями. Простецкий тон дю Бартаса[339]339
Дю Бартас (Гийом де Саллюст) (1544–1590)– франц. поэт, гугенот. Автор поэмы «Седмица» (1578)– о семи днях Творения и незаконченной поэмы «Вторая седмица» (1585) об истории человечества. Наивный каталогизатор естественнонаучных знаний. – Прим. пер.
[Закрыть], возможно, поможет поточнее определить этот нюанс. Впрочем, если мы хотим заниматься психоанализом культуры, это состояние веры не нужно исследовать чересчур подробно. Культурное Сверх-Я подавляет грезы, каковые меж тем направляют воображение, с тех пор как грезовидец проникается уверенностью в своем одиночестве и начинает грезить поистине для себя.
3.Метафизические утверждения о воле камня и руды, какими мы находим их в философии Шопенгауэра, не без стеснительности мешающей философу множить и особенно – уточнять свои примеры. И тогда прибегают к догматическому утверждению грез, преподнося их как мысли. Я притязает на равенство с персонажами, отраженными в Сверх-Я.
4.Наконец, можно отдельно рассматривать спокойную уверенность современного ученого, отныне имеющего дело с поведением неодушевленного и с легкостью отрезающего от своей культуры всевозможную чушь, отошедшую к истории.
А теперь мы попытаемся возвести свидетельство Эшмана на психологический уровень. Оно приглашает нас отступить в сторону воображаемого, несмотря на уверенность в поведении неодушевленного, и уточнить образы вопреки обычаям философии. Иными словами, запреты науки и принимаемые философией меры предосторожности не препятствуют игре воображаемых ценностей. Они всего-навсего делают эту игру более тонкой и изощренной, а когда вместе с Эшманом мы пожелаем ей поддаться – еще и более стимулирующей. Поэт рисует мне это хрустальное острие столь хрупким, что, подобно Салавену[340]340
Видимо, герой эпопеи Ж. Дюамеля. – Прим. пер.
[Закрыть], я чувствую искушение разбить его. Но не отразит ли оно натиск? Разве, по сути своей, камень не предоставляет нам материального подтверждения воли быть заостренным, а точнее – воли к прокалыванию? Чтобы понять агрессивность камня, достаточно найти врага, которого он боится. К нему так подходят анималистические образы!
Известковый шпат с Андреасберга: как ощетинивается он, весь в пене пузырьков, еще дрожа от дыхания энергии, стремящейся оторвать новые ячейки от его материи и преобразить их.
В другом прозрачном камне воображение видит белизну при его обработке. Разве эти белые следы не напоминают млечный сок, усваиваемый прозрачной материей? «А рассматривая глыбу исландского халцедона, мы направляем взгляд прямо во внутренности животного, медленно пережевывающего пищу» (р. 27). Так жизнь минералов приумножает свои образы в ущерб рациональным идеям; наиболее устойчивые формы начинают деформироваться, как только воображение связывает их с живым. Но – странная привилегия, оставшаяся почти незамеченной,– больше всего способно к варьированию литературное воображение. В царстве литературного воображения стоит лишь появиться новой вариации на допотопную тему, как на эту вариацию начинают воздействовать фундаментальные грезы. Уже никто не верит, будто исландский халцедон живой, но тем не менее писателю удается показать его в процессе пищеварения. Этот образ, столь ложный с формальной точки зрения и столь явно отвергаемый трезвой мыслью, онирически правдив. И как раз этот психологически правдивый ониризм способствует легкости чтения приведенной страницы Эшмана. Читатель, не желающий переживать литературные образы медлительно, в медленном ритме, при котором ощущается пищеварение халцедона, разумеется, может захлопнуть книгу. В книгах большой литературы истории сочиняются для того, чтобы расставлять образы по местам. Если читателю не по душе пребывать среди образов, чтение приведет к потере времени.
