Текст книги "Глаза зверя"

Автор книги: Фридрих Незнанский

10

Асет не любила показывать свои стихи чужим. Это было все равно что раскрыть душу перед посторонним человеком. Исключением были лишь два человека – Бариев и тетя Хава. Они читали стихи Асет вдумчиво и серьезно. Иногда помогали ей советами, хотя в душу к

Асет они никогда не лезли. Они вообще были очень хорошими, такими же хорошими, как отец и мать. По сути, они теперь и были отцом и матерью Асет.

Однако с недавних пор в жизни Асет появился еще один человек, которому она могла – и даже хотела – показать свои стихи. Мужчина. Воин. Красавец. Асет много думала о нем в последние ночи. Он встречал ее каждое утро у ручья, куда она повадилась ходить на прогулки – иногда чтобы набрать воды, иногда просто так. Асет уже не опускала глаза и не краснела под его взглядом. Она с замиранием сердца ждала каждой такой встречи, умоляя Аллаха, чтобы он не послал ей какую-нибудь помеху.

Сулейман… Это было самое красивое мужское имя из всех, какие знала Асет. В нем было журчание льющейся воды и шуршание соломы, перебираемой осенним ветром. В нем было все то, о чем Асет писала в своих ранних, еще детских стихах, до того как она стала воином ислама.

Сулейман… Асет догадывалась, что он тоже не просто так ходит гулять по утрам к ручью, что он тоже ищет встречи с ней.

Они никогда не говорили о своих чувствах. Они обсуждали погоду, делились тем, как прошел предыдущий день, рассказывали друг другу о своих успехах. Иногда они говорили о Коране. Оказалось, что Сулейман не очень хорошо знает священную книгу, продиктованную Махаммуду Аллахом. Он не помнил наизусть ни одной суры, объясняя это плохой памятью. Асет пересказывала ему суры: те, что помнила, – наизусть, а те, что нет, – своими словами, умоляя Аллаха простить ей эту вольность.

Перед тем как показать Сулейману свои стихи, Асет долго думала. Открываться перед ним ей было нестыдно. Наоборот, Асет очень хотелось, чтобы Сулейман заглянул в ее душу, понял, о чем она думает. «Только бы он не посмеялся надо мной», – шептала Асет своими по-детски припухлыми губами.

Но она уже знала, что он не засмеется. Она видела это в его глазах, в его улыбке, слышала в интонациях его голоса.

Никогда в жизни Асет не чувствовала себя так, как сейчас. Она и представить себе раньше не могла, что в ее жизни появится человек, встречи с которым она будет ждать больше, чем встречи с родителями или братом. И это при том, что она виделась с Сулейманом каждый день, а родителей не видела два долгих месяца.

Асет наслаждалась своим новым чувством, но в то же время боялась его. Боялась, потому что это чувство отвлекало ее от главного – от служения Аллаху. Мысленно Асет представляла себя гурией, у которой на груди написано имя Аллаха, как клеймо на боку у коровы. Она не хотела, чтобы рядом с именем Аллаха стояло еще чье-то имя. Она боялась, что Аллах рассердится на нее за это.

Каждый вечер Асет думала об этом и не могла для себя решить – рассердится Аллах или, наоборот, одобрит ее выбор. Ведь Аллах милостив, а Сулейман – его воин. Можно было посоветоваться с тетей Хавой, но Асет не хотела посвящать ее в это. Подсознательно Асет понимала, что светлое, нежное чувство, поселившееся в самой глубине ее сердца, может превратиться в нечто грязное и постыдное, если его вытащить на всеобщее обозрение.»

Наконец она решилась. Встретившись в очередной раз с Сулейманом у ручья, она достала из кармана блокнотик и протянула ему:

– Возьми это.

Сулейман взял блокнотик, посмотрел на обложку, разрисованную цветами, и улыбнулся:

– Что это?

– Это моя душа, – сказала Асет.

– Такая маленькая?

Асет кивнула:

– Да. Ей не нужно быть большой. Это как счеты и компьютер, которым пользуются кяфиры. Счеты большие и умеют только считать. А компьютер маленький, но может писать, рисовать и делать кино. Этот блокнот – кино про мою душу.

