Текст книги "Оборотень"

Автор книги: Фридрих Незнанский

Турецкий приехал в «Пику» уже под самый конец дня. Катя собиралась домой – на столе стоял ее кожаный рюкзачок.

– Вы к Максиму? – спросила она, подняв на Турецкого тревожный взгляд. А когда Александр Борисович утвердительно кивнул, сказала: – Вы так его испугали в прошлый раз…

Турецкий только пожал плечами. Он бы хотел испугать этого пройдоху навсегда, да только этого не позволяла профессиональная этика.

Когда Турецкий открыл дверь кабинета, Максим стоял у окна и смотрел вниз на расстилающуюся перед ним Москву. Он не повернул головы на шум открывающейся двери, и, только когда Турецкий сказал: «Максим Евгеньевич, добрый вечер», обернулся на вошедшего. Его красивое лицо исказила гримаса какого-то сильного чувства, не то страха, не то злобы. Правда, через миг оно снова приняло свое обычное приветливое, хотя и чуть насмешливое выражение.

– Добрый вечер, господин следователь, – сказал он тоном героя из американского детектива. – С чем пожаловали?

– Да вот хочу спросить вас кое о чем, – в тон ему ответил Александр Борисович.

– Я уже рассказал все, что знаю, – развел руками Максим. – Но если есть еще вопросы, что ж, с удовольствием на них отвечу.

– Вам известно, зачем Ветлугина летала в Ульяновск?

– В Ульяновск? – недоуменно переспросил Максим, как будто слышал об этой поездке впервые.

– Да, – подтвердил Турецкий и нарочито удивился: – Разве вы не слышали об этом?

– Да, Алена что-то такое говорила, – томно ответил Максим. – Но вы знаете, я не очень следил за ее передвижениями. У меня столько работы в «Пике», что не до чужих дел. Конечно, мы были с ней друзья, но она работала на телевидении, я – в рекламе… Иногда наши интересы пересекались, я давал ей интервью, кстати, выручил ее…

«Скоро он скажет, что вообще был знаком с Ветлугиной только шапочно», – с отвращением подумал Турецкий.

– Но вы слышали, что она летала в Ульяновск?

– Да, что-то слышал.

– Вам известно, что она искала женщину по кличке Козочка?

– Женщину? По кличке Козочка? Понятия не имею! – в глазах Максима промелькнула усмешка, очень не понравившаяся Турецкому.

– Подумайте, – серьезно повторил он.

– Чего тут думать! – Максим, как показалось Александру Борисовичу, едва сдерживался, чтобы не расхохотаться ему в лицо. – Понятия не имею! О чем вы спрашиваете, гражданин следователь? О женщине по кличке Козочка. Это что, уголовница какая-то? На кой черт она Алене?

– Хорошо, – сухо оборвал его веселье Турецкий и спросил вовсе не то, что собирался: – Вы могли бы назвать имена тех на канале «3x3», кто за спиной Ветлугиной сотрудничал с Асиновским. – Он чуть не добавил «И оказался такой же продажной шкурой, как и ты».

– Ну, я не знаю… – снова замялся Максим, – я на телевидении так, сбоку припека… Ну были какие-то мелкие личности…

– Куценко? – подсказал Турецкий.

– Ну, да, кажется, Куценко, – кивнул Максим.

– Хорошо, и последний вопрос. Вы не думаете, что убийство Ветлугиной может быть как-то связано с партией Национальной гордости?

– А вот это может быть, – оживился Максим. – Они же просто фанатики. В этом лично я был уверен с самого начала.

– Но на допросе в ночь убийства вы сказали, что убеждены в том, что убийца – известный киллер, у которого Ветлугина накануне брала интервью?

– Да, я это говорил, – кивнул головой Максим. – И одно не противоречит другому. Националисты могли действовать руками этого Скунса. Наняли его. Это случается.

– Вы ведь присутствовали на записи интервью со Скунсом. – Турецкий утверждал, а не спрашивал.

– Да.

– И у вас сложилось мнение, что он сможет, если получит заказ, спокойно пойти и убить Ветлугину? Кажется ли это вам психологически достоверным?

