Текст книги "Оборотень"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц)

Часть II
POSTEA

10 июня

00.30. Улица Жуковского

Когда встревоженный охранник позвал собиравшегося уже спать Лубенцова и Евгений Николаевич, подойдя к монитору, увидел на нем хмурую физиономию своего недавнего гостя, первым его чувством был приступ ужаса.

Обитая в доме, Скунс вел себя скромней мыши, был неизменно корректен, не задавал никаких вопросов и вообще сидел большей частью в своей комнате, изредка отлучаясь на улицу – погулять по своим делам да еще побегать трусцой, что происходило, как правило, в безлюдные предутренние часы.

О его профессии не упоминалось ни словом. Тем не менее Евгений Николаевич все эти дни не мог отделаться от ощущения, будто он взялся гладить тигра, и тигр действительно довольно мурлыкал, но в домашнего Барсика не превращался, и Лубенцов подсознательно чувствовал у горла клыки. А посему, распрощавшись и закрыв за киллером дверь, испытал ни с чем не сравнимое облегчение.

Понятное любопытство подвигло Евгения Николаевича включить телевизор и посмотреть передачу, отснятую у него дома. Последовавшие события вогнали его в состояние, близкое к тому, которое познал несчастный Кол Шакутин, когда ему сунули в руки лопату и предложили копать.

Но чтобы сумасшедший Скунс после всего случившегося пришел обратно к нему…

Лубенцов слыл человеком неробким, и слыл не зря (иначе давно бы сожрали), однако земля определенно поплыла у него под ногами. На этом грешном свете Лубенцову было что терять. Правду, наверное, говорят, что землетрясение, помимо чисто физической опасности, убивает еще и морально. Когда уходит из-под ног надежнейшее из надежных – привычная твердь, человек просто не может этого перенести.

Скунс, впрочем, чаще всего и делал именно то, чего от нормального человека ни в коем разе не ждали. И, вероятно, благодаря этому был до сих пор еще жив.

– Пустите в дом, Евгений Николаевич? – глядя в глазок камеры, совершенно спокойно поинтересовался наемный убийца.

Хозяин проглотил застрявший в горле противный горький комок и послал охранника вниз с наказом препроводить.

Войдя в квартиру, Скунс сразу проследовал в «свою» комнату, где еще не успели даже переменить белье на постели, сгрузил на пол рюкзак и пригласил Лубенцова для конфиденциального разговора:

– Можно вас на минуточку?

Евгений Николаевич затворил за собой дверь, и киллер сказал ему.

– Я не убивал Ветлугину.

– У меня нет повода не верить вашему слову, – не раздумывая отвечал Лубенцов. Скунс такого повода действительно никому и никогда не давал. И бизнесмен искренне постарался, чтобы в его ответе не прозвучало даже тени насмешки.

Когда имеешь дело с подобными типами, начинаешь руководствоваться не разумом, а инстинктом, и ему очень не хотелось смотреть Скунсу в глаза. Однако бледные пепельные зрачки поймали его взгляд, и киллер сказал:

– Я позволил себе злоупотребить вашим гостеприимством, Евгений Николаевич, потому что крепко надеюсь определить душегуба и оторвать ему голову. Вы же понимаете, спускать такой наезд я никому не собираюсь. – Помолчал и добавил: – Я уверен, ни вы, ни ваши люди ни в коей мере не причастны к тому, что одежда убийцы нечаянным образом совпала с той, в которой я от вас выходил. Я также уверен, что и впредь тайна моего у вас пребывания ни вами, ни кем-либо из ваших людей обнародована не будет.

– Конечно, – просто сказал Лубенцов. Киллер наклонил голову:

– Большое спасибо.

Евгений Николаевич вышел.

В сером полярном тумане двигался айсберг, и за много миль веяло от него тяжелым морозом антарктических ледников. Вся деловая Москва знала, что оба магазина компьютерной фирмы «Василек» можно было оставлять на ночь незапертыми. Причина сидела, поджав босые ноги, в мягком кресле на квартире у Лубенцова и бесцветными невыразительными глазами смотрела на стену, обтянутую немецкими моющимися обоями.