– Интересно. – Сулейман задумчиво посмотрел на блокнот. Затем перевел взгляд на Асет: – Я могу его открыть?

– Конечно, – сказала Асет. – Для этого я тебе его и дала.

– Если хочешь, я почитаю его у себя в палатке, – сказал Сулейман.

Асет решительно покачала головой:

– Нет. Читай сейчас.

– Как скажешь. – Сулейман раскрыл блокнот. Его черные брови удивленно взлетели вверх. – Это стихи? – тихо спросил он.

– Да, – кивнула Асет. – Читай, я не буду тебе мешать.

Пока Сулейман читал, Асет молча стояла рядом и с замиранием сердца следила за его лицом, стараясь угадать, о чем он сейчас думает. Лицо Сулеймана было серьезным и сосредоточенным. Он перевернул страничку… Через минуту еще одну… И еще… Потом закрыл блокнот и посмотрел на Асет.

– Я хочу взять это в палатку, – сказал он. – Ты мне разрешишь?

Асет нахмурилась:

– Зачем? Читай здесь.

Сулейман тихо покачал головой:

– Нет, Асет. Это слишком серьезные слова, чтобы читать их на ходу.

– Тогда возьми их с собой, – согласилась Асет.

Она опустила глаза и не знала, что говорить дальше. Ей вдруг стало ужасно неловко. Какая же она дура, что открыла душу этому чужому мужчине. Теперь он покажет стихи кому-нибудь из бойцов, и они вместе будут смеяться над чувствами бедной Асет. И на что она только рассчитывала?

– Я пойду, – сказал Асет.

Она повернулась, чтобы уйти, но Сулейман взял ее за руку.

– Подожди, – сказал он.

Асет остановилась. Сулейман отпустил запястье Асет, затем нежно взял ее ладонями за плечи и осторожно повернул к себе.

– Ты очень милая девушка, Асет, – тихо сказал он. – И стихи твои очень трогательные. Я просто счастлив, что ты мне их показала.

Асет подняла голову и робко заглянула Сулейману в глаза:

– Правда?

Сулейман кивнул:

– Да. – Он вдруг привлек Асет к себе и нежно прикоснулся губами к ее высокому лбу. – Ты самая лучшая, – прошептал он.

Асет хотела вырваться, но не смогла – она была слишком взволнована и смущена. «Ты не должна этого делать, – сказал Асет ее внутренний голос. – Слышишь, не должна! Это плохо, это грех!» Но голос этот был таким тихим, и звучал он так неуверенно, что Асет перестала с собой бороться.

– Ты самая лучшая, – с нежной улыбкой повторил Сулейман, глядя в широко раскрытые глаза Асет.

– Нет. Это ты самый лучший, – прошептала Асет и, закрыв глаза, подставила ему свои губы.

После занятий по рукопашному бою Бариев вызвал Сулеймана к себе в палатку. Он сидел за столом и пил чай. Завидев Сулеймана, Бариев указал ему рукой на стул:

– Садись, Сулейман, есть разговор.

Сулейман сел. Бариев отхлебнул чаю, поставил чашку, прищурил черные глазки и спросил:

– Как успехи, Сулейман?

Сулейман пожал плечами:

– Нормально. Учусь.

– Да, – кивнул Бариев, – мне рассказывали, что ты хороший ученик. Ты хорошо научился драться ножом, но стреляешь пока не очень.

– Мне надоело стрелять по мишеням. Если бы передо мной стоял кяфир, я бы не промахнулся.

Глазки Бариева лукаво блеснули.

– Верю, Сулейман, верю. Ты здесь уже больше двух недель и за это время многому научился. Ты можешь сам сделать бомбу, заложить ее и взорвать, когда кяфиры будут близко.

– Только самую простую, – сказал Сулейман.

– Простую, говоришь? – Бариев улыбнулся. – Ничего, Сулейман. Иногда самые простые бомбы приносят больше пользы, чем самые сложные. Главное ведь не то, что внутри бомбы, а то, что у тебя тут. – Бариев поднял руку и постучал себе по лбу согнутым пальцем. – А в этом у тебя недостатка нет. Я думаю, из тебя получится хороший боец.

– На все воля Аллаха, – смиренно сказал Сулейман.

