Текст книги "Оборотень"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 30 страниц)

15 ИЮНЯ

7.00

Когда утром зазвонил телефон, Турецкий еще спал. Он вскочил с постели, продолжая спать на ходу, однако, когда услышал в трубке знакомый голос Меркулова, сон как рукой сняло.

– Саша, надо ехать в Феодосию. Сначала мы хотели послать Олега Золотарева, но я решил, что поедешь ты.

– А это нужно? – спросил Турецкий. – Я тут как раз начал новую линию разрабатывать.

– Нужно – не нужно, а сейчас за тобой пришлют машину, – усталым голосом сказал Меркулов. – Через двадцать минут будь готов, как юный пионер.

Положив трубку, Турецкий заметался по квартире в поисках необходимых вещей. Встала Ирина. Услышав о срочной командировке в Крым, она даже слегка обиделась:

– Ты что, заранее предупредить не мог? Я бы все приготовила. – Она помолчала. – А может быть, и вместе бы съездили… Я так давно не была в Крыму…

– Да это как-то мгновенно решилось, – бормотал Турецкий, спешно складывая в сумку чистые носки. – Пять минут назад Меркулов позвонил – и на тебе. Мне эта поездка – как кость в горле. И что, ты думаешь, я буду там у моря сидеть? Я же буду свидетелей допрашивать, да мало ли что. Буду крутиться как белка в колесе.

– Ладно, белка, а бутерброды тебе приготовить? – смирилась Ирина.

– Сделай там что-нибудь, что получится, – Турецкий сказал это рассеянно, потому что пытался вспомнить, где он в последний раз видел свои плавки.

Так и не вспомнив, он решил окончательно забыть о них: вряд ли судьба подарит ему час для морского купания.

– Вот тебе с сыром и с котлетой, – сказала Ира, выглядывая из кухни с пакетом в руках. – Больше ничего нет. Надо было заранее предупреждать.

– Я же говорю, заранее не мог…

Турецкий бросился к окну и увидел, как к его подъезду плавно подкатила черная «Волга».

– Это за мной!

Он сунул пакет с бутербродами в сумку, на ходу поцеловал Ирину и выскочил на лестницу.

– Ни пуха! – услышал он за спиной.

7.40

Из Москвы в Феодосию можно ехать прямым поездом, а можно лететь самолетом до Симферополя и оттуда по крымским дорогам четыре часа трястись на автобусе или три на автомобиле. Турецкий представил пробки, которые были этим летом на подмосковных шоссе, ведущих к аэропортам (сам он уже несколько раз застревал в таких пробках на час и больше), хаос и неразбериху во «Внукове», когда без объяснений снимают один рейс за другим, и уже колебался, не выбрать ли поезд… Но с другой стороны, тридцать шесть часов пути… Безумие какое-то.

Все решилось проще. Когда Турецкий вбежал в кабинет Меркулова, удивляясь про себя, неужели его шеф так и ночует на работе, Константин Дмитриевич с кем-то говорил по телефону.

– Да, через сорок минут будет. Прекрасно. Он повесил трубку и посмотрел на Турецкого:

– Договорился с военными. Через пятьдесят минут в Керчь вылетает транспортный самолет. Тебя берут. Ну что ж, с Богом. Будет нечего делать, хоть выспишься. Сколько лет на юге не отдыхал?

– Да уж не помню, – ответил Александр Борисович, помолчал и вдруг сказал: – Константин Дмитриевич, может, все-таки кого-то другого пошлете… Я тут как раз начал разрабатывать одну версию… Помните, я вам говорил – надо найти осведомителя КГБ по кличке Козочка. Скорее всего, студентка Рижского университета, училась в начале восьмидесятых.

– И что эта Козочка? – спросил Меркулов. – Почему она тебя заинтересовала?

– Да как бы ничего, – объяснил Турецкий, – но она интересовала Ветлугину. Помните, Алена летала в Ульяновск? Так вот, она пыталась проникнуть там в гэбэшные архивы, чтобы узнать имя этой Козочки. При этом за Аленой следили. Слежку проводило агентство нашего Грязнова, поэтому нам стало о нем известно.