* * *

Утюг лично клялся ему, что ребята в охране были надежнее «Альфы». Половина родные дроздовские, остальных сам подбирал по солиднейшим рекомендациям.

Алексей Утюгу верил, но тогда получалось, что телевизионщики привели за собой хвост. «Останкино», по его убеждению, представляло собой пруд с крокодилами. Была, видать, у Аленушки причина таскать с собой пистолет. Только вот пустить его в ход ей не удалось. Так и осталась лежать на лестничных ступенях с рукой, засунутой в сумочку…

В Шерлока Холмса киллер играть не любил, однако чем только ему не приходилось заниматься. Он отклеил повязки, выставив руки подышать воздухом, и решил подойти к делу с другой стороны. Бог с ним пока, КТО ПОСЛАЛ. Лучше взвесим известные детали убийства и поразмыслим о том, что нам ближе: КТО МОГ.

Кто мог закосить под Скунса настолько, чтобы ударить пятившуюся Алену ребром руки в лоб, уложив ее почти так же, как сам он в прошлом году одну воровку, кравшую у сирот? Дело нельзя было назвать нашумевшим. Убийцу не нашли. Но те, кто умел определять почерк, ЗНАЛИ. И теперь косили «под Скунса». Очень правдоподобно. С той маленькой разницей, что Алексею удар понадобился всего один, а душегуб Ветлугину еще добивал.

Кто мог знать, каким образом погибла Нечипоренко, но при этом не догадываться о причинах, побуждавших Скунса повсюду гулять в перчатках?

Выводы напрашивались неутешительные…

5.00

Светало, когда Александр Борисович, снова подъезжая к дому на Фрунзенской набережной, мысленно перебирал события прошедшей ночи.

Наверно, еще никогда в жизни он не был так шокирован увиденным, даже когда был стажером, даже во время расследования своих первых дел. Казалось бы, следователь со стажем, перевидавший всякое, уже загрубел настолько, что его ничем не прошибешь, но тут…

Турецкий заглушил мотор и на миг зажмурил глаза. Перед его внутренним взором тут же возникло залитое кровью знакомое лицо. В это было трудно поверить. Не прошло и часа с того момента, когда он, сидя перед телевизором, напряженно вслушивался в каждое слово, долетавшее с экрана, и вот он здесь в подъезде видит ее – любимую всеми Аленушку.

Так получилось, что Турецкий приехал на место происшествия последним – Романова, Меркулов, Моисеев и другие криминалисты и сыскари были уже там. Почти одновременно с Романовой прибыл майор Карелин, который распорядился немедленно оцепить все подходы к дому, понимая, что после сообщения по телевидению к дому Ветлугиной ринутся толпы почитателей и просто любопытных. Затопчут все к черту.

Но затаптывать оказалось нечего, потому что следов убийца не оставил – ни отпечатков пальцев, ни капель крови, ни лоскутов одежды. Действовал профессионал – это было ясно с первого взгляда.

Опрос соседей также ничего не дал – никто не видел посторонних ни во дворе, ни в подъезде, ни в лифте. То, что убийцу не смутил кодовый замок на входной двери, никто даже не принимал во внимание – эти замки, как известно, только от честного человека.

Ветлугину нашла на лестнице соседка, которая целый день не выходила из дома, но к вечеру решила спуститься вниз и взять газету, чтобы было что почитать на сон грядущий. Теперь она не скоро уснет. Какой эта женщина испытала шок, Турецкий мог только предполагать, ведь и он сам, уже обо всем зная, уже будучи предупрежденным, тем не менее не мог не вздрогнуть всем телом, когда увидел ее, когда понял, что с ней сделали.

К счастью, соседке понадобилось не более десяти минут, чтобы прийти в себя, подняться в свою квартиру и позвонить в милицию. Не прошло и двадцати минут, как все были подняты на ноги.

Когда к дому на Ленинском проспекте подоспел Александр Борисович, в квартире Ветлугиной Меркулов и Романова допрашивали какого-то парня, который оказался у Алены в момент убийства. Турецкий же вместе с Олегом Золотаревым начали опрашивать соседей, пока оперативники под началом майора Карелина сантиметр за сантиметром осматривали лестницу, подъезд, двор.