– Ты прав, на все воля Аллаха, – эхом отозвался Бариев. Его невысокий, смуглый лоб прорезали три глубокие морщины. – Это все хорошо, Сулейман, но я не об этом хотел с тобой поговорить.

– А о чем?

Лицо Бариева помрачнело.

– Ты каждое утро ходишь к ручью, чтобы говорить с Асет, – с холодком в голосе произнес он.

– Это так, – признался Сулейман. – Она помогает мне изучать Коран.

Бариев холодно усмехнулся:

– Да, Асет умная девочка. И Коран она знает лучше иного муллы. Но послушай меня, Сулейман, ты взрослый мужчина и понимаешь, к чему могут привести эти встречи. Асет девочка впечатлительная. Она пишет стихи, и у нее хорошая фантазия. Вот я и боюсь, как бы она себе чего-нибудь не нафантазировала про тебя.

Сулейман пожал плечами:

– Не понимаю, чего ты боишься, Султан. Мы просто разговариваем.

– Чего я боюсь? – В глазах Бариева замерцал недобрый огонек. – Понимаешь, Сулейман, – медленно сказал он, – фантазия – вещь хорошая. Но она хороша в мирной жизни, а на войне она вещь плохая. Она мешает выполнять приказы.

– А, вот ты о чем, – догадался Сулейман. – Боишься, что Асет затоскует по мирной жизни и не захочет умирать ради Аллаха?

Бариев усмехнулся плотно сжатыми губами. На его щетинистых скулах заиграли желваки.

– Ты правильно меня понял, Сулейман. Ты вообще умный парень, но ведешь себя как последний дурак. Ты что же думаешь, я не вижу, что происходит? Ты смущаешь ее ум. До твоего приезда она готова была идти туда, куда ее пошлют, и сделать то, что ей прикажут. В ее глазах не было сомнения. А теперь ее глаза замутнены мыслью. Она уже не хочет умирать, Сулейман. Еще немного – и она откажется от рая и забудет о погибшем брате, которого должна спасти. Хава недовольна. Она говорит, что ты можешь испортить все, на что она потратила долгие месяцы.

– Ты слишком высокого мнения о моих способностях, Султан, – шутливо ответил Сулейман. – Мне просто приятно с ней поболтать, вот и все.

Бариев, сверля Сулеймана своими черными, жестокими глазами, медленно покачал головой:

– Не то ты говоришь, Сулейман. Ой не то. Ну да ладно, не буду больше с тобой спорить. Ты мой боец, поэтому я запрещаю тебе встречаться с девчонкой и говорить с ней. С сегодняшнего дня вы с ней будете ходить разными тропами. – Взгляд Бариева стал жестким и неприветливым. – Ты меня понял, Сулейман?

– Да, Султан, я понял тебя.

– Тогда иди и не забывай о моих словах.

Сулейман повернулся, чтобы идти, но Бариев окликнул его:

– Подожди.

Сулейман остановился и оглянулся:

– Что, Султан?

– Ты хотел убивать кяфиров. Скоро ты сможешь это сделать.

– Как? – не понял Сулейман. – Где?

– В Москве. Через несколько дней ты поедешь туда и сделаешь то, что должен. А сейчас иди и не задавай лишних вопросов. И будь хорошим учеником, если хочешь, чтобы Аллах отблагодарил тебя.

11

В этот вечерний час в ресторане «Китайская кухня» было людно. Компании китайцев заняли большие круглые столы в центре зала и поедали белоснежный рис с одними только им известными специями. Они смеялись и шумно обсуждали прошедший день (большинство китайцев держали палатки на местном вещевом рынке). Русских тоже было достаточно. За маленькими столиками в тени бумажных светильников сидели парочки, запивая сливовым вином свинину с ананасами, бамбук, жареного угря и прочие экзотические блюда с неуловимыми на русский слух названиями.

Войдя в зал, Чача оглядел зал в поисках Алмаза Рафиковича. Тот сидел за своим обычным угловым столиком и пил китайское пиво, лениво поглядывая по сторонам. Вид у него при этом был настороженно-расслабленный, как у дремлющего кота, готового в любой момент сорваться с места, чтобы напасть на добычу или задать стрекача.