– Конечно, – кивнул Максим, – отвратительная беспринципная личность. А возможно, и садист, которому нравится процесс убийства. Такие-то и идут в киллеры. По зову души, так сказать.

И он скорчил презрительную гримасу. «А ты куда подался по зову души, подонок?» – подумал Турецкий.

Больше он ни о чем не стал спрашивать Максима Сомова. Теперь он был уже совершенно уверен в том, что сказать правду этот «петюнчик» может только по ошибке. А еще подумалось: «Жаль, Снегирев не слышал своей отменной характеристики».

И все же поход в «Пику» был не окончательно бесполезным. Подтвердились подозрения Турецкого насчет Куценко. Хотя с другой стороны, это бесполезный факт – нельзя же человека отдавать под суд только за то, что он сволочь. Интереснее было другое – реакция Максима на Козочку. Она была какая-то странная. Но в чем состоит эта странность, сам Турецкий до конца не понимал.

Поздний вечер

Веселый аттракцион с некоторых пор поставлен в парке Горького. Всего за сто тысяч вас за ноги привязывают к резиновому канату и бросают с парашютной вышки – вниз головой. За пару метров от земли канат спружинивает. Бугор и его дружки не оставили своим вниманием это новое развлечение, и каждый из них, превозмогая дрожь в поджилках, по разу падал вниз, одновременно раздуваясь от сознания собственного беспримерного мужества.

Они шагали по безлюдному в этот поздний час Крымскому мосту, удаляясь от парка шеренгой, перегородив проезжую часть и вынуждая автомобили сворачивать на противоположную полосу. Они чувствовали себя молодыми хозяевами жизни, сильными, уверенными, зубастыми.

– Э! – сказал вдруг Бугор. – Это что там за педрила канает?

Навстречу, смешно и неуклюже шлепая кедами, двигался любитель бега трусцой. Он был в очках, с небольшой редкой бородкой и длинными волосами, перехваченными повязкой. Мешок с картошкой, из тех, что, стесняясь своей неумелости, предпочитают бегать в темные, глухие часы. На поясе у него болтался в матерчатом кармашке маленький то ли приемничек, то ли плейер. От кармашка вверх тянулся тонкий провод с наушниками.

При виде шумной джинсово-кожаной шеренги бегун сбавил шаг.

– Банзай! – в восторге завопил Глиста, который в иной жизни носил гордую фамилию Аристов.

– Инсульт-привет! – обрадовался Колесо. – Куда бежим? Может, лучше поплаваем?

Все косились на Бугра, и Бугор подтвердил:

– Отхерачим!

Бегуну перегородили дорогу. У этого примороженного не хватило ума даже по-быстрому сделать ноги. А может, просто не надеялся убежать, где уж ему. Он сдуру попытался прорваться, сунулся вдоль перил, но на пути возник Бугор, блеснуло под фонарем лезвие раскрытого пера, и бегун, испуганно всплеснув руками, остановился. Он был среднего роста, в бесформенном, мешковатом спортивном костюме отечественного производства. Сачками таких только ловить.

– Пропустите, пожалуйста, – залепетал он.

– А ты, значит, газет не читаешь? – сказал ему Изюм. – Мост теперь платный. Гони капусту!

Бегун съежился и начал беспомощно озираться.

– Можно и натурой, – захохотал Колесо. – Вертушка у тебя важная.

Бегун переминался с ноги на ногу, тыкался в разные стороны, пытаясь вырваться из кольца, но всюду наталкивался на хохочущие рожи и выставленные кулаки молодых парней, каждый из которых был, пожалуй, крупнее его самого. Кроме разве Глисты. Бугор держался чуть сзади. Он поигрывал кнопарем, то убирая, то выкидывая лезвие. Он знал, как действовало на пугливую жертву отточенное движение руки, приводящей в боевое положение нож. И пользовался моментом, чтобы попрактиковаться.

Колесо первым перешел от слов к делу. Шагнув вперед, он протянул руку к матерчатому чехольчику на поясе у бегуна. Тот шарахнулся, прикрывая ладонью имущество: он, дурак, надеялся его отстоять. Что ж, надеяться не вредно. Колесо, выругавшись, схватил пустоту, зато бегуна сзади пнули ногой. За Вампиром не заржавеет. Удар бросил недотепу вперед, он упал на колени и вскинул руки к лицу, пытаясь поймать свалившиеся очки.