В квартирах рядом никто не спал, все уже знали о случившемся и реально старались вспомнить, видели ли они или слышали что-нибудь подозрительное. Причем это был тот редкий случай, когда люди действительно пытались помочь следствию, а не старались отделаться дежурным «ничего не видел, ничего не знаю».

Так, все без исключения соседи вспомнили, что за день до убийства поздно вечером к Ветлугиной пытался прорваться какой-то мужчина – высокий, сравнительно молодой, сильно нетрезвый. Он стучал в дверь, чего-то требовал, угрожал. Чего именно он хотел, никто из соседей сказать не мог – что-то говорил о наследстве, но никто толком ничего не понял.

Турецкий подошел к двери в квартиру Ветлугиной. Она была не заперта. Турецкий взялся за ручку, на миг застыл, затем решительно распахнул дверь и оказался в прихожей. Из комнаты, где шел допрос, слышались голоса.

– Значит, киллер – это единственное, что вам приходит в голову? – звучал голос Романовой. Александра Ивановна говорила сухо, и Турецкий по ее тону понял, что допрашиваемый ей неприятен. Мало кто умел разбираться в интонациях Романовой, обычному человеку ее голос скорее всего показался бы просто по-милицейски бесстрастным, но Турецкий знал муровскую начальницу не один год.

– Я этого не могу знать, вы же понимаете, – раздался голос, – я могу только предполагать. Этот Скунс очень опасный тип, совершенно звериная внешность, ну на экране-то его не было видно, но вообще… Я пытался отговорить Алену от этого интервью. – Голос сыпал словами, как горохом, и Турецкий понял, что говоривший уже не раз наложил в штаны.

Турецкий сделал было шаг по направлению к комнате, где проходил допрос, но остановился как вкопанный. В темном коридоре он заметил какое-то еле уловимое движение. Рука метнулась к внутреннему карману. Турецкий напрягся, готовый к любой неожиданности. «Что, если убийца притаился здесь, – мелькнуло в голове, – и, пока допрашивают его сообщника, рассчитывает уйти?»

Он повернулся в сторону темного коридора, готовый один на один сразиться с прячущимся в темноте преступником. Оттуда снова донесся шорох Турецкий почувствовал пальцами холод металла. Еще миг – и… из темноты вышла белая ангорская кошечка. Та самая, которую вся страна знала почти так же хорошо, как и Алену.

Кошечка посмотрела на Турецкого грустными глазами. Казалось, она все понимает и теперь спрашивает его, как же жить дальше.

– Кис-кис, – тихо позвал Александр Борисович, но кошечка прошла мимо него и шмыгнула в комнату.

– Значит, это все, что вы можете сказать? – послышался голос Меркулова.

– Да вроде…

Послышался звук отодвигаемого стула.

– Нам придется задержать вас, – сказала Романова, и Турецкому почудились металлические нотки. – Ненадолго… если все будет в порядке.

– Константин Дмитриевич! – Турецкий приоткрыл дверь. Лицом к нему сидел Меркулов, рядом с ним Романова, чуть дальше Моисеев. У стены расположился омоновец с автоматом наперевес. Допрашиваемый сидел дальше в глубине комнаты, и Турецкий не смог его как следует рассмотреть.

Через минуту Меркулов вышел. Турецкий кратко доложил о том, что показывают соседи.

– Какой-то тип в ночь с восьмого на девятое ломился к Ветлугиной, как будто что-то говорил о наследстве, – добавил он. – Но это все, что мне удалось установить. Константин Дмитриевич, спросите этого, – он кивнул головой на гостиную, – может быть, он в курсе. Его личность, кстати, установили?

– Максим Сомов. Рекламщик, – кратко ответил Меркулов.

В этот момент вбежал запыхавшийся Олег Золотарев:

– Александр Борисович, там ребята чего-то нашли во дворе. Украшения какие-то, что ли.

