Текст книги "Оборотень"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 30 страниц)

17 ИЮНЯ

Утро

Утром Турецкий снова поехал в «Останкино».

Лора обещала ему устроить неформальную встречу с тем самым техником. «Он тебе все расскажет», – уверяла она.

Была суббота, и к окошку пропусков очередь была небольшая. Когда Турецкий подошел к окошку, выяснилось, что на этот раз пропуск ему не заказан. Это казалось нелепой случайностью, и Турецкий протянул женщине, сидевшей за стеклом, свое служебное удостоверение.

– Я же вам повторяю, на вас пропуск не заказан! – отрезала женщина.

– Но у меня договоренность, – растерялся Турецкий. Обычно удостоверение действовало, как «Сезам, откройся!». Но только не в «Останкине».

– Если на вас нет заказа, я не могу вам выписать пропуск! А без пропуска вас никто не пропустит, будь вы хоть сам… – женщина не уточнила, кто именно.

– Позвоните Ларисе Игнатовой.

– А кто такая Игнатова, откуда я знаю?

– Лариса Игнатова, координатор с канала «3x3». Убедитесь сами, зачем мне выдумывать.

– Что вы мне суете свои документы! Зачем они мне нужны! Я же вам повторяю, на вас пропуск не выписан.

– Ну так позвоните Игнатовой, я вас только об этом и прошу!

– А я вам повторяю, что у нас здесь сотни людей, и я вашей Игнатовой знать не обязана!

Этот разговор был бесконечен. Все кругом нервничали, стоявшие сзади требовали, чтобы Турецкий немедленно освободил место у окошка.

Тут дверь в бюро пропусков открылась и вбежала Лора. Она запыхалась от бега, а ее тяжелая грудь мерно колыхалась под обтягивающим свитерком.

– Ты почему не идешь? – налетела она на Турецкого. – Он должен уже уезжать на съемку!

– На меня пропуск не выписан.

– То есть как? – Лора в недоумении уставилась на него. – Я своей рукой сегодня утром внесла тебя в список.

– Тем не менее, – развел руками Турецкий.

– Бред какой-то… – покачала головой Лора. – Ну ладно. Паспорт у вас с собой? – быстро спросила она Турецкого, который успел прийти в состояние полного отчаяния. Дело в том, что старший следователь по особо важным делам, не боявшийся никого и ничего, пасовал перед тупоголовой российской бюрократией. – Пойдемте быстрее, я скажу, чтобы вас пропустили так.

Наблюдавший эту сцену полноватый мужчина, стоявший за Турецким, сказал:

– Никогда порядка не будет! Ни тут, ни в стране. С нашим менталитетом.

В редакционной комнате было все так же тесно от столов, также работали люди, только на одной из стен, напротив окон, висел большой фотопортрет Алены Ветлугиной.

– Пойдемте, Александр Борисович. – Лора сразу повела его дальше и уже в коридоре добавила: – Саша, только чтобы никому ни полслова! Я ему обещала.

– Я же сказал, – подтвердил Турецкий. – Могила.

В конце коридора у подоконника их ждал молодой человек с длинными русыми волосами, перевязанными сзади лентой. Волосы доходили ему до середины спины.

– Это Глеб, – чинно представила его Лора. – Глеб, это Александр Борисович, следователь по особо важным делам и мой друг. Он ведет дело Алены.

Глеб посмотрел на Турецкого светлыми печальными глазами и кивнул.

– Как вам лучше – вдвоем говорить или я рядом побуду? – спросила Лора.

Турецкий взглянул на Глеба, как бы спрашивая его. Лоре явно не хотелось их оставлять, но разговор, если что сообщать, лучше бы пошел наедине.

– Как хочешь, – ответил Глеб. – Времени все равно почти не осталось. Мне надо на съемку, – объяснил он Турецкому.

– Ты понимаешь, какая чушь. Ему пропуск не давали. А я сама его в список вносила. Дурдом, одним словом. У нас в последнее время прямо чудеса какие-то творятся. Вот и пленки пропадают, – затараторила Лора, а затем, повернувшись к Глебу, сказала: – Ты подтверди Александру Борисовичу, что поставил пленку на место.

