Текст книги "Счастье для Веры (СИ)"

Автор книги: Галина Перун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

– Вера, а вы где? На улице гуляете? Я звоню, звоню, никак не могу дозвониться! – говорил Павел радостно. – У дома курьер с цветами ждет, я хотел тебе сюрприз сделать. Если вы не так далеко отошли, то вернись, пожалуйста, или скажи, где вы, он сам к вам подъедет. Знаешь, как композиция называется? «Твое дыхание»! Очень необычный нежный букет!

– Паша! Какой букет! Мы со Златой в больнице!

– Ты что, плачешь? Вера, что случилось? – разволновался Павел. – Злате стало хуже?

– Ее забрали в операционную, идет экстренная операция, меня туда не пустили.

– В смысле операция? Какая операция, Вера?! Где вы находитесь? Я сейчас приеду, оставайся там! Жди меня, только не отключай телефон, будь на связи! – кричал в трубку Павел.

Он приехал очень быстро. Вере показалось, что после того, как они поговорили, прошло не более пяти минут. Он стремительно несся по коридору, задевая встречных. Схватил ее в охапку и прижал к себе.

– Что они тебе сказали? С ней все будет хорошо? Эта операция уместна? Ее обязательно нужно было делать? Это аппендицит?

– Нет, не аппендицит. Врач сказал, что она проглотила батарейку. Маленькую таблеточную батарейку! – всхлипывала Вера.

– Как батарейку?! Разве такое возможно? Как батарейка могла попасть ей в ротик? – голос Павла стал серьезным, жалостливые нотки пропали. – Откуда она взяла ее?

Вера молчала, и Павел расценил это по-своему. Он отстранился от Веры и пошел вглубь коридора, постоял несколько минут у окна, сделал глубокий вдох и вернулся обратно.

– Сколько времени она уже там? – Он опустился на корточки рядом с женой.

Вера молчала, уставившись в одну точку, будто не слыша его. Тогда Павел взял ее за кисти рук – они были сухими и холодными. Он хотел поднести их к губам, чтобы согреть своим дыханием, но в этот момент в его кармане завибрировал телефон. Звонила мать. Павел вначале хотел не снимать, но потом передумал и отошел в сторону для разговора.

Неожиданно в его памяти всплыл момент, когда они с Верой и дочкой уходили от родителей. Передавая Злату, мать говорила, что та съела не всю смесь. Не мешало бы поговорить об этом с матерью. Павел назвал ей адрес клиники.

Время тянулось медленно. Павел раз за разом посматривал на часы, но они будто остановились. Вера тихо плакала, прислонившись к стене. Несколько раз к ним подходили медицинские работники и просили спуститься этажом ниже, где можно посидеть и подождать. Такие операции обычно длятся несколько часов, и нет никакого смысла здесь стоять, а еще лучше поехать домой и ждать звонка. К тому же неподалеку есть кафе. Все равно увидеть ребеночка после операции не удастся, его сразу же поместят в реанимационное отделение – такой порядок. Вера не желала никуда уходить, вцепилась в руку Павла и не отпускала его от себя.

Смирновы-старшие подоспели к тому моменту, когда из операционной вышел мужчина в зеленой спецодежде. Он обвел взглядом стоящих перед ним родственников. Воцарилось напряженное молчание. Глаза доктора слезились, а медицинская шапочка на лбу и висках пропиталась влажными пятнами пота.

– Родители Смирновой Златы есть? – неожиданно басовитым голосом спросил он. – Я попрошу только мать и отца пройти со мной, остальным – просьба подождать здесь.

– Нет, нет, а я? Я бабушка, я тоже хочу знать, как моя внучка! – настоятельно заявила Елена Игоревна, продвигаясь вперед.

– Мама, побудьте здесь, нам обо всем скажут, – попросил Павел.

– Витя, останься, – мягко произнесла Елена Игоревна и отстранила мужа за руку, будто слова доктора ее не касались.

Они вошли в ординаторскую, доктор жестом предложил присесть на диван, в углу которого высокой стопкой лежали истории болезней. За одним из небольших столиков сидела молодая врач. Она непрерывно что-то строчила в журнале, не поднимая головы.