XII
Можно привести примеры, когда грезы о металлах приводят к созданию историй. Мы держим в руках какой-нибудь металл, а в грезах становимся разведчиками земных недр. Металл, субстанция немного диковинная, зовет к приключениям. Не поразительно ли узнать, что Пьер Лоти так и остался под впечатлением столь специфического воспоминания детства, как грезы об олове? В «Романе о ребенке» можно прочесть: «Раздосадованный дождем, от нечего делать я решил развлечься и для этого вообразил, как расплавлю оловянную тарелку и – жидкую и раскаленную – брошу ее в ведро с водой.
В результате получилась какая-то истерзанная штука цвета прозрачного серебра и чем-то напоминавшая руду. Я долго и мечтательно ее разглядывал» (Loti P. Le Roman d’un Enfant, pp. 276–277). К сожалению, Лоти не описывает нам своих материальных видéний. Но последующие страницы все-таки небезынтересны, поскольку созерцание минерала определяет поведение разведчика земных недр.
Итак, на другой день, когда мы добрались до середины горы по пути, – как бы там ни было, – отменно подходящему, безлюдному, таинственному, пролегавшему среди лесов и зажатому тесными мшистыми склонами, я остановил свой отряд, повинуясь своему нюху вождя Краснокожих: вот оно, должно быть, где; я признал существование драгоценных залежей, – и действительно, покопавшись на указанном месте, мы обнаружили первые самородки (расплавленную тарелку, которую я зарыл накануне).
Эти рудники бесперебойно давали нам работу в продолжение всего конца сезона. Им (его товарищам), абсолютно убежденным, хотя и ошарашенным, и мне, который каждое утро расплавлял столовые приборы и кухонные тарелки, чтобы подпитывать наши серебряные жилы, – так что я сам тоже почти поддался иллюзии…
Разумеется, этот психологический документ можно изучать с нескольких точек зрения. «Социальная перегруженность», характеризующая преждевременную потребность в доминировании, склонность по-военному командовать группой сорванцов в конечном счете маскирует более глубокую материальную грезу. К тому же весьма очевидно, что представленные здесь интересы являются полунаивными и полуинтеллектуальными интересами «практического урока». Эти «практические занятия» (leçons de choses) зачастую организуются кое-как, и учитель ведет себя на них отстраненно: в наших школах почти не преподают материю. Но каким бы убогим и инертным ни было такое преподавание, оно все же оставляет неизгладимые следы. Когда ребенок видит, как плавится олово или свинец, это открывает перед ним глубокие материалистические перспективы. Пусть каждый, кто любил мастерские и карьеры, вспомнит об этом! Энциклопедия материалистических грез могла бы предоставить нам психологические детали, о которых мы даже не подозреваем. Но мы привыкаем обозначать вещи через их формы и цвета, и ни один из нас не делится с другими впечатлениями, приобретаемыми нами от материи предметов. Между тем стоит лишь какому-нибудь писателю поведать нам свои грезы о сопричастности к определенной материи, как в нас просыпается неожиданный интерес к банальнейшим вещам. Прочтите, к примеру, превосходную статью Мишеля Лейриса[341]341
Лейрис, Мишель (1901–1990)– франц. писатель и этнолог. Начинал как сюрреалист, затем сблизился с Жоржем Батаем. Будучи этнологом, исследовал африканские общества. Осн. труд – четырехтомные «Правила игры» (1948–1970)– попытка глубокого самоанализа и анализа коллективных мифов. – Прим. пер.
[Закрыть], озаглавленную как раз «Практические занятия» (Leçons de Choses // Messages, II. 1944). В ней мы обнаружим весьма любопытные рассуждения о названиях минералов и металлов.
Посмотрим, например, как этот грезовидец воспринимает металлический сплав.