На него налетели с разных сторон, улюлюкая и вопя, и…

* * *

Впоследствии милиции не удалось восстановить не то что подробностей – даже и основных событий сражения. Слишком бессвязные и отрывочные показания дали потерпевшие, вернее, те из них, кто был способен что-то сказать.

Первым заподозрил неладное Изюм. Он подскочил к бегуну, собираясь шарахнуть его в лицо кулаком, и кулак уже несся вперед, когда стоявший на коленях человек поднял голову и Изюм увидел его глаза.

В них не было страха.

Осмыслить это странное явление Изюм не успел. Его кулак отчего-то слегка изменил траекторию, словно сам собой влетев в неизвестно откуда взявшиеся тиски. Запястье вывернулось невероятно болезненным образом, Изюм с воем проскочил за спиной бегуна, уже не понимая ничего, кроме отчаянной боли в руке. В неуправляемом полете он сбил с ног кого-то из приятелей, услышал хруст собственного сустава, развернулся, как балерина, и плашмя грохнулся на спину. Удар затылком об асфальт начисто вышиб сознание. Позже, когда приедет «скорая помощь», ему поставят диагноз: тяжелое сотрясение мозга плюс со всякими смещениями и разрывами перелом правой руки.

Дружки Изюма сначала восприняли его неожиданную аварию как простую случайность. Оступился, споткнулся, с кем не бывает.

Так всегда кажется, когда работает мастер.

Дальше настал черед Колеса. Он вознамерился пнуть бегуна сзади в хребет, но тоже не успел: его нога почему-то проскочила вперед, и он полетел кувырком, обдирая ладони.

Когда слетел с катушек и не сразу вскочил квадратный здоровяк Колесо, умный Аристов, он же Глиста, сообразил: дело пахнет керосином. Не зря все же Аристов-старший заседал в правительственной комиссии, кое-какие мозги в семействе водились. Глиста начал пятиться, одинаково боясь и стремного (как выяснилось) бегуна, и Бугра, по-прежнему наблюдавшего со стороны. Он не успел притвориться, будто берет разбег для лихого наскока. Бегун вдруг взвился с асфальта, и его нога, как копье, вошла Аристову в живот. Когда-то он видел в замедленной съемке, как бьет по мячу тренированный футболист. Его еще поразило, что бутса бразильского форварда наполовину вдвинулась в белый шар, надутый до каменного состояния. И вот теперь нечто похожее произошло с его собственным телом. Вначале ему только показалось, будто кишкам внезапно перестало хватать места внутри и они разом хлынули кверху, стремясь выскочить через рот. Потом мир перестал существовать. Когда Глисту привезут в больницу, его случай не то чтобы обогатит медицину, но в списке повреждений разрыв мочевого пузыря займет даже не самое почетное место.

Бугор великой сообразительностью не блистал никогда. Тем не менее до него вдруг дошло, что его личная кодла терпела полный разгром, причем разгром этот был сокрушительным и жестоким. Бесхребетник, которого они думали играючи обобрать, – этот тип одного за другим калечил здоровенных парней. Кусок свинцового шланга, которым попытался огреть его Колесо, вышиб своему прежнему хозяину передние зубы и, угодив концом в лоб, отправил верзилу в глубочайший нокаут…

Когда число тел, корчившихся на земле, превысило число боеспособных, Бугор понял, что настала пора вступать самому. Он поудобнее перехватил кнопарь и прыгнул вперед.

Бугор все знал про ножи. Перышко, поблескивая, летало из руки в руку, перекатывалось в ладонях, разворачивалось то так, то этак. Не угадаешь, каким будет удар. Бегун поплыл ему навстречу, именно поплыл неким сплошным слитным движением, словно бы не разделявшимся на шаги. А потом, когда оставалось метра три и Бугор уже затевал серию хитрых финтов, способных обмануть хоть кого, – бегун вдруг улыбнулся, и при виде этой улыбки на очаковского бандита снизошло озарение.