Хирург снял шапочку с головы и небрежно бросил ее на подоконник, затем прислонился к нему. Теперь его можно было разглядеть как следует. На вид мужчине было около пятидесяти лет. На висках пробивалась седина, у глаз легли мелкие морщинки – гусиные лапки, а на коже остались следы от маски.

– К сожалению, наши опасения подтвердились – ребенок действительно проглотил батарейку. Плоская батарейка диаметром чуть больше сантиметра.

У Елены Игоревны вырвался громкий вздох, похожий на восклицание, она рукой прикрыла себе рот, но ничего не сказала, и врач продолжил:

– Батарейка не прошла в желудок, а прилипла к стенке пищевода в очень опасном месте. – Он замолчал, теребя в пальцах взятую со стола шариковую ручку, будто обдумывая что-то, а потом вновь заговорил: – Как вы понимаете, травма очень тяжелая. Оперировали две бригады медиков, но, к сожалению, спасти ребенка не удалось.

Вера напряженно слушала доктора, боясь пропустить хоть одно слово. Внутри все сжалось, она боялась дышать – не то что пошевелиться. Громко билось сердце, и этот стук мешал ей сосредоточиться. Тело будто окаменело. Сейчас ее интересовал только врач, она видела его словно сквозь отверстие длинной трубочки, остального вообще не существовало. Его слова показались ей абсурдом – такого просто не может быть с ее девочкой, он, наверное, ошибся. Она хорошо слышала, как громко заголосила свекровь. Это смутило Веру – зачем она рыдает? Ведь это неправильно! Со Златой ничего такого произойти не может! Вот только что она держала доченьку на руках, слушала ее дыхание, мягкие волосики приятно щекотали лицо. И Вера спросила: «Вы не сказали, как она себя чувствует. Злата Смирнова. Вы что-то перепутали?»

По лицу врача пробежала тень удивления. Выражение секундного замешательства сменилось растерянностью. А Елена Игоревна, услышав вопрос невестки, с неожиданной злобой схватила Веру за плечи и начала трясти изо всех сил.

– Ты понимаешь, что это из-за тебя все случилось? Из-за тебя ребенок умер! Ты мне не позволяла до нее дотронуться, а сама же ее и недосмотрела! Как ты могла!

– Так это же вы и виноваты! Это же у вас она находилась вчера вечером! У вас она и проглотила эту проклятую батарейку!

Вера ощутила вспыхнувшую злость и невероятный прилив сил. Она очень близко видела глаза свекрови, широко распахнутые, серые, с красными прожилками на белках. Ненависть в них быстро сменилась отчаянием и страхом. Вера больше не могла себя контролировать, она вообще не понимала, что делает. А потом ее тело стало ватным, все вокруг поплыло, закачались стены. Тело перестало ее слушаться, обмякло, она сползла на пол, и черная ширма отделила ее ото всех.

Глава 7 Серое одиночество

Лера настойчиво жала кнопку звонка, но открывать ей не спешили. И все же спустя минуту за дверью появилось движение, защелкали замки. Елена Игоревна молча впустила ее в квартиру. Женщина имела неважный вид – одутловатое землистое лицо с припухшими глазами. Горе старит людей: опустошает внутри, лишает радости, забирает красоту.

Они прошли в кухню, и Елена Игоревна поставила на плиту чайник. Несмотря на открытую балконную дверь и форточку, в воздухе пахло лекарствами. Несколько минут они просто молчали. Лера терпеливо ждала, выдерживая на себе строгий взгляд бывшей свекрови. Говорить первой она не решалась, но чувствовала, что ту так и подпирает с ней поделиться.

Закипел чайник, и Елена Игоревна первая нарушила молчание:

– Тебе кофе или чай?

– Зеленый, если можно, – попросила Лера.

– Надо же, – хмыкнула женщина, и ее тонкие брови удивленно взлетели. – Меняешь свои привычки? Помнится мне, раньше только кофе пила.

– Жизнь меняет людей, – вздохнула Лера, напуская на себя маску серьезности.