Не бронза, не поэтическое название меди (airain)– хотя оба эти названия с античных времен свидетельствуют об их несгибаемости,– не смесь, которую окрестили странным именем «мельхиор» (maillechort), слово с металлическим привкусом, объясняемым, возможно, пришепетыванием, следующим сразу же за мягким звуком, а это приводит к чему-то вроде судороги языка,– равно как и не вермейль (рожденный от строго логического бракосочетания наиблагороднейших металлов золота и серебра и занимающий иерархически промежуточное положение между ними: «вермейлевая медаль» ценится ниже золотой, но выше серебряной)… ни одно из этих имен, хотя последнее из них повсеместно признано как название смеси, не заставило меня согласиться со всем, что есть волнующего в идее сплава, интимного союза двух или нескольких твердых тел, предварительно расплавленных так, чтобы они смогли полностью друг в друга проникнуть, подвергнуть друг друга взаимному излучению, в результате составив одно целое,– а ведь кажется, будто на это способны лишь жидкости, такие как сочетание воды с вином или кофе с молоком[342]342
Эта сенсуалистская этимология понравится даже тем, кто вспомнит, что название мельхиора происходит от смеси фамилий двух рабочих, которые изобрели этот сплав (Майо и Шарлье).
[Закрыть]. Попытаюсь признаться, что согласиться с подобной идеей – на первый взгляд, сногсшибательной – натолкнуло меня слово «латунь», и как раз потому, что в нем, облеченный одновременно в легкую и тяжелую вокабулу, присутствует образ молока (чуть ли не молоки, laitance) с металлической природой, а не животного происхождения.
Эту длинную страницу мы привели полностью, так как она может проиллюстрировать некий тип психологической усложненности. Для ее «анализа» потребовались бы продолжительные комментарии. Она расположена как раз на грани имени и вещи, грез и мысли, впечатления и наставления. Отчетливое понятие социальной ценности (медаль) граничит с грезами о ценности алхимической (благородные металлы). В понятии «сплав» (alliage) присутствует все, что подразумевается в понятии «союз» (alliance). Хороший сплав должен избегать мезальянсов. Мишель Лейрис, несомненно, ощутил бы изящество следующей фразы из «Псалтыря Гермофила»: «Латунь[343]343
Во франц. языке слово «латунь» (laiton)– мужского рода. – Прим. пер.
[Закрыть] моют для того, чтобы этот сплав мог обнимать Латону»[344]344
Латона – древнеримская богиня здоровья, соответствует греческой Лето. Мать Аполлона и Артемиды. – Прим. пер.
[Закрыть].
Возможно, читатель лучше уяснит сущность грез, необходимых для переживания этого понятия сопроникновения двух твердых субстанций, если мы покажем ему мыслителя, который не мог этого себе представить. Нам кажется, что не простое тело, но «восстановительный сплав», образованный посредством «чередующегося амальгамирования, защищающего части сплава от их растворителей». На его взгляд, «иридий, осмий, родий и палладий – всего лишь восстановительные сплавы на основе платины». Так Распайль[345]345
Распайль, Франсуа Венсан (1794–1878)– франц. химик и политический деятель. Прославился как популяризатор новых открытий в области медицины («Семейный врач» – 1843; «Учебник здоровья» – 1845). В 1848г. баллотировался в президенты от социалистов (против Луи-Наполеона), но набрал всего около 36тыс. голосов. – Прим. пер.
[Закрыть] выдумывает лакировку и амальгамирование. Он не столько литейщик, сколько геометр. Он защищается поверхностными образами грез о глубинах. Заметим, впрочем, что, согласно интуиции Распайля, «восстановительные сплавы» – это самозащищающие слои, своего рода броня, вырабатываемая металлами против растворителей[346]346
Аналогичным образом А. фон Гумбольдт* разрабатывает химию обволакивания: «Кислород меняет цвета попросту оттого, что он изменяет поверхности тел» (Expériences sur le galvanisme. Trad., p. 498).