«Он и без Лобова опасный человек», – подумал Чача, вспомнив, как виртуозно Алмаз владеет ножом-балисонгом. Чача и сам умел пользоваться холодным оружием, но предпочитал огнестрельное – выстрел действовал вернее, чем удар ножом.

Чача приклеил к губам фальшивую улыбочку и направился к Алмазу Рафиковичу.

– Здравствуй, Алмаз, – поприветствовал он брата по оружию.

– А, Чача. – Нигматзянов прищурил и без того узкие глаза и крепко пожал лысому щеголю руку. – Присаживайся, я закажу тебе пива.

Чача сел за столик, посмотрел на бутылку с иероглифами и сказал:

– Спасибо, но что-то не хочется. Я уж лучше сока. – Он подозвал официантку и заказал яблочный сок с мякотью. Затем вновь повернулся к Нигматзянову: – Что-то случилось, Алмаз?

– Случилось, – ответил Алмаз Рафикович. – К нам поступил еще один заказ.

– Вот как? – Чача заметно приободрился. – От кого?

– Все от того же, – мрачно ответил Алмаз Рафикович.

– Значит, хорошие деньги платят, а?

– Платят-то платят. Да я чувствую себя шлюхой.

– Шлюха – это которая дает в подворотнях, – с усмешечкой заметил Чача. – А за бабки, которые нам платят, мы можем называть себя честными давалками.

Алмаз Рафикович неприязненно поморщился:

– Опять несешь всякую чушь. И чему тебя только в университете учили?

– Уже не помню, – ответил Чача. – Давно это было, не в этой жизни.

– Что верно, то верно, – грустно кивнул Алмаз Рафикович. – В этой жизни ты умеешь только глотки резать и шуточки пошлые отпускать.

– Шуточки мои никому не мешают, а перерезанные глотки зачтутся мне на том свете.

– Они тебе и на этом неплохую прибыль приносят.

Подошла официантка и поставила перед Чачей узкий стакан с яблочным соком.

– Приятного аппетита! – вежливо пожелала она.

– Спасибо, золотце, – улыбнулся в ответ Чача.

Он проводил официантку жадным взглядом, затем покачал головой и поцокал языком:

– Хороша девочка!

Алмаз Рафикович достал сигареты и закурил. Посмотрел на Чачу сквозь облако дыма и сказал:

– На этот раз он платит всего пятьсот. Но обещал убрать Муслиева.

Нигматзянов внимательно посмотрел на коллегу, стараясь понять, какую реакцию вызвало у того сообщение. Однако лицо Чачи, как всегда, было абсолютно невозмутимо. Алмаз Рафикович терпеть не мог эту способность Чачи – оставаться невозмутимым в любой ситуации; однажды во время игры в покер эта Чачина способность стоила Алмазу Рафиковичу пяти тысяч кусков.

– Давно пора, – с легкой усмешкой отозвался Чача. – Честно тебе скажу, Алмаз, пока Хамзат в камере, я живу, как на вулкане. А ну как они его расколют и он выложит им про нас? Что тогда будем делать? В горы уходить? Не-ет. – Чача покачал головой. – В горы я не согласен. Хватит, налазался. Я городской житель. Да тут от меня и пользы побольше, чем в горах.

Алмаз Рафикович постукал сигаретой о край пепельницы, чуть склонил голову и весело посмотрел на Чачу.

– Интересный ты человек, Чача. Вроде за идею воюешь, а своего никогда не упустишь. Так как ты говоришь, Лобов должен говорить, а не ты. Это ему на нашу веру плевать, он этого и не скрывает. Может, тебе тоже на нее плевать?

Глаза Чачи сузились.

– Ты, Алмаз, говори, да не заговаривайся. Это я тебя в организацию привел. Это благодаря мне у тебя дорогие костюмы, уютная квартира и хорошая машина. Это благодаря мне у тебя на счетах…

– Ну хватит! – резко оборвал его Нигматзянов. – Я на тебя не наезжаю, но и ты за базаром следи. Не по душе мне эти твои «дела», как бы хорошо они ни оплачивались. Мы воины ислама, а ведем себя как простые наемники. Этот заказ мы, так и быть, выполним, но на этом остановимся. Понял меня?

Чача сидел, угрюмо уставившись в стол, и нервно сжимал и разжимал пальцы правой руки.