Он понял, что погиб.

Еще он понял, что этот очкарик, с виду сущая мешковина, оказался здесь совсем не случайно, и что вся бугровская кодла на самом деле была ему вроде семечек, и что не по зубам он ни ему, Бугру, ни тем более Изюму.

Кое-кто из его дружков лежал совсем неподвижно, другие, подвывая, пытались ползти прочь, еще кто-то улепетывал в сторону парка. Когда бегун оказался совсем близко, Бугор перебросил перо из правой руки в левую и ударил снизу вверх, метя по сонной артерии.

Это был классный удар. Но одновременно с ударом бегун прянул в сторону, его ладонь коснулась запястья Бугра и повела вниз и вперед, неодолимо, потому что Бугор вложил в удар весь вес своего тела, и теперь этот вес падал в вакуум, а когда перед глазами возник близкий асфальт, на его фоне успело сверкнуть знакомое лезвие пера, все еще зажатого у Бугра в кулаке, только смотрело оно теперь ему прямо в ямку между ключиц. Так его позже и оприходовала милиция: налетел, напоролся…

Когда действительно дойдет до показаний, смертельно напуганные молодые люди сильно разойдутся во мнениях, как же конкретно выглядел тот человек. Все по-разному оценят его рост, возраст, фигуру. Общими деталями во всех рассказах будут только очки, длинные волосы под ярко-желтой повязкой, редкая бороденка и еще убого-синее «совковое» хэбэ вроде тех, в каких двадцать лет назад ходили школьники на физкультуру, а теперь копаются на своих участках подмосковные огородники. Между тем уже довольно далеко от места происшествия по улице мощным и легким шагом опытного марафонца бежал человек, ни в коем случае не напоминавший не то что многоликого персонажа коллективного бреда, но даже и настоящего автора различных тяжких телесных повреждений и одного постепенно остывавшего тела. Человек этот был сед, коротко, ежиком, стрижен и облачен в далеко не новый, но по-прежнему яркий и красивый спортивный костюм. Ему предстояло вычертить по улицам очень сложную траекторию и приблизиться к дому Лубенцова со стороны, не дающей ни малейшего повода для досужих сопоставлений. По дороге он переоденется еще дважды: сначала вывернет наизнанку двусторонний костюм, потом снимет нижнюю половину и обмотает ее вокруг пояса, оставшись в спортивных трусах. Лето, братцы, жара!

Счастливо тебе, Вадик Дроздов. Лежи смирно под капельницей у Ассаргадона и не переживай ни о чем. Я за тебя расплатился. Терпи, скоро в Южную Африку полетишь. Встретимся ли еще?

Алексей Снегирев пробежал мимо каких-то палаток, большей частью уже закрытых. Возле двух круглосуточных, смеясь и болтая с девчонками-продавщицами, разгуливала ночная охрана. Молодые парни проводили одинокого бегуна дежурными замечаниями насчет инфаркта. Бежал он красиво, поэтому ничего более остроумного они не придумали.

Если дернуть из Москвы прямо сейчас, еще можно раствориться по-тихому. Завтра – все, обложат флажками. И абзац черному котенку, точно абзац, вопрос времени.

Нет ему места в этом городе, который он никогда не любил, нет места в этой стране, которую он, будучи идиотом, считал по-прежнему своей. И вообще, в жизни ему места нет. Да, кажется, и не было никогда… А если хорошенько подумать – на кой?.. Ради чего?..

Господи, что я тут делаю?..

Ира…

И потом, есть кое-что, ради чего он собирался маленько еще побарахтаться в отторгавшей его жизни. За Вадика он расплатился. За Аленушку – пока нет.

Вот после этого, Господи, забирай. Разрешаю…

Он ведь серьезно поразмыслил, КТО МОГ, потом сходил к Вадику посоветоваться, и вырисовалось несколько рож. Люди были все непростые, таких проверять – кабы самого не проверили, и тут Александр Борисыч Турецкий, зачтется ему доброе дело, в сердцах вывалил киллеру истинно царский подарок.

Можно сказать, сразу имя назвал.