– Заказывал слежку наш знакомый Голуб, – кивнул головой Меркулов. – Я в курсе. Так ты что же, думаешь, за Аленой начали следить потому, что она интересовалась Козочкой?

– Нет, – покачал головой Турецкий. – Следили, скорее всего, из-за приватизации. Не удивлюсь, если окажется, что за Голубом стоит Асиновский.

– И тогда окажется, что Асиновский и к рыбоконсервному заводу в Кандалакше имеет отношение?

– Насчет этого не знаю, – развел руками Турецкий. – Голуб мог работать на разных людей. Этакое «профессиональное подставное лицо». Тем более паспорт у него, надо полагать, поддельный, и, возможно, этих паспортов у него не один. Следили из-за приватизации, я уверен. И все-таки линию Козочки мне хотелось бы тоже прощупать.

– Ну вот вернешься – и проверишь.

– Да я уже дал своим орлам задание.

– Вот и отлично.

– А у вас никаких новостей нет?

– Ничего, – ответил Меркулов, и Турецкому показалось, что его любимый шеф стареет буквально на глазах, – никаких, новостей, серьезно меняющих ход расследования, не поступало. Зато поступил еще один запрос из президентских структур. Они требуют немедленного отчета обо всех следственных мероприятиях по делу об убийстве Ветлугиной. На этот раз требование пришло из аналитического центра.

– Делать нечего, – мрачно сказал Турецкий.

– Они там как с цепи сорвались. – Меркулов сокрушенно вздыхал. – Вчера днем им уже послали спецдонесение. И позавчера – три. У них там пооткрывалась за эти годы уйма отделов, центров и канцелярий, как в прежнем Цека, куда-то ведь надо своих детей пристраивать. И как прежде, в соседнем кабинете не знают, чем занимаются рядом. Зато теперь им будет легко работать, у них есть мишень – мы. Такая возможность имитировать деятельность! Один этот Аристов чего стоит! Тут прямо громы и молнии метал на мою голову. Если бы мы сейчас поймали кого угодно и представили ему – вот убийца, он был бы доволен. Ладно, хватит об этом, – остановил сам себя Меркулов. – Ты, Саша, сам знаешь, как поступать. Эта твоя поездка – тоже, скорей всего, демонстрация кипучей следственной деятельности, чтобы там учли, что мы отрабатываем все возникающие версии. Главное – ее дом. Если строение в самом деле богатое, оно могло послужить причиной. Сейчас такие сюжеты стали обычными. Если почувствуешь, что и в самом деле пахнет жареным, не увлекайся, глубоко в одиночку не ныряй, сразу пришлем подмогу. – Он критически взглянул на легкую сумку Турецкого, в которой кроме Ириных бутербродов лежала пара футболок, трусов и носков да зубная паста со щеткой. – Легкомысленным ты курортником будешь выглядеть на фоне нынешних купцов!

13.00. Феодосия

Турецкий никогда бы не подумал, что сможет так быстро добраться до Феодосии. Помогли военные. Узнав, что следователь по особо важным делам занимается расследованием убийства Алены, они сами предложили довезти его из Керчи до родного города Ветлугиной на военном «газике», в результате чего Александр Борисович выиграл еще часа два.

Он оказался в Феодосии в самый разгар жаркого июньского дня. Центральные улицы, застроенные белыми двух – и трехэтажными домами с изящными чугунными балкончиками, были залиты солнцем. И хотя моря не было видно, его присутствие все время ощущалось – что-то такое было в воздухе, что хотелось забыть обо всем, броситься в сине-зеленую волну и уплыть к горизонту.

Турецкий вспомнил, что, когда ребенком он выезжал с матерью и отчимом на море, мама всегда очень волновалась, когда он заплывал слишком далеко, и все говорила:

– Ну, Турецкий, я уж боялась, что ты в Турцию уплывешь.

И Турция почему-то казалась сказочной страной, полной чудес, уплыть в которую очень даже хотелось. Недаром же у него такая фамилия.

Но сейчас было не до моря и не до Турции. Наскоро перекует в обнаружившемся на углу кафе с романтичным названием «Ассоль», Турецкий еще раз обдумал план действий. Собственно, план этот был самым примитивным: отправиться туда, где провела детство и юность всероссийская Аленушка.