Турёцкий поспешил вниз во двор, где дотошным ребятам удалось разыскать в щели асфальта несколько кусочков янтаря, а под лестницей, ведущей в подвал, нашлась малахитовая брошь. Еще один кусочек янтаря обнаружили в траве. Украшения были явно женские, и по тому, как они были разбросаны, можно было предположить, что это произошло во время отчаянной борьбы. «Он бросился на Алену еще во дворе, она отчаянно сопротивлялась, – размышлял Турецкий. – Разлетевшиеся в разные стороны украшения как будто это подтверждают. Она ринулась в подъезд, он за ней, и там… Нет, тут все как-то не сходится одно с другим. Почему он начал, как простой насильник или маньяк, а затем вдруг превратился в убийцу-профессионала? Почему нет никаких других следов борьбы, кроме разорванного янтарного ожерелья и отброшенной в сторону броши? Почему, оказывая убийце сопротивление, Алена не закричала, не стала звать на помощь, а молча и очень тихо бросилась в подъезд? Может быть, потому, что убийца был СВОЙ?»

Турецкий снова поднялся наверх в квартиру Ветлугиной. Он знал, что ни Романова, ни Меркулов вроде бы не собирались подобру-поздорову отпускать сейчас подозрительного субъекта, который ждал Алену дома.

Ждал дома или встретил чуть раньше во дворе?

Турецкий подоспел, когда его под конвоем выводили из квартиры. И прежде чем дверь захлопнулась, из-под нее выскочил белый комок.

«Кошка. Как же я забыл про кошку? – подумал Турецкий. – Нельзя же ее запереть в пустой квартире».

Кошечка, перепуганная всем происходящим, бросилась к Максиму. Он единственный из всех чужаков, внезапно заполнивших ее когда-то такой уютный дом, был знакомым. Но Максим в отчаянии от всего случившегося, а особенно оттого, что его задержали и везут куда-то, должно быть в тюрьму, только пнул кошку ногой, и она, жалобно мяукнув, бросилась вверх по лестнице.

«Соседи подберут», – решил Турецкий и в следующую же минуту забыл про зверюшку.

После того как гражданина Сомова отправили, начался подробнейший осмотр квартиры Ветлугиной. Помогал группе старейший прокурор-криминалист Семен Семенович Моисеев.

В общем, ничего, что могло бы пролить свет на причины гибели всероссийской Аленушки, у нее в квартире не обнаружили. Нашлась, правда, палехская шкатулка, полная ювелирных изделий. Некоторые показались Турецкому весьма ценными.

– Да, Саша, вы совершенно правы, – говорил Семен Семенович, когда, водрузив на нос очки, рассматривал бриллиантовые серьги. – Это старинная работа, и бриллианты очень высокого качества. Да, – он на миг задумался, – а подвески там нет? Обычно такие изделия было принято изготавливать в комплекте.

– Нет, вроде нет подвески, – ответил Турецкий.

– Ну, возможно, и не было, – покачал головой Моисеев, – или потерялась давно. Ну что ж, – он снова взглянул на серьги, – по крайней мере, теперь мы точно знаем, что целью было не ограбление. Оставлены очень дорогие вещи.

Осмотр квартиры и двора занял несколько часов, так что Турецкий возвращался домой уже под утро. Он чувствовал себя утомленным, даже разбитым, и дело было не в бессонной ночи – к этому Александр Борисович давно привык, как и большинство работников следственных органов. Вся ситуация, это чудовищное, жестокое убийство хрупкой, прекрасной и мудрой женщины не укладывались в голове. Турецкий вспомнил, что, когда он впервые увидел Алену в какой-то передаче, кажется, это был еще «Ракурс», который запрещали, потом снова разрешали, потом он некоторое время выходил даже в Риге, Алена напомнила ему грациозную лань, такая она была, да и осталась до конца своей жизни – тонкая, легкая, интеллигентная. Он не мог представить себе, каким надо быть чудовищем, чтобы поднять на нее руку. Ну ладно выстрелить, хотя и это ужасно. Но чтобы так!