– Ну да, поставил. Переписал у себя и поставил. Тут ведь вся штука в том, что дома не переписать. А то звук будет, а изображения нет. Поэтому я переписываю на работе. Переписал и сразу назад поставил.

– А в журнале записи не было? – уточнил Турецкий.

– Да как я буду в журнал записывать? Тогда придется иметь специальное разрешение на получение записи из архива. А его никто не даст. У нас тут ведь и уникальные записи, – он помолчал. – Эта тоже…

– Но по договоренности можно брать…

– В России все делается по договоренности, – улыбнулся Глеб. – Мы с вами сейчас тоже тут по договоренности. Стал бы я официально признаваться. Да меня бы сразу поперли!

– Я вот что хотел спросить – «по договоренности» люди часто берут записи?

– Да, Господи, конечно, берут. Не часто, правда, но бывает. Из Штатов, например, привозят видеокопии новых фильмов, и случается, что там их еще никто не знает, а у нас уже смотрят вовсю. Сами подумайте, как это могло случиться. Я-то этим видеопиратством не занимаюсь, а есть такие специалисты!

Тема была интересная, и, веди Турецкий дело о расхищении эстетического и интеллектуального богатства России, разговор он бы продолжил обязательно. Но он приехал в «Останкино» уточнить другие детали.

– Значит, вы поставили на место запись материалов интервью с рижанином, а потом пленки там не оказалось. Это при том, что никто ее не брал, в журнале записи нет, а на ночь архив запирается и запечатывается?

– Я же говорила, Александр Борисович, так оно и было! – вставила Лора.

– Да, так, – подтвердил Глеб.

– При этом больше ни одна пленка не исчезла? Или пропало что-то еще? Интервью со Скун… с киллером?

К ним подошел среднего роста человек в костюме лет тридцати пяти. Все сразу замолчали. Человек слегка кивнул Ларисе и Глебу, затем попросил огонька, прикурил от зажигалки Глеба и отошел.

– Приватизатор, Придорога, – шепотом пояснила Лора.

Когда приватизатор скрылся, Глеб ответил:

– Нет, больше ни одна пленка не пропала. Я, когда увидел, даже хотел сначала свою копию переписать, а потом раздумал.

– Почему? – удивился Турецкий. – В архиве же она должна быть.

– Все не так просто. – Глеб улыбнулся. – В архиве у каждой пленки лист со многими подписями. Если официально берете пленку даже на две минуты, вы должны поставить дату и расписаться. Это у нас называется «хвост». А теперь представьте, что будет, если сначала пленка исчезла, а потом снова взялась неизвестно откуда, но уже без специальной этой коробки и без хвоста. Тут уж начнут дознаваться, кто да что. И потом, – он помолчал, – не хотелось засвечиваться, что у меня есть эта копия. Не случайно же пленку взяли.

– Пожалуй, – согласился Турецкий. Русый парнишка с косой ему нравился. – Ну и что вы об этом думаете?

– Ничего не думаю. Только сделал это кто-то из своих. Посторонний чтобы в архив проник, да так, чтобы никто не заметил, – это очень сомнительно. А пленки бы этой хватились неизвестно когда, может, и вообще о ней бы не вспомнили. Передачи-то так и не было. И основные материалы Алена в Ригу увезла. Эта копия и так, можно сказать, случайно тут осталась.

– Может быть, сами рижане постарались?

– Кто их знает…

– Да, – только и сказал Турецкий, а про себя подумал, что если это действительно постарались члены партии Национальной гордости, то уж тут остается предполагать одно – их непосредственную связь с нечистой силой. Но нечистую силу, как говорится, к делу не подошьешь. Поэтому лучше, если в самом деле о рассказе Глеба будут знать только они втроем.

– Вот вам копия, – сказал на прощание Глеб. – Посмотрите, а потом лучше отдайте мне. Попробую ее все-таки как-нибудь подбросить в архив. Пусть будет. Ну, я пошел, а то меня уже, наверно, с собаками разыскивают…

– А себе оставили? – А как же.

Простившись с Глебом, Турецкий шел по коридору следом за Лорой и уныло думал о партии Национальной гордости.