Феодосия, как и многие южные города бывшей державы, состояла из нескольких типов застроек. За пределами исторического центра – кварталов, сплошь состоящих из старых, довоенных и дореволюционных домов, шли многоэтажки, в основном трех-пяти-девятиэтажные дома. Затем тянулись кварталы частных домов с палисадниками. Некоторые из них совсем обветшали, особенно за последнее десятилетие, другие, наоборот, становились как бы зеркалом благополучия и процветания своих хозяев.

Пройдя мимо группки женщин, усиленно предлагающих комнаты, Турецкий направился к автобусной остановке. Он с радостью отметил, что все вокруг по-прежнему говорят по-русски, несмотря на строжайшие указы относительно «державной мовы», поступающие из Киева. И тут его внимание привлекла небольшая группка столпившихся около наперсточника.

Прежде наперсточников он встречал лишь в Ташкенте, у входа на Алайский базар. Причем наперсточники того времени и места вели, как ему казалось, настоящую честную игру – играли сами по себе, на свой страх и риск. Нынешние же лихие ловчилы, расселившиеся по всем городам России, играли только на раздевание клиента.

Оглядев компанию, Турецкий мгновенно понял распределение ролей.

Сам наперсточник, парнишка лет двадцати – двадцати двух, сидел на низкой деревянной скамеечке. Перед ним на куске картона, постеленном прямо на пыльную землю, был весь его несложный арсенал – три металлических стаканчика и маленький шарик.

Наперсточник играл на украинские купоны, он вытаскивал свои пятьсот тысяч и предлагал любому из зрителей угадать, под каким стаканчиком находится шарик. Со стороны игра казалась вполне честной. Наперсточник то выигрывал, то проигрывал. Сыпал прибаутками. К нему постоянно подходили зрители. Постояв минуту-две, отходили. На смену им приходили другие.

Вот парень с испитым, сизым, слегка опухшим лицом. На нем лишь майка и шорты. Каждый раз, когда не находится других желающих, он слегка мнется, но в последний момент решается и вытаскивает из кармана шорт очередные купюры. Чаще он выигрывает, но иногда, когда удача от него отворачивается, он раз за разом спускает все. Вот другой – юркий мужичок непонятного возраста. Сам он почти не играет, но зато шума от него больше, чем ото всех остальных вместе взятых, потому что он страстно переживает за каждого игрока и каждому старается помочь. Вот третий – борцовского вида малый. В белой сорочке с галстуком. Этот вступает в игру только тогда, когда подходит кто-нибудь свежий и явно колеблется: играть – не играть. Тут-то он и протягивает свои пятьдесят тысяч, а потом лениво показывает на стаканчик. Выигрыш он забирает так же лениво и спокойно кладет его в карман.

А вот и жертва. Она пока еще и не догадывается о своей судьбе, только останавливается: автобуса нет, время девать некуда. Игра тут же переходит с холостого темпа на рабочий. Веселее и энергичнее звучат реплики наперсточника. Парень с испитым лицом два раза подряд выигрывает, а потом один раз проигрывает, но зато выигрывает малый в белой сорочке, а юркий мужичок переживает за них так страстно, что ему позавидовал бы любой Станиславский. На жертве золотые серьги с маленькими бриллиантами и золотое кольцо. Сама она средних лет, невзрачная: скорее всего, из отдыхающих Местные-то знают, чем кончаются все эти игры.

Наперсточник медленно переставляет свои стаканчики, так что все видят, под которым из них находится шарик.

– Ну, кто угадает, – говорит он, – тому пятьсот тысяч купонов.

Жертва делает нерешительный жест рукой.

– Женщина, вы угадали, вот, держите пятьсот тысяч, – и он протягивает жертве купюру.

От протянутых денег отказаться трудно.

Если она отшатнется в испуге, замашет руками и вскрикнет: «Не нужны мне ваши деньги!», то игра с ней закончена, и она может считать, что спаслась.

Но она протягивает руку за купюрой. И в последний момент наперсточник спрашивает:

– А у вас-то деньги есть, женщина?