Когда он открыл дверь, Ирина бросилась к нему. А Турецкий-то думал, что она спит. Но Ирина, которая, как и все остальные граждане России, любила Алену и ее «Открытое забрало», также включила сегодня телевизор и слышала выступление высокого чина из милиции. Она сразу поняла, по какому поводу вызвали мужа.

– Ну что? – только и спросила она.

– Ничего, – коротко ответил Турецкий. – Пока ничего определенного.

Утро

Трагическую новость, о которой многие узнали еще накануне вечером, наутро сообщили по всем каналам телевидения и всем радиостанциям.

Люди передавали друг другу печальную весть, делились мнениями, сочиняли версии о возможных причинах убийства.

Всего лишь ночь назад россияне по всей стране включили телевизоры, чтобы увидеть очередной выпуск передачи «С открытым забралом». А ведь ее смотрели все – крупные государственные деятели и доярки, функционеры многочисленных партий и движений и омоновцы, новые русские, академики, младшие научные сотрудники, полубезработная интеллигенция, рабочие оживающих заводов, пенсионеры, их дети и внуки. Лицо Алены Ветлугиной Россия знала и любила. Отчаянно смелая красавица, глядя своими огромными умными глазами то на зрителя, то на очередного собеседника, вновь и вновь бросалась с открытым забралом против ненавистных мафиози, продавшихся государственных воротил, тупых самодовольных генералов, фашистов, гордящихся своей свастикой, новой депутатской поросли, которая, как грибы после хороших летних дождей, стала выходить наружу из невидимого криминального мира.

Нельзя сказать, что ее любила вся Россия, точнее другое – ее любили по всей России. Так же, как по всей России были люди, тайно ее ненавидевшие. Но даже и они включали телевизор перед каждой ее передачей. Даже и они, порой матерясь про себя, обязательно досматривали их до конца. И их тоже потрясла весть о ее гибели.

Мысль о том, что никогда больше не будет этих передач, что никогда не будет и самой Алены с ее глубоким пристальным взглядом, ужаснула каждого.

Уже через час по всем телевизионным и радиосетям России были сняты развлекательные передачи. Об этом не было никакого приказа или постановления сверху. Ведь Алена Ветлугина не была ни депутатом, ни крупным кремлевским чиновником. В штатном расписании телевизионной компании напротив ее фамилии значилось скромно «ведущая передач». Но в то утро без особого приказа редакторы и такие же ведущие, как она, работавшие по всей стране на центральных и региональных телестудиях и радиостанциях, посчитали кощунством нести в эфир разудалую музыку в тот момент, когда на их телезрителей и слушателей опрокинулось неожиданное горе.

10.00. Прокуратура РФ

Утром в кабинете зампрокурора федерации по следствию Меркулова собрались все те, кому предстояло провести срочные следственные действия по делу об умышленном убийстве Ветлугиной.

Оперативное совещание было назначено на десять утра. Вид у всех был усталый и помятый, никто не спал в эту ночь. Турецкому удалось на пару часов забыться тяжелым сном, но отдыха он не дал, потому что и во сне мысль продолжала лихорадочно работать.

Романова мрачно курила, Меркулов с посеревшим лицом сосал валидол, сидя за своим столом, – со вчерашнего дня начало сдавать сердце, на Моисеева и вовсе было страшно смотреть, так он осунулся.

– Значит, так, – наконец начал Константин Дмитриевич. – Что произошло, вы знаете…

– Полюбуйся, тут про нас почти открытым текстом, – протянула Романова двухполосный спецвыпуск одной из газет.

Турецкий пробежал глазами изложение обстоятельств убийства, биографию покойной и остановился на «аналитическом материале» Александра Зинкина под аршинным заголовком «ПОКРОВИТЕЛИ»:

«Нет сил в который раз начинать свой материал рассуждениями о том, что профессия журналиста стала смертельно опасной. В конце концов, повторение этого непреложного факта – столь же пошлая и приевшаяся истина, как то, что, обучаясь в академиях, курсант Паша М. из всех военных дисциплин имел «отлично» только по мародерству…

Вспоминается старый грустный анекдот:

Бегает по Красной площади человек и кричит: «А я знаю, кто в правительстве дурак!» Те, кому положено, отлавливают незадачливого демократа и выясняют, кто же, по его мнению, дурак. Оказывается, Никсон и Аденауэр. Патриота отпускают, но он опять кричит: «А я знаю, на кого вы подумали!»