– Зайдешь ко мне, Саша? Я кофе сделала и пирожные купила по такому случаю, – предложила Лора.

Хороши они будут, если на виду у всей комнаты станут вдвоем, словно воркующая семейная парочка, попивать кофе с пирожными. Да еще она наверняка раза два назовет его Сашей. А потом Меркулов, ухмыляясь, принесет ему телегу, составленную коллективом сотрудников под диктовку какого-нибудь Куценко, возмущенных тем, как транжирит служебное время следователь по особо важным делам.

Да и очень хотелось как можно скорее посмотреть пленку.

– Дела, Лора. Я и так у вас подзадержался.

– Но вечером, господин комиссар, вы у меня?

– Не знаю, – неопределенно ответил Турецкий. – Посмотрим.

Положа руку на сердце, ехать к Лоре ему не хотелось. Не мог он забыть лицо Ирины, когда она явилась после концерта с букетом в руках.

Вообще-то к своим супружеским изменам Турецкий относился достаточно легко. Когда он ненадолго сбивался с семейной тропы, то рассматривал это как легкое развлечение, небольшую прогулку по соседней территории, и не больше. Правда, когда мимолетные романы заканчивались, он корил себя. Но потом все начиналось снова.

Однажды, еще будучи совсем молодым, он услышал в троллейбусе разговор двух крепких, похожих друг на друга мужиков. Один был молодым, другой – намного старше. Возможно, это были братья – старший и младший, а может быть, даже отец и сын. У молодого, видимо, был какой-то семейный разлад, и старший ему внушал:

– Изменять жене можно и нужно, но если она об этом узнает, то вы, милостивый государь, подлец!

Эти слова – «можно и нужно» – запомнились ему как аксиома. При каждом очередном отвлечении от семейной тропы Александр Борисович утешал себя, вспоминая их. А с другой стороны, ну что уж такого, не собирался же он бросать Ирину.

Но сейчас он думал больше не о себе, а о ней. Впервые за годы их семейной жизни ему вдруг пришло в голову: а вдруг и она тоже вот так развлекается на стороне? Никогда раньше он даже не думал об этом.

Понятное дело, что у молодой красивой пианистки всюду есть поклонники. Иногда Ирина со смехом о них рассказывала. Турецкий тоже с удовольствием смеялся над ними, над их неуклюжими попытками понравиться ей, обратить на себя ее внимание.

В основном это были хилые интеллигенты с морщинистыми лицами или престарелые профессора-музыковеды. Однажды, правда, появился блестящий красавец виолончелист из Латинской Америки, лауреат международных конкурсов. Он промчался по городам России как метеор, на секунду задержался около Ирины, а затем прислал ей к Рождеству поздравительную открытку, прозрачно намекая, что был бы счастлив пригласить ее к себе в страну. В те дни, когда виолончелист давал концерты в Москве, Турецкий замечал несколько неординарное поведение Иры, но не очень волновался – уж слишком короток был срок пребывания международного лауреата в столице России.

«Неординарное поведение» – как помнится, были слова из лекции профессора судебной психиатрии.

Вчера вечером второй раз за годы их супружеской жизни Турецкому померещилось это самое «неординарное поведение». Быть может, блестели иначе глаза, или что-то дрогнуло в ее голосе, когда она произнесла «Алексей». Что-то определенно было не то. И это «что-то» было сейчас коготком судьбы, слегка царапавшим душу.

Только этого не хватало. Одно дело, когда муж делает вылазку на соседнюю территорию, совсем другое – если там прогуливается жена.

Поэтому, разговаривая с Лорой на телевидении, он уже знал точно – сегодня вечером он поедет домой, и никуда больше.

* * *

Очутившись в коридоре Телецентра, Турецкий пошел к лифту. Дорогу он запомнил с первого раза, хотя задача эта была вовсе не так уж проста. Направо, затем прямо, еще раз направо, потом круто налево. Завернув за угол, Турецкий увидел дверь, на которой был изображен треугольник острием вниз. На противоположной красовался такой же треугольник, но острием вверх. Он толкнул первую и оказался в мужском туалете.