*Гумбольдт, Александр фон (1769–1859)– нем. естествоиспытатель и путешественник. Начинал как геолог. Совершил путешествия в Колумбию, в бассейн Амазонки, в Перу; затем в Джунгарию и на Алтай. В последние годы жизни был советником прусского короля; исполнял дипломатическую миссию при дворе Луи-Филиппа. – Прим. пер.
[Закрыть].
Мы обнаружим и массу прочих глубоких материалистических впечатлений в связи с самым что ни на есть банальным опытом, если захотим, например, обратить внимание на то, с какой искренностью в подробностях Мишель Лейрис очинивает карандаш. Вот длинная страница, где все сказано, где есть любовь и интерес ко всему. Он настраивает нож, сначала на твердость дерева, затем – на скрипучую жесткость грифеля. Итак, вот прямо-таки эссе по феноменологии материи:
Более чем любой удачный или неудачный опыт, какие издавна показывают учителя физики, эти элементарно простые действия способствуют нашему соприкосновению с материей минералов, целиком включенной здесь в до смешного узкие пределы этого сияющего тела, близкого к драгоценным камням по своей аккуратности и прикосновению с материей минералов, целиком включенной здесь в до смешного узкие пределы этого сияющего тела, близкого к драгоценным камням по своей аккуратности и изяществу и еще более близкого к углю по тусклости и расцветке.
А сопричастность к субстанциально сокровенному столь глубока, что Мишель Лейрис инстинктивно находит образы минеральной жизни, как будто:
В сердцевине древесной оболочки, которую овевают флюиды тонизирующего аромата, сокрыта каменноугольная жила грифеля, а стискивающий ее тонкий, но несгибаемый стебелек с округлым или многоугольным сечением напоминает как защитную оболочку, так и питательную среду. Вот так в настоящих каменноугольных рудниках, разрабатываемых в земных недрах, гумус растительного происхождения и геологические отложения скапливаются поверх вожделенной материи, словно запасы продовольствия, позволяющие ей тайно питаться и непрерывно воссоздавать себя.
Да, все эти страницы стоит прочесть. Они дают нам доступ к целебному интересу к вещам и субстанциям. Они способствуют нашему возвращению в природу, к природной материи, и помогает этому действие, ставшее банальным в результате нашего безразличия. Лейрис как будто возвращает нам наш первый карандаш. К тому же сколь поразительно ощутить вместе с Лейрисом, что существует своего рода космический карандаш, наводящий нас на мысли о руднике (mine) в недрах земли, когда мы точим грифель (mine) нашего карандаша[347]347
Очередная иллюстрация того, что французский язык шире русского пользуется несложными метафорами и метонимиями. С точки зрения русского языкового сознания между карандашом и шахтой нет ничего общего, а между тем их сравнение не требует умственных усилий! – Прим. пер.
[Закрыть]. Формалисты скажут, что это просто игра слов. Если же вчувствоваться в эти страницы Мишеля Лейриса, то это докажет нам, что здесь, наоборот, игра вещей, игра материй. Из на первый взгляд формально убогих ощущений возникают грезы, сочетаемые нами с субстанциями, наделяющие нас чувствительностью к ценностям субстанций. Внезапно я начинаю ощущать, что солидарен с автором в его любви или презрении к субстанциям. Я признал одно из своих скрытых отвращений, когда прочел, как Лейрис упомянул «это омерзительное изобретение по имени чернильный карандаш». Здесь мы сталкиваемся с редким примером «чисто минеральной ненависти», не имеющей ни малейшего отношения к сфере ненависти, которую исследует психоанализ.
Так, стоит лишь нам допустить материальные и динамические образы – как самая убогая из минут наполнится чувствами, интересами, познанием грез. Настоящий импрессионизм материи говорит о нашем первом контакте с сопротивлением мира. Здесь мы обретаем молодость наших действий.