– И не говори, еще как меняет. Из тихих пескарей получаются настоящие акулы! – Елена Игоревна со злостью отодвинула стул и села напротив. – Кто бы мог подумать!

– Это вы о чем?

– О нынешней невестке, будь она неладна! Даже имени ее не хочу произносить в этом доме! Ребенка на тот свет отправила из-за своей беспечности, так еще и на других хочет вину переложить. Руки распускает, подумать только! Да на кого! Знаешь, что она мне сделала? Вот, посмотри! – Неожиданно Елена Игоревна вскочила с места и, распахнув верхние пуговицы платья, выставила напоказ шею с багровыми ссадинами и кровоподтеками.

– Ни фига с… – вскочила со стула ошарашенная Лера. – Она что, душила вас?

– Душила! – коротко бросила Елена Игоревна и вернулась на место, прикрыв рукой шею.

Отхлебнув горячего чаю, она немного обожглась. Внутри нее все кипело, ей хотелось поделиться случившимся, не держать это в себе.

– Вцепилась в меня так, что невозможно было оторвать, пока успокоительное не вкололи.

– Есть же, наверное, этому какое-то объяснение? Она что, психопатка? – оживилась Лера в предвкушении неожиданной истории с тихоней Верой.

– Вначале казалась такой милой, а потом ее будто подменили. Может, из-за того, что ее лишили возможности рожать детей. В общем, Вера не доверяла девочку никому. Я, бабушка, не имела возможности со своей внучкой остаться наедине. Какая-то болезненная чрезмерная заботливость! Бедная моя малышка, как же так? Как можно было не усмотреть ребенка, чтобы он проглотил батарейку! Вот как?

От последних слов Лера онемела, она больше не слушала Елену Игоревну. Больно сдавило виски. Она боялась встретиться с бывшей свекровью глазами и ждала, пока та выговорится.

– А это точно из-за батарейки? – все же отважилась переспросить Лера.

– Да, хирурги извлек ай ее во время операции. Елена Игоревна заплакала. – Мы с Павлом решили, что это батарейка из игрушки, которую он недавно купил. Потому что в ней стояли именно такие «таблетки». И игрушку мы эту не нашли. Будто специально ее куда спрятали.

Как только представился удобный момент, Лера попрощалась и убежала. Проехав на метро несколько станций, вышла на «Парке Челюскинцев».

Оказавшись наедине с собой, расплакалась: «Неужели я виновата в смерти Златы? Конечно же, это та самая батарейка! Ведь ребенок при мне взял ее в рот. Как несправедлив мир! В чем виновата эта малышка?! Она была так похожа на Пашу…»

Впереди прогуливались две девушки школьного возраста. На соседней дорожке слышались басистые мужские голоса и лай собаки. Не раздумывая, Лера сняла часы и бросила их в кустарник – там им самое место.

Спустя час она уже сидела на своей кухне с чашкой кофе. Тело бил озноб, она никак не могла согреться. Несколько раз порывалась набрать номер Марка, но потом отодвигала телефон в сторону. Как никогда раньше, ей захотелось уехать из Минска куда-нибудь далеко-далеко, лишь бы не вспоминать этот кошмар. Как теперь смотреть в глаза Павлу? Как вообще жить с таким грузом на сердце? Бросить все и уехать? А как же эта квартира? Работа? Столько средств и сил потрачено! Нет уж, идти до конца – значит идти до конца!

Они почти не разговаривали. Вера весь день сидела в детской или на скамейке во дворе. Павел знал, что ей так же плохо, как и ему, но не мог себя пересилить. Вина жены была очевидна: из-за неосторожности Веры с ними больше нет Златы. Теперь он винил себя, что купил эту игрушку.

Первые дни были самыми тяжелыми. Он скучал по малышке и не находил себе места, ведь все в доме напоминало о ней. Павел не говорил Вере о своих подозрениях, и это не давало ему покоя. Когда Веры не было дома, он перепроверил все игрушки с «бата-рейками-таблетками», насчитал их чуть больше десяти, и у всех элементы питании были на месте. Чтобы эти батарейки достать, нужна была отвертка, хотя некоторые крышки откручивались и острием ножа. Игрушки работали исправно.