Я тоже знаю, кто дурак, кто вор и кто убийца. И знаю, на кого вы подумали. Многие знают, но большинство не в силах и официально не вправе предпринять что-нибудь против тов. Вора и г-на Убийцы. Есть, впрочем, некто, кому это положено по должности, кто свою немалую зарплату ровно за это и получает. Зовут его И. О. Генпрокурора. Эту фамилию не то что к русским, и к русскоязычным с трудом можно отнести. Но вот загадка – духовную оппозицию он устраивает. А те всегда знают, кто чей агент. Раз молчат, значит, г-н И. О. с жидомасонами не связан, он свой, он агент воров и убийц…

У меня перед глазами стоит честный обличитель герой Папанова, кричавший собственному зятю: «Твой дом – тюрьма!» Станет ли когда-нибудь Россия нашим домом, простым домом со столько раз оболганным мещанским уютом? Станет ли их домом – тюрьма?..»

– Ну, что скажешь про этого щелкопера?

– А чего тут говорить? Написано немножко коряво, а в остальном все ясно – велено ловить Иуд Обманщиковичей.

– Ознакомился? – спросил Меркулов. – Резюмирую кратко: мы должны действовать. Поднимем все службы, всю технику. Мы вместе с Александрой Ивановной еще с вечера перекрыли все выезды на шоссе, вокзалы, аэропорты, каждый сомнительный человек тщательно проверяется. Но, как вы понимаете, на контроле будем и мы сами…

Как бы в подтверждение этих слов на столе у Меркулова зазвонил телефон, который в обычных обстоятельствах всегда молчал и даже в самых чрезвычайных ситуациях звонил считанные разы.

Меркулов снял трубку и невольно, возможно сам не догадываясь об этом, вытянулся в положение «смирно», прижав трубку к уху. Глядя на него, подтянулись и все остальные, сидевшие за длинным столом, а также те, кто сидел вдоль стен.

Все понимали, что Меркулов разговаривает сейчас с первым лицом в государстве.

– Да, – отвечал Меркулов, – со вчерашнего вечера задействованы все силы.

По-видимому, Первое лицо проявляло недовольство и нетерпение, потому что Меркулов повторил снова:

– Все силы задействованы. Пока прорабатываем версии. Да, будет выполнено.

– В прежние времена взяли бы десяток первых попавшихся и через час они дали бы показания, какие надо, – негромко проговорил полковник Нелюбин.

Он хотел сказать что-то еще, но Романова оборвала его:

– Разговорчики в строю! Чтобы я такого больше не слышала!

Меркулов, который все это время молчал, видимо приходя в себя от только что полученной несправедливой выволочки, которой наградило его Первое государственное лицо, заговорил снова:

– Разговор мой сейчас слышали все. Думаю, вам все ясно. Распределяем пофамильно персональную ответственность по всем пунктам дела – и вперед!

Когда люди стали расходиться, Меркулов кивнул Турецкому, чтобы он задержался. Остались и Александра Ивановна с Моисеевым.

– Ну что, Костик, получил по заслугам? – невесело усмехнулась она.

– Да, влипли мы. Ну, какие у вас есть идеи?

– Асиновский, Максим Сомов, Шакутин, ну и этот Скунс ваш, – коротко сказала Романова.

– Кто такой Шакутин? – спросил Турецкий.

– Пасынок Ветлугиной, мелкий лавочник, ну предприниматель, – ответила Романова, – тот, который приходил к ней накануне и требовал денег, раздела квартиры, наследства. Разыскивается. По домашнему адресу его не обнаружили, у бывшей жены тоже. С ней уже разговаривали. Говорит, что ничего не знает.

– Погоди, Шура, – поднял голову Турецкий, – Шакутин… Шакутин… Что-то такое знакомое… Это не тот парень, который на кладбище встречался со Скунсом? Его еще могилу рыть заставляли очаковские молодцы. Олег Золотарев рассказывал.