Тут, по счастью, никого не было. Турецкий быстрым движением открыл свой «дипломат», вынул оттуда драгоценную кассету, которую ему передал Глеб, и стал запихивать ее во внутренний карман пиджака. Кассета не желала там умещаться, и Александру Борисовичу ничего не оставалось, как заложить кассету сзади за брючный ремень, который он постарался затянуть потуже.

История с исчезновением оригинала кассеты из архива ему очень не понравилась. Так же как и то, что чья-то невидимая рука вычеркнула его фамилию из списка, представленного в бюро пропусков. Это, конечно, могла быть оплошность, случайность. Но интуиция подсказывала Турецкому, что тут была замешана чья-то злая воля.

Турецкий затягивал ремень, когда дверь туалета открылась и вошел мужчина в темном рабочем халате. Александр Борисович спокойно подошел к рукомойнику и, поставив «дипломат» рядом с собой, принялся мыть руки, углом глаза наблюдая в зеркало за вошедшим.

Рабочий сделал свои дела и вышел. Турецкий вытер руки носовым платком и только тут обнаружил, что «дипломат» исчез. На миг он подумал, что все это ему примерещилось. Он встряхнул головой, но «дипломата» не было.

Не теряя ни минуты, Турецкий выскочил в пустой коридор. Откуда-то из соседней двери вышла тетка с грудой папок.

– Вы рабочего не видели, такого, в темном халате? – бросился к ней Александр Борисович.

Та только недоуменно пожала плечами.

«Хорошо, что я успел переложить кассету», – подумалось Турецкому. Ничего особенно важного в «дипломате» не оставалось – деньги и документы он всегда носил при себе. «Сейчас они увидят, что «дипломат» пуст», – сообразил Турецкий.

Он помнил, что сейчас ему надо повернуть направо, и он окажется в глухом отрезке коридора, где почти не было дверей.

В это время в коридоре внезапно погас свет.

Вместо того чтобы идти к лифту, Александр Борисович резко повернул обратно и вошел в первую попавшуюся дверь.

Это оказалось довольно большое помещение. Стоял стол, несколько стульев и большой студийный видеомагнитофон. За столом перед микрофонами сидели люди в наушниках На экране перед ними шла серия очередного мексиканского сериала. Черноокая стройная красавица проникновенно смотрела на мужественного красавца.

– Роберто, неужели ты меня больше не любишь? – воскликнула в микрофон полная дама.

– Я люблю тебя по-прежнему, – с придыханием ответил унылый лысый господин, сидевший от нее слева.

«Дубляж», – понял Турецкий. Он скользнул к столу и бесшумно присел рядом с актерами. Те если и заметили его появление, то никак не отреагировали – они ни на миг не могли оторваться от листков с текстом.

По-видимому, один Турецкий заметил, как дверь сзади бесшумно открылась, в ней возник какой-то темный силуэт. С полминуты этот некто вглядывался в сидящих за столом. Затем дверь также бесшумно закрылась. Александр Борисович не знал, заметили его или нет.

Он огляделся и увидел, что в помещении, где шел дубляж, имелась еще одна дверь в смежную комнату. Не медля ни секунды, Турецкий встал из-за стола и, ступая как можно тише, метнулся к двери. Она оказалась открытой.

«Вернись, я все прощу!» – со стоном в голосе воскликнула полная дама.

Турецкий закрыл дверь и оказался в совершенно темном помещении. Он ощупью стал пробираться вдоль стены, пока не нащупал тумблер выключателя.

Мигнула и вспыхнула под потолком лампа дневного света – Турецкий оказался в небольшой аппаратной, где на стеллажах вдоль стен стояли разнообразные звукозаписывающие приборы. Выхода отсюда не было.

Турецкий выключил свет, прижался к стене справа от двери и стал ждать, спиной и поясницей ощущая очертания злополучной кассеты. Значит, есть на ней что-то такое. Теперь он уже не сомневался, что убийство Ветлугиной каким-то образом связано с тем интервью. Недаром незнакомый противник делает все возможное, чтобы отнять ее у Турецкого.

Ждать пришлось недолго. Его конечно же засекли.