Если та ответит: «Нет у меня таких денег», то опять же она спасена. Но жертва, заподозренная в якобы нечестном поступке, гордо отвечает:

– Есть, конечно. Западня захлопывается.

– Покажите, женщина, – недоверчиво говорит наперсточник.

Остальные принимаются ей сочувствовать:

– Ну ты что, парень, совсем уже опупел, женщине не веришь?

Жертва гордо вытаскивает свои пятьдесят тысяч.

– Давайте их мне, – говорит наперсточник, по-прежнему держа свои деньги в открытой ладони. – Не бойтесь, женщина, это будет банк Сейчас вы их назад получите, и выигранные я вам отдам. Не бойтесь, никуда я не убегу, люди вон вокруг стоят.

После некоторой заминки жертва вручает ему свои деньги.

– Ну, теперь открывайте стаканчик, где шарик.

Все так страстно принимаются за нее переживать и пытаются помочь ей, что, когда она нагибается, чтобы показать на нужный стаканчик, у них как бы не выдерживают нервы.

– Этот, этот! – кричит один.

– Нет, вот этот! – яростно отпихивает его другой, а заодно невзначай отпихивает и женщину, а потом сам поднимает пустой стаканчик.

– Ну что ж вы, женщина, – огорчается наперсточник, – вот же был с шариком, а ваш мужчина пустой поднял. – Он прячет деньги в карман, удрученный ее проигрышем.

– Да она сейчас отыграется! Женщина, вы же отыграетесь! – переживают добровольные болельщики.

– Женщина, снимайте кольцо, сейчас миллион выиграете. Вы ногу ставьте на стаканчик, сразу его ногой прижимайте.

Женщина решается сыграть на миллион. Да и окружающие так за тебя переживают!

У ловкого наперсточника руки двигаются с огромной скоростью. Угадать, под каким стаканчиком шарик, почти невозможно.

Турецкий, едва взглянув на местную шайку, сразу понял распределение ролей. Автобус не подходил, и поэтому часть ожидающих невольно стала смотреть на игру.

– Да беги ты, милая, отсюда скорей. Ноги уноси! Они же – банда! – не выдержав, выкрикнула пожилая крепкая тетка из местных.

– Мамаша, не мешайте женщине отыграться! – ответил кто-то из «болельщиков».

«Опять!» – подумал Турецкий, кисло усмехнувшись про себя. Ему так не хотелось вмешиваться. На улице ежедневно происходят сотни и тысячи мелких преступлений. Тысячи мелких пакостников попадаются на пути именно тогда, когда он выполняет более серьезное задание. И вечно желание восстановить житейскую справедливость втягивает его в разные дурацкие ситуации.

Если бы автобус подошел в эту минуту, он бы, может быть, и уехал, хотя потом некоторое время и стыдил бы себя за то, что не выручил наивную жертву. Но автобуса не было, а женщина уже проиграла кольцо. И теперь вся компания подбивала ее поставить золотые сережки против всего, что она проиграла прежде.

После долгих колебаний жертва вынула из ушей сережки и протянула их наперсточнику.

– Ну дуреха! – сказала крепкая тетка.

Турецкий решительно шагнул к компании и в то же мгновение, когда выяснилось, что серьги проиграны тоже, четко, решительно приказал:

– А ну, хватит! Вернуть женщине все!

– Ты чего, мужик! – начал было тот, в белой сорочке.

– Я сказал – быстро все вернуть! – Он полез во внутренний карман за удостоверением следователя по особо важным делам Прокуратуры РФ, забыв на миг о том, что находится за границей, и здесь он в некотором смысле никто.

– Я же – медицинский работник, как вам не стыдно! – всхлипнула жертва за его спиной.

– Пошел ты, козел, отсюда! Следователь сраный, игру ломает! – выкрикнул тот, что в майке, с испитым лицом, также забывший о том, что держава уже распалась.

– Не мешай женщине отыграться! – галдели «болельщики», плотно окружая его и пытаясь отодвинуть от наперсточника.

Тут уж надо было не зевать. Еще мгновение, и разыгрался бы обычный сценарий: наперсточник бросился бы бежать, а вся компания кинулась бы за ним, якобы вдогонку.