Счастье твое, Саша, что сам ты ни сном ни духом насчет этого человека. Лежит в земле бомба, а сверху песочница, и ты в ней играешь. И лучше тебе совочком-то рядом с собой не копать. Потому что это, Саша, утробище. Потому что он любых твоих омоновцев по стенкам развешает, как я трехсуточников на мосту. Уж тут я знаю, что говорю. И ты мне лучше поверь. Хотя я и сумасшедший…

Снегирев гнал себя во весь опор, бежалось ему потрясающе легко, прямо летел. Уже возле «Тургеневской» он неожиданно улыбнулся, подумав, что визит к обладателю имени, вполне возможно, чохом решит все его жизненные проблемы. Прямо как «Тампакс» в телевизионной рекламе. Впрочем, наемный убийца давно уже ничего не боялся. И никого. В том числе и родимого государства. Правового там, не правового.

Жалко Сашу Турецкого. Ведь не дадут горемыке дело распутать. И так не того человека заставляют ловить, а после сегодняшнего еще хуже насядут. Саша, он под этим самым государством ходит.

 
А я – только под Богом. Или кто там есть наверху.
Недобрыми звездами щерится тьма,
А над головой собираются тучи.
Я, может, помру или спячу с ума,
Но самого главного ты не получишь.
Ты грозно велик. Я ничтожен и мал.
Такую козявку грешно не примучить.
Ты дунешь и плюнешь – и сдохнет нахал.
Но самого главного ты не получишь.
Неравен наш бой, и конец его прост.
Ты многих сожрал и достойней и лучше.
Я в глотке застряну, как острая кость,
Но самого главного ты не получишь.
Ты мной не подавишься – разве икнешь.
Я слишком давно не надеюсь на случай.
Меня ты раздавишь, как мерзкую вошь.
Но самого главного ты не получишь.
 

На другой день в рубрике «Срочно в номер» газеты «Московский комсомолец» появилась заметка под названием «Джоггер-убийца»:

«Около часу ночи на Крымском мосту группа молодых людей, нигде не работающих, напала на неизвестного гражданина, бегавшего трусцой. К несчастью для нападавших любитель ночного джоггинга оказался знатоком карате и сумел дать отпор. В результате один из хулиганов скончался на месте, остальные доставлены в больницу с травмами различной степени тяжести. Возбуждено уголовное дело».

19 ИЮНЯ

9.50. Прокуратура

О избиении подростков на Крымском мосту стало известно всей Москве: о нем говорили в утреннем блоке новостей, а Аристов-старший даже выступил по радио. Он клеймил распоясавшихся бандитов, требовал запретить карате и другие восточные единоборства, намекал на бессилие милиции, призывал для борьбы с неизвестным преступником ФСБ, президентскую охрану и чуть ли не миротворческие силы ООН. Во всяком случае, из его слов выходило, что Москва превратилась в самую настоящую горячую точку не хуже Югославии. С раннего утра Аристов уже оборвал все муровские телефоны, требуя немедленно найти того, кто изуродовал его сына. Прозрачно намекая, что это, скорее всего, не кто иной, как Скунс собственной персоной. Киллер мстит ему, Аристову, за то, что тот единственный во всей стране настаивает на его виновности в убийстве Ветлугиной.

Короче, он повернул дело так, что, избив на Крымском мосту Аристова-младшего, Скунс тем самым расписался в своей причастности к убийству Ветлугиной.

По крайней мере сам Аристов рассуждал именно так. И убеждал в том правительственную комиссию и общественное мнение.

На десять было назначено экстренное совещание. Турецкий пришел к Меркулову чуть раньше.

– Слушай, что за дамочка там на телевидении настырная такая? – раздраженно спросил Меркулов вместо приветствия. – Ты ей не давал моего телефона? Где-то его выкопала. Каждые полчаса звонит, требует, чтобы я ей сказал, по какому телефону тебя можно найти. У нее какие-то чрезвычайные новости о Ветлугиной.

– Добровольная помощница, – отмахнулся Турецкий. – Каждый день мне звонит и по большому секрету сообщает, что Ветлугина кофе пила не с сахаром, а с сукразитом, а губы красила темной помадой.

– Так пошли ее…

– Да я уже посылал!