И все же последний подарок, теннисную ракетку, Павел так и не нашел. Он тщательно обыскал весь дом, но ее нигде не было.

Он хорошо помнил, как перед поездкой в театр Вера возвращалась в комнату за погремушками, но на то, какие именно она взяла, он не обратил внимания. У родителей в Минске Злата бывала редко, поэтому приходилось все привозить с собой.

На всякий случай Павел съездил к родителям, поискал игрушку и там. Вдруг отец или мать случайно уронили при замене батарейку, и по роковой случайности она оказалась на диване, где лежала Злата?

«Может, это Вера извлекла батарейку, а потом уронила ее и не посчитала нужным отыскать. А когда в больнице выяснилась причина недомогания Златы, испугавшись, сумела вернуться домой на такси и выбросить погремушку. Могла ли она так поступить? Нет, не могла! Она любила дочь до безумия, тряслась над ней! Что же тогда случилось? Кто виноват?!» – эти вопросы не давали Павлу покоя. И все же не важно, в какой степени виновата Вера и как она допустила роковую ошибку, – важно то, что именно она знает правду и не хочет ее рассказать.

Павел начал жалеть о своем отпуске: возможно, работа отвлекла бы его от навязчивых мыслей. Несколько дней он не мог уснуть – давила гнетущая тишина. Вера спала в детской комнате. Однажды, проснувшись ночью, он услышал за стеной шаги и монотонный голос. Тихо подошел к раскрытой двери детской. Сложив руки на животе, Вера ходила по комнате взад-вперед, напевая колыбельную. Заметив Павла, она приложила палец к губам.

– Представляешь, проснулась и гуляет тихонько сама себе, – прошептала Вера, кивнув головой.

– Кто гуляет? – не сразу понял он.

– Тише, а то разбудишь ее, она уже почти засыпает, – улыбнулась Вера.

У Павла по спине пробежал холодок. Он подошел к жене и попытался разжать ее руки.

– Вера, очнись! Ее нет больше, понимаешь, нет!

– Что ты делаешь, Паша!

Она заплакала и попыталась отстраниться. Он отпустил руки и с ужасом стал наблюдать, как Вера подошла к детской кроватке, склонилась над ней, что-то ласково прошептала, а потом процедила ему сквозь зубы:

– Уходи немедленно, ты нам мешаешь!

До утра Павел так и не уснул. А когда за окном забрезжил рассвет, Вера как ни в чем не бывало пришла в их спальню, сбросила халатик и легла рядом, прижавшись к его груди щекой. Он чувствовал волнующий запах волос, ему безумно хотелось обнять ее, провести рукой по изгибу шеи, коснуться кончиками пальцев носа, бровей, лба, поцеловать в губы. Но осознание действительности мешало ему сделать это.

Когда он уходил из дома, Вера еще спала. Он невольно задержался на пороге, любуясь ею. Потом резко развернулся и почти бегом спустился по лестнице. Моросил мелкий дождик, а он не взял с собой ни зонта, ни свитера. Неприятная колючая прохлада окутала тело. Впрочем, сейчас это волновало его меньше всего. Необходимо срочно поговорить с матерью насчет Веры. Состояние ее здоровья вызывает опасения. После двух гудков ему ответили.

– Меня беспокоит поведение Веры, – без предысторий начал Павел. – Она вчера ночью делала вид, что носит на руках Злату. У меня холод по коже пошел от такого зрелища. Я так больше не могу!

– Даже слушать не хочу про нее! – категорично заявила Елена Игоревна. – Отправила нашу девочку на тот свет, а потом и меня едва не задушила!

– Она моя жена, – вздохнул Павел. – И я люблю ее, несмотря ни на что! Горе переносится легче, если ношу нести вдвоем.

– Почему тебе так не везет в семейной жизни? И машина, и квартира, и дом, и работа – все есть! А счастья нет! – сокрушалась Елена Игоревна.

– Ты считаешь правильным сообщить ее матери? С Александром Владимировичем я не хотел бы говорить на эту щепетильную тему. У меня с самого начала не сложились с ним отношения.