Турецкий шагнул к наперсточнику, рванул его на себя и вывернул ему руку за спину. Тот, не удержавшись, тут же взвыл от дикой боли.

– Да он в самом деле мент, – сказал кто-то из «болельщиков» не то чтобы с испугом, но, по крайней мере, с раздумьем в голосе.

– Да что вы смотрите! – закричала тетка из местных. – Зовите милиционера, он тут ходил недавно.

– А что милиция? Милиция с них процент имеет. Их бить надо, всем народом, – вступились парни, недавно подошедшие к остановке.

– Верни женщине все, – негромко, но назидательно, словно учитель двоечнику, сказал Турецкий, поддергивая наперсточника.

Наперсточник решился и свободной болтающейся рукой выгреб из кармана кольцо, серьги, купюры и серебряный портсигар. Жертва, увидев свои вещи, заплакала в голос.

– Сухарь, зачем портсигар-то? Ты ж не у нее выиграл! «Болельщики» уже не скрывали своего знакомства с наперсточником.

– Возьмите, женщина. Ведь вы же сами проиграли, а теперь плачете! – сказал тот, который помогал ей изо всех сил.

Жертва, еще не веря в свое счастье, несмело протянула руку за своими драгоценностями и, не надевая их, спрятала в сумочку.

Турецкий отпустил руку наперсточника и, дав ему легкого пинка, проговорил:

– Чтоб я вас тут больше не видел.

А жертва, вцепившись Турецкому в руку, вдруг стала жалобно упрашивать:

– Проводите меня до дома, я вас очень прошу. Эти негодяи отнимут у меня все, я знаю.

– Ну вот, и дамочку подклеил, – пошутил кто-то из парней.

* * *

Недавняя жертва, а теперь уже вполне оправившаяся и сразу ставшая обаятельной Алла Петровна, оказалась и в самом деле медицинским работником – да к тому же из подмосковных Мытищ.

Так и не дождавшись автобуса, они отправились на Малую Караимскую пешком. Сначала женщина опасливо оглядывалась – не подстерегает ли их где шайка, но скоро осмелела.

– С утра ходила мужу звонить, по междугородному, а тут эти – пятьсот тысяч суют. Ну я и не удержалась. А вы действительно следователь? По какому делу, если не секрет, приехали?

– Не секрет, – ответил Турецкий. – По делу об убийстве Ветлугиной.

– Ой, да! – подмосковная докторша даже на секунду отстранилась от собеседника. – Она же училась у моей тетки, когда тут жила. Моя тетка только недавно вышла на пенсию, а так она литературу преподавала в школе. У нее даже сочинения Аленины сохранились. Мы их как раз на днях читали, даже всплакнули обе. Вот у нее можно и остановиться.

– У меня, в общем, должна быть гостиница, – начал было Турецкий.

– Да она с вас ни копейки не возьмет! Наоборот, как узнает, что вы из-за Алены приехали, за счастье посчитает вам о ней рассказать. Она же ею так гордилась, когда та еще совсем девочкой была. И Алена ей поздравительные открытки присылала – и в Новый год, и к Восьмому марта. И даже письма иногда. У тети все хранится, в отдельном ящике – от заслуженных учеников.

– Уговорили! – рассмеялся Турецкий, а сам подумал, что стоило ему уехать на автобусе, не вступившись за эту подмосковную врачиху, он бы об учительнице и не догадался. И где тут случай, а где закономерность – никто не разберется.

Малая Караимская улица в самом деле оказалась неподалеку от вокзала. Вся она, насколько видел глаз, состояла из невысоких домиков. Дома и ограды вокруг них были сложены из ракушечника, оштукатурены и когда-то побелены. При каждом домике небольшой сад с огородом, дворики увиты виноградом.

– Вот мы и пришли, – сказала Алла Петровна, доставая из сумочки ключ и открывая внутренний замок крепкой деревянной двери, вмурованной в каменную ограду. – И тетя моя как раз в саду. Тетя Тома! Я вам постояльца привела! – крикнула она звонко и весело.

Седая старушечка оторвалась от лейки и, неся на весу руки, перепачканные в земле, улыбаясь пошла к ним навстречу.