XIII
Сгруппируем несколько замечаний о романе из области воображаемой геологии, написанном писателем, без сомнения, чрезмерно позитивным, хотя на него и воздействовали естественные образы минералов. Впрочем, в исследованиях воображения неудачные попытки не перестают вызывать психологический интерес. Итак, перелистаем роман «Лаура», где Жорж Санд нагромождает минеральные грезы. Следуя своему привычному методу, попытаемся прокомментировать материальные образы Жорж Санд, сопоставляя их с аналогичными образами, заимствованными у других писателей.
С первых же страниц читатель «Лауры» может узнать, как в микрокосме кристалла прочитывается целая вселенная. Несомненно, Жорж Санд недостает подлинного чувства грезы, и хотелось бы, чтобы, работая в более густой онирической полутьме, писательница схватывала формирующиеся миры минералов. Грезы многочисленны и многословны, по крайней мере, с точки зрения их продолжительности. К примеру, разглядывая через лупу отколотую «жеоду»[348]348
Жеода – полость внутри горной породы, стенки которой покрыты кристаллизованными минералами. – Прим. пер.
[Закрыть], Лаура видит в ней таинственные гроты, сплошь покрытые сталактитами необычайного блеска… я увидела особенности формы и цвета, которые, будучи увеличенными воображением, образовывали альпийский рельеф: глубокие овраги, грандиозные горы, ледники, – все, что составляет величавую и внушительную картину природы.
Один персонаж Захер-Мазоха[349]349
Захер-Мазох, Леопольд фон (1835–1895)– австр. писатель, автор жанровых романов из галицийской жизни; его романы дали повод для появления термина «мазохизм». – Прим. пер.
[Закрыть], талмудист, раскалывая камень, описывает нам все то же воображаемое увеличение образов:
Каково же было его удивление, когда камень раскололся, и он увидел небольшую полость, похожую на волшебный грот в миниатюре, по краям и внутри которого возникали столбики, искрящиеся и прозрачные, словно драгоценные камни! Каждый из них имел по шесть граней. Перед ним предстала новая тайна, и напрасно он силился в нее проникнуть…[350]350
Sacher Masoch L. Le Cabinet noir de Lemberg. L’Ilau. Trad. 1888, p. 168.
[Закрыть]
Эти несколько строк служат хорошим примером проблемы воображения: благодаря какому секрету и какой тайне жеода в полости камня может напоминать пещеру в полости горы?
Гомография, объединяющая кристалл с изящными и четкими формами и гору, отчетливо вырисовывающуюся на фоне голубого неба, подчиняется тому же фундаментальному принципу грез. «Все это замечали», – утверждает Жорж Санд. А вот написала об этом она одна.
Тысячу раз я мысленно сравнивала камешек, который подбирала под ногами, с горой, возвышавшейся у меня над головой, и я обнаружила, что образчик породы – это как бы масса в миниатюре.
Многие читатели, несомненно, останутся холодны к безудержным «сравнениям». Ведь у них нет страсти к камням, и такие повествования они сочтут специфически холодными. Между тем, чуть покопавшись, можно установить, что «литогномическая психика» Жорж Санд не является исключением. Ее можно усмотреть, например, у Рёскина, написавшего:
…гора Сноудон[351]351
Горный массив Сноудон расположен в Великобритании, в Западной части Уэльса. Высшая точка – гора Ир-Уитва (1085м). Центр Национального парка. – Прим. пер.
[Закрыть], восхождение на которую запомнится мне навсегда; именно там впервые в жизни я нашел настоящую «руду», кусок медного пирита[352]352
Ruskin J. Souvenirs de Jeunesse. Trad., p. 103. См. pp. 79, 101.
[Закрыть].
Вот оно, воспоминание о руде, запечатлевающее интерес к миру.