Александр Борисович услышал, как дверь снова открылась, как тихо шикнул на вошедших кто-то из дублеров. Кто-то рванул снаружи дверь, за которой скрывался Турецкий. Он знал, что за дверью они не смогут увидеть ничего, кроме полной темноты, и решил этим воспользоваться.

Как только дверь открылась, он, нагнувшись вниз, резко ударил ребром ботинка туда, где должна находиться голень противника. Это очень болезненный удар, и, если удастся попасть в нужную точку, он может считать, что ушел.

Нога Турецкого скользнула по чему-то твердому, кто-то вскрикнул и тут же разразился трехэтажным матом.

Дублеры повскакали с мест, громко возмущаясь тем, что им мешают работать. Красавец на экране застыл в нелепой позе, но Турецкий ничего этого уже не видел. Он выбежал в коридор, по-прежнему темный, в три прыжка оказался у лестницы, ведущей вниз, и скоро был уже на первом этаже в холле с фикусами и маленькими уютными кафе.

На выходе он увидел собственный «дипломат», который мирно стоял, прислоненный к стене.

Турецкий подхватил его и вышел из Телецентра.

16.00

Турецкий, уложив бумаги и кассету в сейф, собирался запирать его. Очень хотелось посмотреть, что там в этом интервью, но Моисеева, как назло, не было.

В этот момент позвонила Лора.

– Саш, ты скоро? – спросила она слегка капризным тоном. – Я тебя жду. Когда ты выезжаешь?

– Не знаю… – начал Турецкий, но Лора его перебила:

– У меня для тебя сногсшибательные новости. Приедешь – расскажу. Это не телефонный разговор. И еще, купи по дороге кетчуп, ладно?

– Лариса, я не знаю, может быть, сегодня я не смогу, – замялся Турецкий. – Много работы…

Работы действительно было много, и времени на Лору решительно не оставалось. Хотя работы было много и вчера…

– Никаких отговорок, господин комиссар. Девушка ждет вас.

«Кажется, влип», – подумал Турецкий.

Он согласился, но решил заехать на полчаса, не больше. Вручить кетчуп, какие-нибудь цветы подешевле. Других он и купить не мог на остаток от пятидесяти тысяч, которые дала ему Ирина.

Лора встретила его в едва застегнутом халатике. В этом махровом розовом халатике она выглядела очень соблазнительно. Едва Турецкий вошел, она сразу прижалась к нему всем телом и тихо проговорила:

– Сегодня на работе мне так хотелось уединиться с вами, господин комиссар. Я прямо еле сдерживалась!

– Мне тоже, – проговорил Турецкий, уже понимая, что получасом не отделается.

Кетчуп пришелся очень кстати. Лора красиво полила им жареные куриные ноги.

Если у Ирины любимым и потому постоянным блюдом был суп с фрикадельками, то у Лоры, по-видимому, эту роль играли так называемые ножки Буша.

Потом, когда они почти по-семейному ужинали под ту же водку «Абсолют-курант», Лора рассказала о том, что у Глеба украли его кассету. Когда под конец дня он собирался домой, то в ящике стола, куда он ее положил подальше от чужих глаз, кассеты не оказалось. Куда она делась, никто не знает. Тут явно действовал кто-то из своих.

Это сообщение ошарашило Турецкого. И что же она молчала о самом главном! Похоже, Лора просто не понимала всей серьезности ситуации. Была Ветлугина, нет Ветлугиной, она все также весело щебечет.

Турецкий задумался. После того, что приключилось в «Останкине» с ним самим, пропажа кассеты у Глеба уже не казалась чем-то удивительным. Кто-то стремился во что бы то ни стало изъять все копии этого злополучного интервью. Кто? Вывод напрашивался сам собой – тот же, кто требовал, чтобы Ветлугина привезла все материалы ему, а остальные уничтожила. Рижанин Юрис Петровс.

Это было первое, что приходило в голову.

Если это действительно так, то, значит, в Москве, в том числе и в Телецентре, действует целая националистически настроенная латышская группа. Эдакие боевики партии Национальной гордости. В это верилось с трудом. Тем более что одним из боевиков оказывался Голуб. Ведь это именно он заказывал слежку за Ветлугиной.

Или охота за кассетой и слежка никак не связаны?