– Звони и разговаривай, пусть что-то решают. Я уже давно за Верой странности наблюдала. Ее место в специализированной больнице!

– Мама, я тебя умоляю: ты хотя бы не береди душу! Я люблю Веру!

– Вас ничего уже не связывает! Зачем тебе психопатка, которая к тому же не может родить! Лучшее, что ты можешь сделать, – это развестись с ней!

– Спасибо, мама, успокоила! Дала нужный совет! – Павел отключил телефон и сунул его в задний карман брюк.

Елена Игоревна расплакалась. Она совсем не это хотела сказать, но обидные слова выскочили сами. И теперь ей было стыдно перед сыном за свою злобность.

Вечером Вера на удивление рано уснула. Ночью подскочила от плача дочери. Было так темно, что она сразу даже не сориентировалась, где находится. Включила светильник, и комната наполнилась голубым светом. Павел поднял голову с подушки, хмуро посмотрел на нее и отвернулся к стене. В голове Веры продолжал звучать плач.

Она набросила халат и спустилась на кухню, поставила чайник. Тело трясло от озноба. Она взяла забытую на диване погремушку и поднесла ее к губам, закрыла глаза. Когда зашипела вода, Вера взяла пустую бутылочку, отмерила нужное количество смеси, долила воду до отметки, обернула полотенцем бутылочку и пошла наверх.

В детской было непривычно темно, она нащупала выключатель, и вспыхнул приятный мягкий свет. Вера чувствовала, как в груди не хватает воздуха. Осознание правды резко хлестнуло ее могильным холодом. Гортанный вопль вырвался изнутри, она бросилась к пустой кроватке, сорвала простыню и, прижав ее к груди, заголосила на весь дом.

Сон у Павла пропал, как только встала Вера. Он лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к ее шагам. Сложно привыкнуть к таким похождениям жены посреди ночи. Каждый раз что-то новое. Иногда она делает вид, будто укачивает Злату, иногда включает стиральную машину и забрасывает туда детское белье, ждет окончание стирки, а потом не спеша развешивает его на веревки в саду, потом молча сидит на скамейке, уставившись в небо.

Сегодняшний крик заставил Павла вскочить с постели. К тому моменту, как он вбежал в детскую, Вера билась о стены, бросала на пол книги, кремы, подгузники и прочее, что попадало под руку. Предел терпению наступил, и он позвонил по номеру сто три.

К приезду бригады скорой помощи Вера успокоилась, села с большим плюшевым зайцем на пол и закрыла глаза. По бледному лицу катились крупные слезы.

Пока с Верой беседовали, Павла попросили подождать за дверью. О чем ее спрашивали, он не слышал. Наконец двери детской открылись.

– Вам нужно обратиться в поликлинику по месту жительства, – сказала врач скорой, поправляя оправу на переносице. – Ваша жена отказывается ехать с нами. Забрать силой, против ее воли, мы не можем. Она адекватно отвечает на вопросы, ориентируется в пространстве, называет личные данные, адрес, время года, число. Если у вас есть намерения госпитализировать ее в психиатрическую больницу, то для этого нужно ее согласие.

– А как вы считаете – она больна?

– Она сказала, что недавно вы потеряли ребенка?

– Да, – Павел сглотнул подступивший ком.

– Веру беспокоит, что вы и ваша мать вините ее в смерти дочери. Это так? – Медик внимательно смотрела ему в глаза.

– Буду с вами откровенным.

Павел отворил входную дверь, и они вышли на улицу. Прохладный ночной ветерок принес небольшое облегчение. Пока они спускались по лестнице во двор, Павел взял минутную паузу, потом продолжил:

– Мне действительно очень непросто. Златы больше нет с нами. Вера чересчур ее оберегала, даже бабушек не подпускала. И вот по ее невнимательности дочь проглотила батарейку. Пока обратились в больницу, сделать уже ничего нельзя было.

– Да, такое нужно пережить. Вашей жене очень тяжело.

– При всем при этом она винит в смерти дочки мою маму. Мне жалко Веру, я понимаю, что должен ее утешить, помочь вернуться к нормальной жизни, но что-то сидит у меня вот здесь, – он приложил руку к груди, – и не отпускает. Будто ступор какой! Я не в силах, как раньше, ее обнять и успокоить. Все время думаю об этом.