Впрочем, что бы ни получалось из «холодности» пейзажей, проецируемых, исходя из созерцания камня или образчика руды, подобранных на обочине дороги, философ, ставящий перед собой задачу описать и дать классификацию всевозможных типов материальных грез, не должен оставлять без внимания столь оригинальные страницы, как приведенные выше отрывки из Рёскина, Захер-Мазоха и Жорж Санд. И как раз проникаясь сопричастностью к грезам об окаменении и слегка «обездушивая» ландшафты и предметы, мы осознаем, что амплифицирующая игра, движущаяся от камня к горе, имеет в виду не просто изменение масштабов и геометрическое увеличение форм. Здесь присутствует еще и своего рода коммуникация между субстанциями. Эта амплифицирующая игра минералов образует метафоры, которые простыми формальными соображениями как следует не объяснишь. Неужели нескольких отблесков зари на горных пиках достаточно, для того чтобы можно было сказать (а ведь зачастую говорят), будто пики кристаллизуются? Как ощутить эту твердость столь отдаленного объекта, эту его враждебность по отношению к голубому небу, этот разодранный в клочья горизонт, этих разрезающих небо монстров, если мы не предавались продолжительным грезам с блестящим и твердым камнем в руках?
И именно философ, занимающийся также чеканкой и альпинизмом, предлагает нам понятие твердости на отдалении:
Стоит лишь пробудить внимание, и мы сумеем определить вид скальной породы не только вблизи, но с весьма далекого расстояния – по очертаниям своего силуэта на фоне неба, по совокупности собственных форм массив скажет нам, является ли он вулканическим, метаморфическим, известковым или каким-нибудь еще.
Итак, сообразно твердости скалы обретают собственное лицо, т.е. под бесконечно разнообразной внешностью повторяются какие-нибудь особенности, в такой же степени в чертах контура (чуть было не сказал «в рисунке»), как и в случайных элементах поверхности (чуть было не сказал «в декоре»)[353]353
Monod-Herzen. Статья в журнале Mois. 10 mai 1911, р. 580.
[Закрыть].
С этой четкостью «твердости на отдалении» сопоставим превосходный образ графини де Ноайль[354]354
Ноайль, Анна де Бранкован (1876–1933)– франц. поэтесса румынского происхождения. Для ее творчества характерны неоромантизм и языческий мистицизм, а в поздний период – болезненная сосредоточенность на теме смерти. – Прим. пер.
[Закрыть] Она созерцает «Альпы, горы фарфоровой голубизны, легкие, хрупкие, звонкие; казалось, они зазвенят, если к ним притронуться»[355]355
La Domination, p. 113.
[Закрыть]. Поэт Джон-Антуан Но тоже видит, как
Немного поразмыслив над этим любопытным образом отдаленной твердости, мы заметим, как в нем действует транссенситивность, трансцендентность ощутимого, обнаруживающего иное ощутимое.
Нам удастся сочетать между собой образы столь различного происхождения не иначе, как определив их онирическое ядро и обнаружив его земной характер. Прочтение романа «Генрих фон Офтердинген» поможет этому сгущению образов. Следуя за Новалисом по его подземному миру, мы поймем, что и камни, и горы творятся одной и той же грезой. Глядя на эти гроты, украшенные алмазами и ярко-красными кристаллами; попав в эти укрытия, что купаются в свете, ставшем земным в результате своего сгущения, в свете, насыщенном легкими тенями и лазурными прозрачностями, мы сможем уверовать в зрелища из иного мира. Однако мы не должны забывать, что картины эти воссоздаются в доме рудокопа и что мы видим этот блеск, держа в руках кристалл. Ничто не препятствует нам проследить за рассказом по уменьшенной модели, словно по карте материи.
Исследования земных недр вовсе не нужны для того, чтобы грезовидец, одушевленный «литогномической психикой», узрел в полости камня целый кристаллизованный мир, землю, выдолбленную для жизни драгоценных камней. Подобно Жорж Санд с ее придорожным камнем, все мы держали в ладонях дворец фей. Но с этим вымыслом нас весьма быстро разлучили. Все аугментативы[357]357
Аугментатив – в грамматике: суффикс, обозначающий увеличение предмета. – Прим. пер.