– Лора, у вас на канале есть латыши? – спросил Турецкий.

– Да ну тебя, ты меня и не слушал! – надула губки Лора, которая последние двадцать минут взахлеб рассказывала о личной жизни своих подруг. Но потом, подумав, ответила: – Да нет, вроде нет ни одного. Да брось ты их, этих латышей. Посмотри лучше на меня.

Она поднялась с постели и закружилась перед Турецким, дразня его своим стройным телом.

Еще получасом позже, когда, стоя в душе, он целовал ее мокрые плечи, она спросила:

– Ты ведь у меня до утра, правда?

Эти слова, как ни странно, вернули Турецкого к действительности. Он вдруг вспомнил, как ТОТ мылся в ЕГО, Турецкого, душе.

Турецкий вышел из-под теплых струй, вытерся и, несмотря на мольбы Лоры, поехал домой.

20.00. Квартира на Фрунзенской набережной

Ирина смотрела в окно на торопливую будничную жизнь улицы. Она казалась ей беспорядочной и странной. Трудно предположить, что весь этот хаотичный поток людей, их суетливые движения подчиняются какой-то определенной цели. Нет, безусловно, каждый торопится в свою сторону, но… неужели все они настолько хорошо знают, чего они хотят, что это позволяет им быть столь уверенными в своих действиях? И ни тени сомнения на лицах, какая-то безумная целеустремленность. Как будто, если они не успеют в свои конторы и офисы, Земля сойдет со своей орбиты.

Ирина вдруг поймала себя на том, что ее не часто посещают такие странные мысли. Очевидно, это с чем-то связано. Но с чем? Она стала искать причину, но поняла, что не настолько хладнокровна, чтобы копаться в своей душе. Ирина только чувствовала, что в последние дни ее не оставляет какое-то томительное ожидание чего-то, того, что она когда-то уже переживала, но это было давно и почти стерлось из памяти. И вот это ощущение вернулось к ней. «В единой горсти бесконечность, и небо – в чашечке цветка», – почему-то вспомнились стихи Блейка. И действительно, весь бесконечный мир, все его огромное небо находились сейчас в ней, в ее душе.

Ирина отошла от окна и сделала несколько шагов по комнате. Ей захотелось подойти к пианино, открыть крышку… Она уже давно не чувствовала такого желания играть. Более того, она вдруг поняла, что на самом деле вот-вот потеряет свою когда-то блестящую технику… Ведь чтобы играть по-настоящему, нужен подъем, нужно чувство…

Ирина взяла первую ноту. О второй она еще не думала, но та напросилась сама, затем третья… Полилась прекрасная мелодия шопеновского ноктюрна. Еще несколько мгновений, и пробудилась вторая рука. Она подхватила аккомпанемент. Ирина не приказывала рукам, они хотели играть сами, они вели ее за собой. Она почти не помнила партитуру, но ее руки, которые направлялись неведомой ей внутренней силой, и не нуждались в подсказке. Они прислушивались не к ее профессиональной памяти, а к ее чувствам, к ее чистому и честному отношению к жизни. Она вспомнила те дни, когда жила в маленькой комнатке в переулке Аксакова, свою пусть наивную, но горячую любовь к бесшабашному Сашке Турецкому. Неужели все это происходило с ней? Неужели весь тот поток чувств когда-то был и ее достоянием? Куда же все ушло? Ирина почувствовала давно забытую легкость, ей казалось, что душа переселилась в нее прежнюю. Подвижность теперь чувствовали и плечи, их мягкие движения делали руки быстрыми и четкими. Гибкость пробудилась в пояснице, туловище сразу выпрямилось и стало пружиной, которая давала импульс рукам. Ирина вдруг почувствовала себя великой пианисткой, она вдруг поняла, что способна извлечь из инструмента настоящий звук, способный проникнуть в самую глубину человеческой души.

Да, мир бесконечен и абсолютен, человеческая же жизнь коротка, а сам человек несовершенен. Но именно в такие мгновения человеческая душа способна прикоснуться к вечности, заставить ее преклониться перед своим творением. «Люди больны любовью», – снова вспомнила Ирина слова Блейка, и ей нравилась эта болезнь, ей нравилось свое несовершенство, своя человеческая неидеальность, ибо только она дарит людям такие минуты счастья, и музыка, величайшее из искусств и плод этой «болезни», – еще одно тому подтверждение.