– Во всяком случае ей придется с этим жить. Вам обоим необходим психотерапевт, без него никак.

– Мне-то зачем? – ухмыльнулся Павел.

– Я вам сказала, а вы решайте сами. – Во взгляде врача проскочил холодок неприязни. – Сейчас ваша жена будет спать, мы сделали ей несколько инъекций – это должно ее успокоить.

Никогда Павел так не ждал окончания отпуска, и вместе с тем выход на работу его немного беспокоил. Он не хотел, чтобы коллеги расспрашивали его, выражали соболезнования, лезли со своими советами. Он очень надеялся уехать с Владимиром Николаевичем в командировку и там немного отвлечься, желательно на несколько дней.

Пусть Нина Ивановна побудет в его шкуре. Может, тогда теща поймет его состояние, как тяжело находиться в одном доме с человеком, который постоянно плачет, носится с вещами ребенка и не хочет разговаривать.

Нина Ивановна не оправдала его надежд: с ней приехал Александр Владимирович, сразу заявив, что незачем дочери оставаться в этом доме. Лучше вернуться домой: смена обстановки поможет справиться с чувствами. Сейчас в лесу много грибов, природа способствует заживлению душевных ран, даже самых серьезных. Павлу он даже не подал руку для приветствия. По его мнению, зять был виновником всех бед: мало уделял внимания дочери и жене, отсюда и начались проблемы. Родители увезли Веру на второй день, Павел даже не успел с ней попрощаться.

…Они сидели за столом друг против друга, будто на переговорах. Света держала Веру за руку и не сводила с нее глаз. На Нину Ивановну девушка старалась не смотреть. Женщина шумно вздыхала и на каждое сказанное подругой дочери слово отпускала нервные реплики. Света их игнорировала и очень мягко настаивала на том, чтобы Вера поехала на консультацию к врачу.

И она согласилась.

– Дорогая, ты сама не справишься. Там специалисты, они помогут тебе.

– Мне все равно. Если для всех так будет лучше – я поеду.

Вера смотрела куда-то в сторону, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Она чувствовала полное безразличие, ей не хотелось говорить, думать, объяснять свои эмоции – не хотелось существовать. И если бы она могла взять и умереть в одну минуту, как ее девочка, – сделала бы это непременно. В одночасье любовь, нежность, счастье, забота исчезли, жизнь прекратилась. Пропали краски, звуки, остановилось время, сузилось пространство. Будто огромная черная дыра затягивала ее внутрь, и сопротивляться не было сил и не имело смысла.

Нина Ивановна смотрела вслед дочери, уходящей с медсестрой по длинному коридору, но Вера так и не обернулась. Дверь захлопнулась, секундной острой болью кольнуло в сердце. От неожиданности Нина Ивановна тихо ойкнула. Прижала руку к груди, постояла с минуту, раздумывая, и постучалась в кабинет доктора.

– Скажите мне только правду, – с мольбой в голосе обратилась она к уже немолодой худощавой женщине, похожей на красивый увядший цветок. – У моей дочери шизофрения? Никогда не думала, что скажу это слово, но… не все зависит от нас.

Недоумение на лице врача сменилось улыбкой.

– Ну что вы так сразу диагноз девочке придумываете? У нее была травмирующая психогенная ситуация, возможно, она спровоцировала это состояние, а может, глубже нужно копнуть. Не бросайтесь в крайности, успокойтесь. Так с ходу ни один специалист не определит, что у нее. Это не одного часа работа и даже не одного дня. Мы наблюдаем за поступившими, проводим обследование. Какое-то время ей придется побыть у нас, это ограничит ее свободу. И вам, поверьте мне, будет так спокойнее. К тому же меня беспокоит, что у нее есть суицидальные мысли. Она должна побыть под наблюдением, иначе и до беды недалеко.

– Я боюсь одного, – замялась женщина. – Понимаете, она сама акушерка… и так может статься, что после обследования и лечения вы выпишете ее с каким-нибудь диагнозом, что потом ее на работу никто не возьмет и муж бросит. Ну кто захочет связываться с шизофреничкой?