– Тетя Тома, это мой спаситель, следователь по особо важным делам из Москвы, Александр Борисович.

– Тамара Игоревна, – по-прежнему улыбаясь, представилась старушечка. – Извините, руки не подаю, в земле. Отчего же это тебя надо было спасать? – обратилась она к племяннице.

– От наперсточников. Они у меня чуть все не выманили – и кольцо, и серьги, и деньги. Если бы не Александр Борисович…

– И задал бы тебе твой Валера, если бы к нему вернулась без обручального кольца! Так вы у нас комнату хотите снять? – спросила тетя у Турецкого.

– Тетя, Александр Борисович приехал из-за Алены. Он расследует ее дело.

– Из-за Алены! – и старушка сразу переменилась в лице.

Без слов было понятно, как сильно потрясла ее гибель Ветлугиной.

– Вам что-нибудь известно? Убийцу поймали?

– Ищем, – Турецкий с тяжелым вздохом развел руками. – Затем и приехал.

– То есть убийцу пока вы не нашли, но предполагаете, что он может быть из Феодосии?

Старушечка, несмотря на свой вид божьего одуванчика, сохранила четкость учительского мышления.

– Версий несколько, и каждую нужно отработать.

– Пойдемте в дом, – и Тамара Игоревна повела его за собой.

Турецкий остановился в просторной комнате с крашеным полом на первом этаже, здесь приятно пахло солнцем и деревом.

– Сейчас будем пить чай, и я вам принесу Аленины сочинения, а также и письма.

Когда Александр Борисович, приведя себя в порядок, вышел минут через двадцать в гостиную на приглашение к чаю, первое, чему он изумился, было преображение Тамары Игоревны.

Из божьего одуванчика она превратилась в старенькую, но все же типичную школьную учительницу. В очках, в строгой светлой блузке, какие носили еще во времена юности Надежды Константиновны Крупской, в длинной черной юбке, она разливала по чашкам жиденький чай. На круглом столе, застеленном скатертью, вышитой болгарским крестом, стояла плошечка с сушками и миска побольше – со свежей «со слезой» красной черешней.

От всей этой картины на Александра Борисовича дохнуло старинными временами, о которых он и думать забыл.

Тем не менее учительница была не такой уж и простушкой.

– Вы меня, конечно, извините, Александр Борисович, но все же не могли бы вы показать свое удостоверение.

– Да, естественно, – Турецкий понимающе кивнул и достал документы.

Книжечка с надписью «Генеральная прокуратура Российской Федерации» произвела впечатление даже на нее.

– Хорошо, что столь высокие инстанции разбирают это дело, – сказала она. – Извините нашу бедность, к чаю у меня только сушки, но зато черешня из собственного сада.

Черешня и в самом деле была прекрасна.

– И с собой возьмете! – сказала Тамара Игоревна. – Возьмете, возьмете. У вас есть дети?

Турецкому пришлось признаться, что у него есть маленькая дочь. Так что вопрос с черешней был решен.

– Сочинения и письма известных учеников у меня всегда под рукой. – Тамара Игоревна показала на ящик старого буфета. – Мои ученики выпускают наш феодосийский литературный журнал «Окоем», в университете в Симферополе преподают, двое работают в Коктебеле в музее Волошина. Ну да не о них речь.

– Тетя Тома, ты сначала покажи фотографии, – вмешалась Алла Петровна.

Скоро перед Александром Борисовичем были разложены фотографии, и на каждой из них старую учительницу окружали школьники. Девочки были в белых передниках, мальчики тоже в форме…

Тут не выдержала даже Алла Петровна:

– Господи, времена-то какие были!

– А что времена? Не лучше наших. Вспомни, как ты мечтала вылезти из школьного платья! Аленин класс я взяла с шестого, вот они, – сказала она Турецкому. – Узнаете здесь Аленушку?

– Попробую, – браво откликнулся Турецкий, но, сколько ни переводил взгляд с одного девичьего лица на другое, пытаясь идентифицировать их с телевизионным образом, ни на каком остановиться не мог. Наконец он показал на девочку, совершенно на Алену непохожую.