Ирина играла ноктюрн, и ее душа следовала за всеми оттенками, всеми тонкими нюансами шопеновской мелодии. Непостижимо, как возможно так остро и больно чувствовать, так глубоко проникать в самую суть человеческого существа, и все это было дано Шопену, и все это отражалось сейчас в игре Ирины.

В среднем разделе прозрачность и утонченность сменились плотностью и напряженностью драматического минорного хорала. В верхнем голосе, словно неотступный рок, преследующий человека всегда и повсюду, нескончаемой нитью протянулись настойчивые и угрожающие остинатные мотивы. Они как бы напоминают о том, что человеку не дано покоя на этой земле, ибо судьба всегда стоит за его спиной, она любит, чтобы к ней относились серьезно, и не прощает легкомыслия по отношению к себе.

Но вскоре фактура вновь прояснилась, прекрасная и трепетная мелодия опять заполнила всю ткань музыки, она, как и прежде, захватывала и уносила с собой в далекий возвышенный мир, вход в который доступен только беспокойной и ищущей душе.

* * *

Турецкий услышал музыку еще на лестничной клетке, подходя к квартире. Он не обратил на это внимания, решив, что Ирина, как всегда, просто репетирует. Но когда он вошел в прихожую, то понял, что это не гаммы и не упражнения для развития беглости пальцев. «Неужели Ирина просто играет? – подумал он. – Давно с ней этого не случалось». Он тихо прошел по коридору и застыл на пороге комнаты, прислонясь к дверному косяку. Ирина не заметила его и продолжала играть. Он же смотрел на нее, и ему казалось, что перед ним совершенно чужая женщина. Да, это была совсем не Ирина, во всяком случае, не та Ирина, которую он знал в последние годы. Это была удивительная, одухотворенная, стройная и пластичная, наконец, просто прекрасная женщина! Это была женщина из какого-то другого мира, из какой-то иной, неземной реальности. Саша был поражен, он не мог шевельнуться и смотрел на нее застывшим, восхищенным взором, не в силах поверить, что это не сон. Когда же он наконец пришел в себя и способность мыслить вновь вернулась к нему, он не смог совладать со своей профессиональной привычкой все подчинять беспристрастному анализу. «Что же ее так преобразило?»

Он нахмурился. Приходилось признаться себе: «Не я же ее вдохновляю». Он был в отчаянии – неужели жена всерьез влюбилась в Снегирева? И тут пришло запоздалое раскаяние – а сам-то он чем только что занимался? Откуда пришел? На кого он променял жену? На эту дуру, готовую лезть в койку с первым встречным-поперечным. А вот его Ирина не такая. Как бы ни ревновал ее Турецкий к Снегиреву, как бы ни бесился при виде очередного букета неувядающих роз, он в глубине души знал: Ирина ему верна… Что ж, он постарается ей соответствовать.

Ирина кончила играть и еще несколько секунд сидела неподвижно. Затем она почувствовала, что в комнате кто-то есть, и обернулась. Увидев мужа, она не улыбнулась ему, как обычно. У нее было такое ощущение, как будто ее подслушали.

– Ирка, дорогая, как я тебя люблю! – сказал Турецкий.

Вечер

– Приходят к врачу три пожилые тетки с одинаковыми симптомами: головокружение, слабость, апатия. Он спрашивает первую: «У вас муж кто?» – «Генерал». – «Вам надо поехать на хороший курорт, кушать много фруктов и дышать свежим воздухом». Та уходит, он вторую: «А у вас кто родственники?» – «Да вот сын полковник». – «Кушайте побольше фруктов, дышите свежим воздухом…» Доходит дело до третьей: «А я, милок, при внуке, у меня внук лейтенант». – «Воздух, мамаша, главное – свежий воздух!..»

Вика прыснула и покрепче ухватилась за руку Дроздова. Не то чтобы анекдот показался ей таким уж смешным, просто радовало, что Вадим снова начал шутить. Они шли по Бирюсинке, возвращаясь к его дому после прогулки в наступающих сумерках.