Меркулов, сам перевидавший не одну дюжину добровольных помощников и помощниц, отнесся с пониманием:

– Понятно. Будем разговаривать соответственно. Скоро подошли другие сотрудники. Вбежал взъерошенный Олег Золотарев.

Раздался телефонный звонок. Турецкий поднял трубку.

– Прокуратура.

– Это Романова. Без меня не начинайте, еду.

– Хорошо, Шура, без тебя не начнем, – ответил Турецкий.

– Это ты, что ли, Сашок? Позвони на телевидение, в чем там дело? – И так как Турецкий в ответ молчал, продолжала. – Звонят какие-то полоумные, требуют, чтобы я их срочно соединила с тобой. Я спрашиваю о причине, говорят: сверхважные, сверхсрочные сведения. Но могут сообщить их только Александру Борисовичу Турецкому. Так что звони.

– Спасибо, сейчас позвоню, – отозвался Турецкий, но звонить не стал.

Через пять минут телефон зазвонил снова. Это снова была Александра Ивановна.

– Опять я, – голос Романовой за эти пять минут изменился. Говорила она то ли подчеркнуто сухо, то ли устало. – Ты только не нервничай. И Меркулова подготовь. – Турецкому стало очевидно, что нервничает она сама. – Только что сообщили…

– Что? Кто?

– Убит Максим Сомов.

– ЧТО?!

Это было уже слишком. Немедленно встали в памяти слова Снегирева: «Вот сделает ему кто солнечное затмение, опять на меня станете думать?»

Скунс был прав. На него. На кого же еще думать? Избил малолетних подонков на Крымском мосту, а среди них Аристова этого, чтоб ему… Теперь уже не важно, он – не он, папаша за сыночка отомстит. Повесят все на Снегирева. И точка.

В кабинете было душно. Лениво вращал лопастями вентилятор, гонявший туда-сюда спертый воздух.

* * *

Наконец все собрались, и началось экстренное совещание. При этом все его участники, и Турецкий, и Меркулов, и Романова, и Олег Золотарев, знали, что собрались просто так, для галочки. Потому что по правде надо не сотрясать воздух речами, а действовать, опрашивать, осматривать, думать, наконец.

Как и следовало ожидать, явился собственной персоной Виктор Николаевич Аристов, который вне себя от ярости требовал принести ему голову Скунса. Лучше всего отрезанную и на блюде. Только что слюной не брызгал.

Турецкий, заранее пристроившись у стены, старался не вслушиваться в слова разгневанного папаши.

Александр Борисович думал о том, что сообщила ему Романова. Убит Максим Сомов. Эта новость потрясла его. Но вовсе не потому, что рекламный мальчик был ему симпатичен, напротив, Турецкий редко испытывал к людям такую антипатию. Максима ему не было жаль ни капли.

И все же трудно с легкостью переварить сообщение о гибели человека, с которым ты разговаривал только вчера.

Турецкий был уверен, что это убийство самым прямым образом связано с убийством Ветлугиной. Почему Турецкий так думал, он, наверное, и сам не смог бы толком объяснить, но интуиция следователя со стажем подсказывала, что эти преступления связаны, а если так, то второе непременно прольет свет на первое.

Еще до начала совещания он вкратце выяснил у Романовой подробности. Александр Борисович втайне надеялся, что почерк убийства будет сходным с убийством Алены. Но нет. Оказалось, что Максима просто-напросто шлепнули из пистолета ТТ, когда он поздно вечером возвращался домой. Однако было одно важное обстоятельство – накануне убийства, а возможно, в то же самое время, когда некто поджидал Максима у входа в собственный подъезд, неизвестные проникли к нему в квартиру и одновременно в офис «Пики». Последнее было и вовсе неправдоподобно, поскольку рекламное агентство находилось в высотном здании на Юго-Западе, где день и ночь сидела охрана и проникнуть куда было не так-то просто.

И в квартире, и в офисе все было перевернуто, и в то же время, как следовало из показаний тех, кто знал Максима, бывал у него дома и в офисе, все ценности остались на месте – преступники оставили и деньги, и аппаратуру, и антиквариат. Ясно было одно – у Максима что-то искали. И это что-то было самым прямым образом связано с его убийством. В этом не было никаких сомнений.