– Это твое мнение, Алмаз, – мрачно сказал Чача. Он поднял голову и покосился на Нигматзянова. – Сейчас я промолчу, но в следующий раз мы к этому вернемся.

– Согласен, – кивнул Алмаз Рафикович. – Ну а поскольку мы пришли к консенсусу, давай обсудим детали. Володя Большое Гнездо хочет, чтобы теракт устроила шахидка.

– Так в чем же дело? – поднял брови Чача. – Хочет шахидку – получит шахидку. Чего-чего, а этого добра у нас хватает.

Алмаз Рафикович скрипнул зубами, но промолчал.

– Ты уже связывался с Бариевым? – спросил Чача.

– Я звонил Мусе. Завтра Бариев выйдет на связь, тогда и переговорим.

Алмаз Рафикович отхлебнул пива и поморщился:

– Теплое. А твой сок совсем потемнел. Пей, пока не стал черным.

Чача задумчиво посмотрел на свой стакан и тихо сказал:

– Султан потребует свою обычную долю.

– Потребует – заплатим, – пожал плечами Алмаз Рафикович.

Некоторое время они сидели молча. Затем Чача вздохнул и встал из-за стола.

– Мне пора, – сказал он. – Как только переговоришь с Бариевым, введи меня в курс дела, хорошо?

Нигматзянов молча кивнул.

– Да, и еще… – Чача рассеянно почесал пальцем переносицу. – Дело, на которое мы собирались пойти с Сулейманом, остается в силе?

– Конечно. Придется перенести его на более поздний срок, но ничего страшного. У парня будет больше времени на подготовку.

– Что ж, тогда ладно. Кстати, как он там?

– Нормально. Учится. Султан говорит, что из него получится хороший боец.

– Хороший боец? – Чача усмехнулся. – Поглядим, какой он боец. Если он меня подведет, я его сам порешу. Ладно, пока. Не забудь рассказать мне о разговоре с Султаном.

Чача пожал Нигматзянову руку и пошел к выходу.

12

День спустя Бариев окликнул Асет, когда она шла с другими девушками с занятия.

– Эй, Асет, подойди-ка сюда! Мне нужно с тобой поговорить.

Асет послушно отделилась от группы девушек и подошла к Бариеву. Он взглянул на нее, лукаво прищурясь.

– А ты совсем уже взрослая, Асет. Надо же, как летит время. В твоем возрасте девушки вообще быстро взрослеют. А тем более здесь, в лагере. Да и пережила ты много.

Асет робко улыбнулась. Она не знала, что отвечать.

– О брате-то вспоминаешь? – спросил Бариев.

– Да, – тихо сказала Асет.

– И что ты о нем думаешь?

Асет нервным движением поправила черный платок, взглянула Бариеву прямо в глаза и сказала:

– Султан, зачем ты спрашиваешь? Ты ведь знаешь, что я о нем думаю.

– Раньше знал, – сказал Бариев. – Но мы с тобой давно не беседовали об этом. Раньше ты сама приходила ко мне в палатку поговорить, а теперь мы с тобой не разговариваем по нескольку дней. Что случилось, Асет? Ты по-прежнему хочешь помочь Магомету попасть в рай?

Взгляд Асет выразил удивление.

– А разве может быть иначе? – спросила она.

Бариев пожал плечами:

– Не знаю, Асет. Это ты мне скажи.

Асет нахмурила ровные черные бровки и сказала, пытаясь говорить твердо и четко:

– Да, Султан, я по-прежнему хочу помочь моему бедному брату попасть в рай. И помогу, если ты дашь мне шанс это сделать.

– Шанс будет, – сказал Бариев. – И очень скоро.

Асет недоверчиво посмотрела на Бариева:

– Ты правду говоришь, Султан?

– Конечно. А разве я когда-нибудь тебя обманывал, Асет?

Глаза Асет широко распахнулись. Она машинально подняла руки к груди.

– Когда? – спросила Асет дрогнувшим голосом.

– Через пару дней, – ответил Бариев, внимательно разглядывая ее лицо. – Что-то ты не очень обрадовалась, а, девочка?

– Что ты, Султан! Я рада! Я очень рада!