– Да, это она, – подтвердила старая учительница. – Удивительно, что вы ее узнали. Лет до двенадцати это был абсолютно другой тип личности. Я и сама-то стала обращать на нее особенное внимание где-то лет с четырнадцати. Но уж как обратила…

– Тамара Игоревна, скажите, а не было ли у нее каких-то особенных врагов? – решил взять быка за рога Турецкий.

– Как же, враги всегда бывают. Но таких, каких вы имеете в виду, конечно, не было.

– А семья какая?

– Семья обыкновенная: отец – бывший инженер по бурению. Мать – бухгалтер.

– Ты говорила, у нее прадед работал садовником у Айвазовского.

– Верно. Прадед работал садовником у художника Айвазовского. Родители ее живы, да вы и сами до этого уже докопались. У них сейчас сложная ситуация. Их племянник, двоюродный брат Алены, тоже, кстати, мой ученик, требует, чтобы они переписали на него дом.

– Что он за человек? – насторожился Турецкий.

– Пьет. Когда в школе учился, все было нормально. А как вернулся из армии, стал спиваться. Ну ладно, просто бы выпивал, с вами, мужчинами, это случается. А то ведь все с какими-то дурными компаниями. А с домом – понятное дело: стоит на него переписать – он их сразу в богадельню, а сам дом продаст и тут же пропьет. Хотя уж лучше в богадельню, чем с его компаньонами один кров делить. – Алена была их единственная дочь?

– Как ее не стало, они вмиг одряхлели, а так держались молодцом. Она-то их все уговаривала в Москву перебираться или хотя бы в Подмосковье. Да тут ведь дом, хозяйство, жалко как-то бросить. А там – разве они видели бы ее больше? Разве что самую чуть. Я у нее однажды гостила два дня, посмотрела на ее режим дня – скажу вам, работа на износ. С утра до позднего вечера, и все на нервах. Про Левкины планы, своего двоюродного брата, она, скорее всего, и не догадывалась. Он, кстати, недавно в Москву ездил, или собирался съездить, чтобы Алена подписала отказную от наследства. Не знаю, что он ей такое собирался наговорить… Они же, алкоголики, реальность воспринимают неадекватно. Последний год он вообще нигде не работал, а теперь и вовсе – всю свою компанию поселил у Алены в доме.

«Его проверить прежде всего», – подумал Турецкий.

– Вы обещали показать сочинения и письма Алены. – Он решил отработать версию всесторонне.

– Да-да, увлеклась рассказом. Они у меня здесь, – немедленно откликнулась Тамара Игоревна.

И через несколько минут на круглом столе лежали листочки из школьных тетрадок со слегка выцветшими чернилами.

Как и на обратной стороне фотографий, на каждом листочке рукою Тамары Игоревны был написан год. И теперь она подавала их, так сказать, ретроспективно.

«Сочинение ученицы 6 «А» класса Ветлугиной Лены на тему: «О чем я больше всего мечтаю», – прочитал Турецкий на первом. – Больше всего я мечтаю о том, чтобы все люди были счастливы, жили долго и радовали друг друга. Когда я была маленькая, я часто болела и меня заставляли подолгу лежать в кровати. Я чувствовала себя очень одинокой, потому что ко мне никто не приходил, а родители были на работе. И поэтому я мечтаю, чтобы у каждого человека были добрые и веселые друзья, чтобы он никогда не чувствовал себя одиноким в жизни».

– Мне кажется, для шестиклассницы это нормально, – и Турецкий вопросительно посмотрел на Тамару Игоревну.

– Обычно. В этом возрасте девочки чаще хотят облагодетельствовать мир, а мальчиков заботят собственные интересы. Мысль о переустройстве мира к ним приходит позднее.

«Лучше бы и вовсе не приходила», – подумал Турецкий.

– Алена, как я вам уже сказала, стала проявляться как личность через год-полтора. Она писала такие сочинения, что мне порой становилось страшно: неужели в столь невзрослой девочке вмещается так много и скорби, и боли за человечество. Ее сочинениями у нас зачитывались многие педагоги, а в гороно даже несколько раз за них перепадало. Тогда, если помните, от молодых людей требовали жизнерадостности, поверхностного оптимизма, а у нее – такая глубокая вдумчивость в понимании людских характеров.