Но что именно они искали? Нашли или нет? – на эти вопросы Турецкий не знал ответов.

Но если узнает – это будет одновременно ответом на вопрос КТО? Кто убил Максима Сомова, а возможно, и Алену Ветлугину? То есть кто заказал оба убийства. В том, что неизвестный преступник действовал не своими руками, сомнений не было никаких.

Но чьими? Что же, и в убийстве Максима надо подозревать Скунса? Ну уж здесь извините. Будь Скунс хоть самым суперкиллером, он не мог одновременно находиться в двух разных местах. И если это он покалечил молодого Аристова, то уж кто-то другой ждал Максима в кустах с пистолетом ТТ. И наоборот, если он убил Сомова, То к «нанесению особо тяжких» сынку депутата Государственной Думы он, извините, не имеет отношения.

После совещания Турецкий подошел к Романовой.

– Может, мне своими глазами осмотреть и квартиру, и офис «Пики»? Пока еще не поздно.

Романова отнеслась к идее Турецкого скептически.

– Нет там ничего, Сашок, – она покачала головой. Наши ребята осмотрели каждый сантиметр. – Ничего. Зря только время потеряешь.

– А девушку эту опрашивали? – спросил Турецкий, вспомнив девчушку с наколкой на шее, секретаршу Сомова.

– Ну за кого ты нас принимаешь? – рассердилась Романова. – Ничего не знает, не видела. Вообще не понимает, как они могли туда проникнуть.

И все же Турецкий хотел все выяснить сам.

14.00

Вышедшую на порог девушку Турецкий узнал сразу же – все та же коротенькая стрижка, которая успела отрасти лишь чуть, та же детская фигурка. Но, узнав ее, он не мог не отметить, что она очень изменилась – на хорошеньком детском лице, которое когда-то поразило Турецкого выражением беспечности и чуть ли не бездумности, застыло скорбное выражение. И движения стали другими – такую девушку, которая сейчас открыла ему дверь, Александр Борисович никогда бы не окрестил про себя «мультяшкой». Просто худенькая девчушка, но вполне настоящая.

– Проходите, – пригласила она следователя.

Когда Катюша повернулась, Турецкий с удивлением увидел, что татуировки на шее больше нет.

«Кончилась игра, начинается жизнь», – с грустью подумал он.

Катюша провела Турецкого в комнату и побежала на кухню варить кофе. Александр Борисович огляделся – было видно, что девушка приложила все усилия, чтобы превратить крошечную однокомнатную квартирку в панельном доме в некое подобие модного, со вкусом обставленного жилища.

На стенах висели акварели, окно наискось закрывала одна занавеска из белой ткани с черно-синим рисунком. «Батик», – вспомнил Турецкий нужное слово. Мебели в комнате почти не было, и в первый момент Александр Борисович не мог понять, где же Катюша спит. Она хоть и была близка к бесплотности, все же вряд ли могла висеть посреди комнаты прямо в воздухе. Наконец, он понял, что деревянная панель у стены представляла собой в действительности широкую плоскую лежанку, которая ночью опускалась вниз, а на день поднималась к стене, освобождая пространство.

– Это вы придумали такое остроумное устройство? – спросил Турецкий, когда Катюша принесла кофе и печенье в керамической вазочке неправильной формы.

– Да, – девушка слегка улыбнулась, но улыбка сразу же погасла. – Я все-таки дизайнер. Окончила училище девятьсот пятого года. – И, поймав недоуменный взгляд Турецкого, пояснила: – Училище прикладного искусства. – Она замолчала, а потом прибавила тихо: – А квартиру мне Максим купил.

«Наверно, почти в каждом есть что-то хорошее, и после смерти найдется человек, который помянет тебя добрым словом», – подумал Турецкий.

– Вы вчера приходили к нам в «Пику», – продолжала Катюша, ставя перед Турецким чашку кофе. – Я очень хорошо вас еще с первого раза запомнила. Максим тогда так испугался. Я-то его хорошо знаю, мне это заметно.