– Да вроде он самый. Видишь, как все сходится. Одна шайка-лейка. В общем, Константин Дмитриевич правильно наметил основные моменты. – Александра Ивановна замолчала. – Скверно все, – вдруг сказала она. – А хуже всего то, что спокойно работать нам не дадут. Общественность, вишь ты, требует.

– Да в Думе вроде уже собираются какую-то новую комиссию организовать, чтобы помогала расследованию, – заметил Турецкий, который успел что-то такое услышать по радио, когда брился.

– Помогать, – ядовито повторила Романова. – Будут крутиться под ногами, так что мы шагу сделать не сумеем. В общем, перспективы самые мрачные, таково мое мнение.

– Тем не менее, – сказал Меркулов, – надо работать. Вкратце версии сводились к следующему. Подозреваемым номер один оказался Асиновский, крупный функционер с телевидения, державший в руках размещение рекламы на канале «3x3», с которым в ходе приватизации канала и столкнулась Алена Ветлугина. Они не раз конфликтовали публично на собраниях и в присутствии третьих лиц, а за несколько дней до убийства Алена пригласила на свою передачу «С открытым забралом» рекламщика, дав понять, что есть среди производителей рекламных роликов такие, кто не будет работать с Асиновским. После чего тот скандалил с Ветлугиной в кафе. Не скандалил, а «крупно» разговаривал, причем угрожал Алене. Этот разговор слышали многие, а присутствовавший при нем Сомов подробно его пересказал. Тут действительно было над чем задуматься.

Немалые подозрения вызывал бывший пасынок Ветлугиной Николай Шакутин, который попал в руки очаковской мафии и находился на последней стадии отчаяния. Вспомнив о том, что Ветлугина получила от его отца какие-то драгоценности, он пришел к ней с требованием, чтобы она их ему немедленно отдала.

– Шура, а на кой ему ляд ее убивать? – спросил Турецкий. – С мертвой-то он уж точно ничего не получит.

– Ну, во-первых, в такой ситуации убивают в озлоблении, из мести, в состоянии аффекта, – ответила Александра Ивановна, – да и, кроме того, Сомов показывает, что Шакутин взял некоторое количество вещей, и среди них некоторые очень ценные. Он был свидетелем этой сцены, поскольку находился в тот вечер у Ветлугиной.

– Смотри-ка ты, какой шустрый! – не смог сдержать своего раздражения Турецкий, у которого перед глазами так и стояла картина: Максим пинает бросившуюся к нему за помощью белую кошечку. – За что ни возьмись, везде единственный свидетель – этот пижон. И в день убийства он опять-таки оказывается практически на месте преступления. Вот это, по-моему, действительно очень подозрительно.

– Ясно, однако, что убивал не он, – заметил Меркулов.

– Так ведь и не Асиновский же! – воскликнул Александр Борисович. – Или вы думаете, он сам поджидал Ветлугину в подъезде и устроил это побоище? Ясно же, что действовал наемный убийца! Профессионал. А этот самый Шакутин на исполнителя тоже не тянет, а нанимать ему, как я понял, не на что…

Воцарилось молчание, потому что все думали одно и то же.

Снегирев. Скунс.

Об этом говорили по радио и с экрана телевизора. Об этом кричали на улицах. Да и как могло быть иначе, когда интервью с наемным убийцей закончилось сообщением о наемном убийстве.

Турецкий даже поймал себя на мысли о том, что, если бы Алена Ветлугина хотела сделать интервью с наемным убийцей так, чтобы потрясти всю страну, она не могла бы придумать более эффектного финала.

Кому же убивать, как не наемному убийце.

Но был один важный пункт – за что?

От всех на свете киллеров этот отличался тем, что Турецкий знал его ЛИЧНО. А потому не понимал, ЗА ЧТО Скунс стал бы убивать Ветлугину. За острые же вопросы и резкие замечания в лицо? Это Скунсу было как с гуся вода. Или он все-таки мог смертельно обидеться? До того, что взял и убил, как когда-то проворовавшуюся заведующую детским домом Нечипоренко, которая объедала своих подопечных. Почерк был очень похож.