– Тетя ее возила в Симферополь в педагогический институт.

– Она училась в Симферополе? – удивился Турецкий. Насколько он помнил, всюду значилось, что Ветлугина закончила факультет журналистики МГУ.

– На первом курсе она училась в Симферополе. И если бы ее не сманил тот москвич, он тогда был уже известным журналистом, – верно, помните передачи по телевидению о заповедниках, об экологии, – она бы так педагогический и закончила.

– И осталась бы жива, – вставила подмосковная докторша.

– Я думаю, что у нее была бы другая жизнь, – подтвердила Тамара Игоревна, – хотя тоже незаурядная. Учительницей она была бы, конечно, необыкновенной.

– Кто же ее сманил в Москву? – спросил Турецкий, хотя сам-то уже догадывался кто.

– Как раз вспомнила его фамилию, – обрадовалась Тамара Игоревна. – Мальчевский. Да, Кирилл Мальчевский. Отчество, простите, не помню. Я его видела всего лишь раз. Мужчина видный, к тому же известный журналист, он и увлек девочку. Не знаю, как у них там развивались отношения дальше. Когда я у нее гостила, эта фамилия ни разу не звучала. Но вы, я надеюсь, проверили на всякий случай?

Турецкий вспомнил беседу с гражданкой Кандауровой и кивнул утвердительно:

– Кирилла Георгиевича Мальчевского мы уже проверили. Он здесь ни при чем.

Тамара Игоревна замолчала и неожиданно взглянула на Турецкого и сказала:

– У меня есть для вас еще кое-что.

Она ненадолго отлучилась в другую комнату и скоро вышла с большим заклеенным конвертом.

– Даже не знаю, как вам и сказать. Да и возможно ли, чтобы к этому прикасались посторонние руки. Здесь ее дневник.

Она надорвала конверт и вынула из него другой, чуть поменьше. На нем было написано: «Дневник Алены Ветлугиной. Доверяется Тамаре Игоревне Хорошевой на сохранение. Вскрыть только после моей смерти».

– Какое это время? – напрягся Турецкий.

– Тогда же. Я специально его вложила в другой конверт, потому что эта надпись меня пугала. И видите, она оказалась роковой. Я понятия не имею, что там написано. Девочка перед самым отъездом в Москву пришла ко мне и вручила.

– И с тех пор он так и лежал?

– Алена жила в общежитии и, видимо, не хотела, чтобы чьи-то любопытные пальцы листали ее дневник. Потом, после университета, возможно, уже выросла из него и забыла. Да, он так у меня и лежал. Не знаю, правильно ли я делаю, что даю его вам, – повторила она, – но, быть может, именно это и даст полезную информацию.

– Спасибо, Тамара Игоревна, – сердечно сказал Турецкий. – Я смогу сейчас его почитать в комнате?

– Да-да, для этого я вам его и дала.

Турецкий пошел в комнату, выделенную для него, сел за небольшой столик и быстро перелистал общую тетрадь в белой картонной обложке, исписанную крупным округлым почерком. Это был дневник влюбленной восемнадцатилетней девушки.

Какие только бумаги не приходилось ему читать! И все же при чтении этого дневника он испытывал некоторую неуютность, так же как по-прежнему испытывал дискомфорт, изучая труп, если этот труп был трупом обнаженной женщины.

«Весь вечер мы ходили вдоль моря, и Он читал мне стихи. Он читал их не переставая. Некоторые я узнавала, другие слышала в первый раз, но все они звучали в моей душе как близкая, любимая музыка. Он читал стихи, а я смотрела на него и любовалась им» – так начинался Аленин дневник, и поначалу в нем не было никаких чисел, месяцев, года.

Здесь же, к первой странице, была подклеена записка, написанная другим почерком, но четко, уверенно и как бы размашисто:

«Аленушка! Расставшись с Вами, я не мог уснуть и до рассвета смотрел на небо. Смотрел и думал о Вас. Думал о том, что Ваши глаза, как звезды, осветили мою душу, и теперь этот свет будет всегда со мною. Я благодарю Господа за то, что он дал мне счастье встретить Вас».