– Ему нечего было бояться, – пожал плечами Турецкий. – Преступления, которое попадало бы под Уголовный кодекс, он не совершал, а то, что я назвал подлеца подлецом, ну уж тут не взыщите.

У девушки задергался подбородок.

– Ну не надо так про него, – сказала она. – Не такой уж он был и плохой, как все почему-то считают. Просто слабый, и все. И он так хотел встать на ноги. Ведь вы ничего же о нем не знаете. Он из такой семьи, отец рабочий, спился совсем, мать в регистратуре в поликлинике. У них дома, да вы просто не представляете себе, ничего нет, линолеум протерся, на кухне самодельный стол крашеный, закрытый клеенкой, с которой рисунок стерся двадцать лет назад. Так бы и сейчас жили, если бы не он. Он же из таких низов выбивался…

– А вы?

– А что я? – Катюша пожала плечами. – У моих родителей целый дом в Истре. Знаете, как у нас там красиво! Может, они и не богатые, но я себя бедной никогда не считала. А Максим считал, всегда этим тяготился. Плохо-то не когда ты бедный, а когда думаешь, что ты беднее других.

Турецкий с восхищением посмотрел на девушку.

– Какая вы умная, Катя, – сказал он неожиданно для себя самого.

– Ну, была бы глупая, наши рекламы так не котировались бы, – с достоинством ответила Катюша. – Сюжеты-то я в основном придумывала.

– Ну раз вы такая, – сказал Турецкий, – может быть, у вас есть соображения, кому могло понадобиться убрать Максима? Что эти люди искали у него дома и в офисе?

– Все началось с убийства Ветлугиной, – сказала Катюша. – Знаете, у меня ее кошечка живет. Это случайно получилось. На кухне сидит, теперь мужчин боится. Натерпелась, видно. Ну да я не о том. – Она задумалась. – Нет, все раньше началось, с этой приватизации канала. Максим все сам не свой ходил. Очень боялся мимо пролететь, вот и старался – чтобы и нашим, и вашим. Звонил Ветлугиной, Асиновскому, потом этому противному Придороге из Госкомимущества. И с каждым встречался, в друзья набивался. Он умел людям понравиться, если надо. А как он Придорогу обхаживал! Знаете такого? Должен был наблюдать за приватизацией канала. Настоящий слизняк!

– Но ведь он должен был только наблюдать? – не понял Турецкий. – На телевидении все считали, что он только так, для мебели, приставлен.

– Ну и очень зря они так считали. Придорога – большая сила. Я-то, – Катюша развела руками, – в это не очень вдавалась, но судя по тому, как Максим перед ним лебезил, стелился ковриком, от Придороги очень даже многое зависело. – Она задумалась. – А может быть, он нарочно себя так вел, чтобы в «Останкине» считали, что он ничего не значит. Асиновский был на виду, а Придорога в тени. Так гораздо легче все обстряпать. – Катя вздохнула. – Видите, в какой змеюшник Максим угодил. Думал хороший кусок отхватить… А вот видите, как вышло…

– Значит, Максим поддерживал отношения и с Придорогой…

– Еще как! – Катя поморщилась. – Дела делами, но как Максим с ним разговаривал, просто тошно было слушать. Я-то, сами понимаете, в соседней комнате, мне почти все слышно. Но Максим мне доверял. И я его не подводила.

Катюша снова умолкла.

– Значит, разговаривал?

– Таким голосом, прямо медовым. Можно подумать было, что они старинные друзья, в детский сад вместе ходили и рядом на горшках сидели. Этого я уж вообще не могла понять, – девушка махнула рукой. – Что у них может быть общего?

– Дела, – развел руками Александр Борисович.

– Дела, – вздохнула Катюша. – Но неужели уж надо его называть «дорогушей», «Аркашкой», «Аркашечкой», ходить с ним по ресторанам да напиваться вместе?

– А Максим с ними напивался?

– С этим Придорогой? Еще как! Это вообще был какой-то ужас. Я думаю, он рассчитывал через него получить контрольный пакет акций и обойти не только Ветлугину, это было просто, но и самого Асиновского. Я в этом не очень-то разбираюсь. Но Максим мне как-то сказал: «Ну, Катюха, еще немного, и ТВ – у нас в кармане!»