– Это хорошо. – Бариев усмехнулся, блеснув полоской белоснежных зубов. – Я знал, что ты так скажешь. Еще два месяца назад ты просила, чтобы я послал тебя на дело. Но тогда тебе рано было идти. Ты ничего Не умела, Асет, в тебе были только жажда мести и желание помочь брату-грешнику. Теперь ты умеешь много.

Лицо Асет осунулось и побледнело.

– Да, Султан, – спокойно сказала она, – с тех пор многое изменилось. Я уже не такая, как прежде.

Бариев поднял руку и нежно, по-отцовски погладил Асет по голове.

– Скоро ты увидишь Аллаха, – тихо сказал он. – Мне немного жаль, что ты попадешь туда раньше меня, но, видно, такова уж моя судьба. У меня здесь еще много дел, Асет.

Асет напряженно улыбнулась:

– Ничего, Султан. Когда-нибудь мы там встретимся. Мы и мой брат Магомет. Нам будет о чем поговорить, правда?

– Правда, Асет. – Он вновь погладил ее по голове. – Як тебе очень сильно привязался, девочка моя. Мне не хочется тебя отпускать, но ты должна исполнить свой долг. Как твои стихи? Ты все еще их пишешь?

Асет кивнула:

– Да.

– Почитай мне что-нибудь.

Асет замялась:

– Я не знаю, что тебе прочесть, Султан.

– Не знаешь? – Бариев прищурился. – А ты достань свою тетрадку, и мы вместе посмотрим.

Асет опустила взгляд.

– Я не могу, Султан, – тихо проговорила она. – Я ее потеряла.

– Потеряла! – воскликнул Султан. Он сделал грустное лицо и сокрушенно покачал головой. – Ай, какая беда! Ты потеряла все свои стихи. Ты, наверно, сильно расстроилась, Асет?

– Да, Султан. Но ничего страшного. Я помню все наизусть.

– Вот как? – Бариев провел ладонью по бороде. – Это хорошо, Асет. Хорошо, что ты помнишь. Тогда прочитай мне что-нибудь по памяти. Мне очень нравится, как ты рассказываешь стихи.

– Хорошо, Султан… – Асет задумчиво наморщила лоб, пытаясь вспомнить подходящие случаю стихи, но от пережитого волнения ничего не могла вспомнить. Тогда она стала читать первое пришедшее ей в голову стихотворение:

 
Звезда зловещая! Во мраке
Печальных лет моей страны
Ты в небесах чертила знаки
Страданья, крови и войны.
Когда над крышами селений
Ты открывала сонный глаз,
Какая боль предположений
Всегда охватывала нас!
 
 
И был он в руку – сон зловещий:
Война с ружьем наперевес
В селеньях жгла дома и вещи
И угоняла семьи в лес.
Был бой и гром, и дождь и слякоть,
Печаль скитаний и разлук.
И уставало сердце плакать
От нестерпимых этих мук.
 
 
Но знаю я, что есть на свете
Планета малая одна,
Где из столетия в столетье
Живут иные племена.
И там есть муки и печали,
И там есть пища для страстей,
Но люди там не потеряли
Души естественной своей.
Там золотые волны света
Плывут сквозь мрак небытия,
И эта малая планета —
Земля злосчастная моя.
 

Асет замолчала. Бариев стоял как вкопанный, глядя куда-то мимо Асет. Наконец он пошевелился.

– Вот шайтан… – тихо проговорил Бариев и вытер мокрые глаза ладонью. – Какие красивые слова. «И там есть муки и печали. И там есть пища для страстей. Но люди там не потеряли души естественной своей». Это ты сама написала?

– Нет, не я. Это русский поэт Заболоцкий.

Бариев расчувствованно шмыгнул носом и покачал головой:

– Вот это слова. Скажи, как людям приходят в голову такие красивые слова?

Асет пожала плечами:

– Я не знаю.

– А я знаю, – сказал Бариев. – Это Аллах посылает им эти слова. – Он еще раз вытер глаза и нахмурился. – Ладно, Асет. Иди к тете Хаве, она тоже хочет с тобой поговорить. И будь готова к отъезду. Скоро ты тоже окажешься на той планете и увидишь золотые волны света. И брат твой там будет. Я не мулла, но твердо тебе это обещаю.