– Да что вы и правда к этой шизофрении прицепились! Существует много пограничных психических состояний, расстройств, синдромов и патологий. При этом у них есть схожие симптомы и признаки. И в этом нам придется разобраться. А что касается диагноза, то с ним жизнь не заканчивается. Многие наши пациенты принимают препараты и спокойно работают. Имеются, конечно, определенные ограничения, запрещающие, к примеру, быть военными, потому что таким людям оружие в руки нельзя давать, но есть много других профессий, где спокойно, не в ущерб себе и другим можно реализоваться. Да и не проблема в наше время переквалифицироваться. Но никто сейчас вам об этом не говорит!

– Вы меня успокаиваете, – глухо произнесла Нина Ивановна, – даете надежду. Но я-то знаю, что ничего хорошего ждать не придется.

Она вышла за ворота больницы и не спеша двинулась к остановке. Навстречу попадались одинокие прохожие, и Нина Ивановна жадно всматривалась в их лица, пытаясь понять, это пациенты психиатрической больницы или их родственники. Можно ли в толпе отличить психа от нормального человека? Должны же они как-то выделяться? У них другой взгляд, особенное выражение лица, странная походка, вынужденная поза? Что с ними не так? Может быть, у них есть что-то общее с ее дочерью?

В ответ она тоже получала любопытные взгляды и в какой-то момент почувствовала себя неловко. Испугалась: вдруг эти люди ее посчитают ненормальной?

Неприятный холодок пробежал по спине. Икры ног будто налились водой, стало тяжело идти. Нина Ивановна направилась к ближайшей скамейке и с облегчением откинулась на горбатую, недавно окрашенную спинку. Прохладный ветерок трепал волосы. Они лезли в глаза, рот, щекотали лицо. Мимо проходили люди, думая о чем-то своем и практически не глядя по сторонам.

Во рту у Нины Ивановны пересохло, слезы подступили к горлу, дышалось тяжело. «О чем я только думаю? О какой-то ерунде! Что подумают обо мне? Да все равно что! Вера в больнице! Вот о чем нужно думать!»

И все же Нина Ивановна с содроганием прокручивала в голове встречу с соседями и коллегами по работе. Вдруг они узнают о Вере? До конца жизни не отмоешься! Нина Ивановна промокнула слезы бумажным платочком, стараясь спрятать его в кулаке, и все же сил сдержаться не хватило, дала волю слезам. В голове звучала только одна мысль: «За что мне все это? За что?»

Постепенно звуки возвращались в ее сознание. Веки казались тяжелыми, глаза – лишенными всякой влаги. Она с трудом про-моргалась, пытаясь сосредоточиться на монотонной, гнусавой речи немолодой женщины. Голос той слегка скрипел и временами тянулся, становясь протяжным.

Белая сплошная пелена постепенно оформилась в потолок с прямоугольным пластмассовым плафоном и двумя светодиодными лампами. Сначала он колыхался, казался неестественно низким – Вера даже потянулась к нему рукой. Кисть выглядела странно толстой, пальцы – короткими и пухлыми. Она поводила ею в воздухе, с любопытством разглядывая, затем попыталась сжать кулак. Но мешала неприятная ватная легкость, рука будто не слушалась.

Тело словно парило в невесомости. Вера понимала, где находится, но не могла вспомнить, сколько времени провела здесь и какое сегодня число. Нужно было собраться с мыслями – но они путались, сосредоточиться не получалось.

И вдруг – тепло. Чья-то ладонь мягко сжала ее запястье. Прямо над ней склонилось круглое лицо, обрамленное мелко вьющимися кудряшками.

– Ну что, выспалась? – спросила женщина. – Здесь все спят первые дни. Хочешь не хочешь – тебе дают препараты. Зато просыпаешься и чувствуешь, что сил немного прибавилось.

Вера закрыла глаза, чтобы от нее отстали, но незнакомка оказалась навязчивой и стянула с нее одеяло.

– Вставай, будешь с нами делать… – Она обратилась куда-то вглубь комнаты с вопросом: – Все время забываю, как это называется?