Теперь они с Викой гуляли ближе к вечеру, когда уже никто не спешил по магазинам или с работы. Ходили под руку, и Вику только поражало, до чего быстро Вадим научился отзываться на малейшее движение ее пальцев. Как-то само собой вышло, что чуть ли не на второй раз его уже не надо было предупреждать вслух о бордюрах, равно как и ступеньках и лужах. Он просто двигался, куда она его направляла, двигался с полным доверием и так ловко, что распознать в нем беспомощного слепого было невозможно.

– Кстати, – сказала Вика, – о фруктах…

Она сунула руку в пластиковый мешочек, где лежали купленные возле «Щелковской» спелые, в мелких коричневых точках бананы, но вытащить не успела. Вынырнув из заросшего зеленью прохода во двор, под дальним фонарем замаячила компания молодых парней – человек, наверное, десять.

Вадим их видеть не мог, но голоса различил, и они ему не понравились: Вика ощутила, как напряглась его рука.

– Пошли на ту сторону, – терзаясь нехорошим предчувствием, шепнула она. Дроздов молча кивнул.

Вика свернула к проезжей части, где, к великому сожалению, совсем не было в эту пору машин. Парни загоготали и устремились наперерез.

– Вика, давай-ка ты отсюда, – сказал Дроздов. Она не ответила, только судорожно стиснула пальцами его локоть. Она даже узнала одного из компании – вертлявого, тощего, который жил по соседству. Теперь гадкая улыбочка на его лице имела отчетливо мстительный оттенок, а глаза блестели странно и неестественно.

Рядом с тощим паскудником вразвалочку шагал главарь, облаченный, как и почти все остальные, в короткую кожаную куртку со множеством блестящих причиндалов и косой молнией, расстегнутой ради удобства. Он был среднего роста, почти квадратен в плечах и наверняка физически очень силен. Жирные, коротко остриженные темные волосы, тяжелой лепки лицо, выражение которого подразумевало мышление только на бытовом уровне, быстрые, блестящие птичьи глаза… Исполнилось ему хорошо если двадцать, но все, что следовало узнать в жизни, он уже узнал. Достиг личного потолка.

Вика ощутила на себе его взгляд… Такие, как он, женщин называют в лучшем случае «скважинами». Будь Вика одна, она бы до смерти перепугалась его одного, не то что с компанией. Но главным объектом внимания парней был явно Дроздов, и в Вике проснулась тигрица. Если мужчина, идя с женщиной, становится вдвое храбрее, то женщина, ведущая ребенка или беззащитного человека, – и подавно.

Главарь произнес нечто, в переводе на цензурный язык звучавшее примерно так:

– Далеко собрался, гнида ментовская?

Руки у него были мясистые, короткопалые, с обгрызенными ногтями. Однако выкидное перышко раскрылось в ладони словно бы само собой, одним ловким движением. И сразу метнулось вперед, к шее Дроздова. Это была не психическая атака, нож летел убивать. Так действуют люди, которым кровь не впервой.

Вадим не должен был бы успеть отреагировать, но он успел. Тренированный слух уловил характерный металлический щелчок. Дальше полковник действовал рефлекторно и только потому не умер в первую же секунду. Схватив Вику за плечо, он отшвырнул ее далеко назад. Она уронила мешочек, бананы раскатились по мостовой. Другая ладонь бывшего спецназовца хлестнула вперед – принять по касательной вооруженную руку врага, отвести лезвие прочь и, перехватив кисть, шваркнуть сукиного сына об асфальт головой…

Будь Дроздов зрячим, ущерб ему эта шайка-лейка причинила бы разве только моральный. Теперь, к сожалению, перевес был не на его стороне. Драться ночью Вадим умел хорошо, но вот вслепую… Все-таки он угадал направление и отбил от своей шеи руку с ножом: не попав в горло, острое лезвие чиркнуло по груди, рассекая легкую клетчатую рубашку и тело под ней. Он почувствовал, как потекла кровь. Сзади его ударили куском свинцового шланга, но Вадим опять успел что-то почувствовать, и вместо затылка удар обрушился на плечо…