К тому же он связался с очаковскими. Это уж последнее дело. Сомнений в том, что история со «спасением» была просто спектаклем, призванным окончательно запугать должника, у Александра Борисовича не оставалось. Известный в преступном мире приемчик. Низко же пал Скунс. Или у него крыша поехала?

И все же вопреки объективным фактам Турецкому казалось, что нельзя считать Снегирева основным подозреваемым. Но как заставить поверить в это всех остальных, общественность, правительственную комиссию? Вчера вечером по телевизору уже были сообщены приметы Скунса, значит, в глазах всего света подозреваемый номер один – он. И какой это идиот придумал? Надо выяснить, по чьей инициативе сразу после убийства всей стране подкинули эту нелепую версию. И кто мог так описать его приметы? Скунс ведь по «Останкину» не разгуливал…

Разумеется, версия удобная. Она решала сразу же множество неприятных проблем. Во всех остальных случаях было очевидно, что подозреваемый – только заказчик убийства, но никак не исполнитель. Даже этот пасынок Шакутин вряд ли мог бы так сработать. Впрочем, не исключено, что ему помогли очаковские. Но тут опять же все возвращается к Снегиреву. Он же связался с Негреевым… И тогда исполнителем опять-таки может оказаться он.

Размышления Турецкого прервал тихий голос Моисеева.

– Значит, как я понял, из квартиры Ветлугиной пропали какие-то драгоценности и украшения. Известно ли, какие именно?

– Сомов не знает, что именно, но считает вероятным, что могли пропасть и ценности. Вещи взял бывший пасынок Ветлугиной.

– Я же говорил, Саша, – обращаясь к Турецкому, сказал Моисеев. – Должна быть подвеска. Надо сообщить во все комиссионные магазины, скупающие ювелирные изделия.

– Константин Дмитриевич! Шура! – закричал Турецкий. – Этот янтарь, который ребята вчера нашли во дворе, потом брошка… Это и есть пропавшие вещи.

– Шакутин уже находится во всероссийском розыске, – ответила Романова. – Не исключено, что скрылся гад. Не от нас, так от очаковских. Этого, я думаю, быстро обнаружат. А что касается вражьего сына, то он у нас подозреваемый номер один, вместе с Асиновским. Уж очень все гладко сошлось…

Турецкий возразил было, что Снегиреву вроде не за что убивать Ветлугину.

– Он же наемный убийца, Саша, – в сердцах сказала Романова. – Какой-нибудь Асиновский заказывает, а он исполняет. Я же не настаиваю на том, что он убил по своему почину. Заплатили хорошо, вот и вся их логика.

Александр Борисович хотел было что-то возразить, но тут в приемной послышался шум, затем высокий голос пожилой секретарши Меркулова, которая убеждала кого-то в том, что Константин Дмитриевич занят. Через секунду в дверях появилась и сама секретарша:

– Константин Дмитриевич, там какой-то член правительственной комиссии. Требует, чтобы его впустили. У него… – она на миг запнулась, – депутатский мандат.

Меркулов тяжело вздохнул и сказал:

– Пусть войдет.

Женщина посторонилась, и в кабинет вошел высокий представительный мужчина с благообразной сединой. Ни Турецкий, ни Меркулов его не узнали, а вот если бы на их месте оказалась сейчас мать Александра Борисовича, Елена Петровна, дни и ночи проводящая перед экраном телевизора, она бы сразу поняла, что перед ней депутат Государственной Думы Аристов, известный своими речами в пользу прогресса, демократии, ратующий за правовое государство и за гражданские свободы, за снижение налогов и увеличение пенсий и пособий, за уменьшение пропасти между богатыми и бедными и за свободу рынка. Он был членом разнообразных комиссий, где проводил ту же «позитивную», как он сам ее называл, линию.

Но на этот раз Виктор Николаевич был настроен решительно. Он пришел в прокуратуру не сотрудничать, а ставить ультиматум. Не помогать следствию, предоставив своих сотрудников, транспорт или связь, а требовать, чтобы преступник был найден в течение трех дней, пусть недели.