[Закрыть] воображения обыкновенно поднимают на смех. Лишившись ощущения размеров, метафора утратила жизнь и отвагу. Вернемся, стало быть, к несколько формальному аспекту преувеличения и посмотрим, как материальное воображение, несмотря ни на что, продолжает обрабатывать эту обедненную тему.
Итак, Жорж Санд с быстро утомляющей настойчивостью, развивает на протяжении всего романа тему сравнения кристалла и горы: «Аметистовая долина… лишь один из тысячи аспектов этой неисчерпаемой по богатствам природы…» Разумеется, долина эта вычитывается внутри созерцаемого камня, и текст продолжается так (р. 44):
Вот на некотором отдалении – долины, где сардоникс янтарного цвета округляется могучими холмами, а цепь темно-красных сияющих гиацинтов довершает иллюзию полыхающего зарева. Озеро… это область халцедонов неясных оттенков…
Но увеличивающее виде́ние идет еще дальше, оно переходит все границы. Воображаемая гомология жеоды и земли выражается в обратном определении: вся земля – это громадная жеода, полый булыжник. «Наш шарик – (это) большая жеода, и земная кора представляет собой его жильную породу, а внутренняя часть обита восхитительными кристаллами…» (р. 60). Мы лучше уразумеем этот восторг перед тем, чего мы не видим, в следующей главе, посвященной ценностям глубинного. Раз уж земной шар заключен в кору, богатства и роскошь он держит скрытыми.
Тот мир, который мы зовем подземным, и есть настоящий мир роскоши; но ведь, несомненно, существует обширная часть его поверхности, еще неведомая человеку, где какая-либо щель… позволила бы ему добраться до самой зоны драгоценных камней и созерцать под открытым небом чудеса… которые видят в грезах… Я уверена, что эта щель или, скорее, вулканическая трещина… находится на полюсах, что она имеет правильную форму кратера в несколько сот лье в диаметре и в несколько десятков лье в глубину, наконец, что блеск драгоценных камней на дне этого бассейна – единственная причина полярного сияния…
Эта неожиданная геологическая теория полярных сияний может послужить нам для измерения сразу и научного безумия грезы, и смелости ее синтезов. По сути дела, научный дух может обвинить это «объяснение» северного сияния в «дурном вкусе», ибо научному духу также свойственны «вкусовые суждения». Но космичность воображения не столь сурова. Она смиряется с этой увеличенностью образов, ибо в последней есть, по крайней мере, ценность новизны. Небо является здесь отражением земли; полярное сияние – светозарная проекция роскошных кристаллов из центра земли. На сей раз кристаллизуется уже не просто гора, но и весь небесный свет. Все небо превращается в руду. Оно приобретает цвет «розового гипса», оно окаймлено «аметистами». Это необъятное окаменелое свечение окружает землю и небо, образуя их единство. А свечение земных минералов расцвечивает небо. Земное созерцание руды, скрытой под землистой коркой (земной корой) жеоды, накладывает печать на все мироздание.
А теперь грезы о минералах прочитывают в блестящем камне все прошлое земного шара. «Кристалл, видишь ли… не то, в чем есть пошлые мысли; это таинственное зеркало, которое… вобрало в себя отпечаток и отразило образ величественного зрелища». Созерцая минеральное свидетельство, мы грезим о космической драме происхождения мира твердых веществ. К космологии стихий добавляется космология минералов, космогония устойчивого мира. Об этой-то космогонии мог бы грезить мастер-стеклодув: «Это зрелище, – продолжает писательница, – было картиной остекленения земли». Жорж Санд, как и Бюффон, представляет себе центр Земли в виде гигантского тигля стеклодува. Грезовидец из «Лауры», переживая колоссальное остекленение, утверждает, будто в земном лоне «малейший драгоценный камень превосходит по размеру египетские пирамиды, а крупные кристаллы турмалина (достигают) объема наших мощнейших башен».
Земная кора – лишь грязь и шлаки. Красота внутри.