– Оригами, – ответил гнусавый голос.

– О! Оригами. Наша Маша тебя научит. Так что хватит валяться.

– Какое сегодня число? – с трудом произнесла Вера.

– Просыпается интерес к жизни у нашей мадам. Это хорошо, иначе совсем тебя заколют уколами и будешь лежать овощем.

Женщина с кудряшками присела рядом.

– Меня Маргарита зовут.

– Вера, – едва слышно прошептала девушка, вставая с кровати.

Перед глазами забегали мурашки, потом они исчезли, и Вера увидела всех пациентов палаты. В основном это были женщины преклонного возраста. Одна из них – наверное, та самая Маша – крутила из бумаги какие-то поделки. Гнусавый голос совершенно не гармонировал с внешностью. Правильные черты лица, фарфоровая чистая кожа, маленький вздернутый носик, пухлые губки и большие выразительные глаза.

– Тоже удивляешься, что такая красивая женщина здесь делает? – перехватила ее взгляд Маргарита. – Как видишь, красота не гарант счастья. Потеряла наша Маша свой голос после операции и в такой депресняк впала, что месяц не вставала с постели. Вот только к жизни ее вернули, скоро уже домой поедет. Видишь, какие загогулины крутит? И нас всех научила. Она раньше педагогом в каком-то центре работала. А теперь все – дали группу. Сиди дома да крути свои бумажки, будь ты трижды красавицей!

– А что, здесь так долго лежат?

– По-разному бывает. Я вот уже три месяца валяюсь. Ты, главное, не дури, а то в закрытое поместят, там жестче. У нас хоть по отделению разрешено ходить и на улицу, телефоном могут дать вечером попользоваться. Ты скажи своим, пусть кнопочный принесут – с другим здесь нельзя. Все думают, что в «дурке» лежат психи. – Маргарита покрутила пальцем у виска. – А на самом деле – умнейшие люди, я считаю. Знаешь, сколько интеллигенции сюда попадает? От большого ума люди страдают. И по тебе не скажешь, что больная.

Вера промолчала. Ей хотелось только одного – чтобы ее наконец оставили в покое. Но Маргарита и не думала уходить. Устроившись поудобнее на корточках у изголовья кровати, она принялась рассуждать:

– Ничто в этом мире не происходит просто так. Мы в ответе за каждый свой шаг – и даже за грехи наших предков. Все эти беды, что сваливаются на голову будто ни с того ни с сего… Всё имеет свою причину.

Ночью Вера проснулась от крика. Истошно вопила маленькая старушка. Весь день она мирно спала в кровати, не проявляя никакой агрессии. Сейчас же с ней происходило что-то невероятное. Прибежал персонал, зажегся яркий свет. Вера с головой спряталась под одеяло: ей совсем не хотелось быть свидетелем происходящего. Душераздирающий крик и возня длились недолго: бабушку куда-то забрали, выключив свет.

Маргарита стянула с Веры одеяло.

– Не бойся, все закончилось. У нас иногда такое бывает. Бабка хитрая, таблетки не пила. Я уже это приметила.

– А что, так можно? – удивилась Вера. – Проверяют же.

– Нельзя, но можно, – деловито произнесла Маргарита. – Делаешь вид, будто глотаешь, а сама прячешь во рту. У меня это хорошо получается: то ли язык большой, то ли ямочка в десне. Но ни разу никто не заметил.

– Зачем вы так делаете?

– Для забавы. Ты, главное, так не делай, иначе зависнешь здесь. Они же с тобой беседовать будут и сразу раскусят или – еще хуже – уколы назначат. Тогда точно надолго загремишь. Как бабулька наша! Ты не смотри, что божий одуванчик: у нее такая сила проснулась, что еще минуту – и она бы всю палату разгромила. А таблетки в матрац запихивала, боялась, что травят ее. Я видела, как она дырочку расковыряла и все время туда что-то прятала. Сейчас проверим. – Маргарита отвернула постель и, немного повозившись, что-то извлекла. – Да здесь целая аптека!

Она подошла к окну. На раскрытой ладони лежала горсть обсосанных таблеток.