Текст книги "Оборотень"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 30 страниц)

12 ИЮНЯ

11.00. «Останкино»

Траурное собрание в «Останкине» было назначено на 11 часов. Подъезжая к студии, Турецкий увидел необычайное скопление людей, выстроившихся в многокилометровую очередь, чтобы войти в холл Телецентра и хотя бы на мгновение, последнее в жизни, остановиться около всероссийской Аленушки.

Другие стояли вдоль тротуаров в ожидании, когда мимо них поедет похоронный кортеж. По всей Москве продавали, а часто и раздавали даром портреты Алены Ветлугиной, размноженные многочисленными энтузиастами.

В холле висел такой же портрет, увеличенный во всю стену. Под ним стоял гроб как бы выраставший из цветов, уложенных на сцене многими слоями, – букеты несли и несли.

У гроба в почетном карауле находились люди, многие из которых тоже были известны в стране, – актеры, писатели, ученые, телевизионщики. Они часто менялись, передавая друг другу траурные повязки. В разных концах холла стояли камеры – похороны снимало не только российское телевидение, но и операторы многих стран.

– Я, когда это услышала, даже не поверила, – говорила пожилая женщина рядом с Турецким своей подруге. – У меня в сумочке ее шоколадка лежала, она вечером накануне мне ее сунула, уходя. Я теперь внукам запретила к ней прикасаться – пусть останется на память.

– Вон, этот-то тоже у гроба встал, смотри, – показывала ее подруга. – А ведь сколько раз ее уволить грозился, сколько она от него слез намотала! И на прошлой неделе, помнишь, они столкнулись.

Турецкий, слегка обернувшись, незаметно как бы сфотографировал в памяти лицо говорившей. Она могла понадобиться. Для прояснения картины.

– Да, на Руси умереть надо, чтоб тебя в святые произвели, – сказал кто-то третий.

– Смотри, смотри, впускать прекратили. Так, амбалы пошли. Наверно, Президент приехал. Я говорил, он приедет, а ты не верил. – Это сказал уже другой.

В холле началось движение, которое одни могли принять за беспорядочное перемещение толпящихся, прижатых друг к другу тел, другие – за нормальный поверхностный досмотр людских масс службой безопасности Президента.

Траурный митинг открыли, и в холл вошел сам Президент. Грузно переваливаясь, с уже привычно одутловатым лицом (одни злорадно говорили, что это от постоянного перепоя, другие утверждали, что одутловатость – следствие аллергии на лекарства), он встал около трибуны и начал речь, время от времени заглядывая в бумагу.

Речь была приготовлена заранее, но в середине Президент прервал ее чтение и, медленно подбирая слова, сказал то, что, видимо, говорил в первое утро по телефону Меркулову.

– И мне придется рассмотреть служебное соответствие отдельных высокопоставленных лиц, отвечающих за порядок в Москве. Эти люди должны ответить перед народом России и перед Президентом. – Тут он сделал долгую паузу, потому что по смыслу сымпровизированной фразы получалось, что за преступления и за все дурное, что делалось в стране, должны отвечать не преступники, а те, кто, не щадя сил и жизней своих, все еще отваживался с ними бороться. – Я возьму это дело под свой личный контроль. – Президент не стал заканчивать фразу, которая по своей логике имела столь парадоксальное продолжение. – И я лично распоряжусь, чтобы люди, отвечающие за порядок в Москве, не забыли поставить свои подписи под своими заявлениями об отставке.

– Ого! – удивился кто-то.

Да и сам Турецкий вспомнил слова Меркулова: «Станем все подметать улицы».

Собрание продолжалось долго. И когда стали говорить прощальные речи телевизионщики, Турецкий убедился, что Алену любили здесь искренне, пожалуй, даже боготворили.

– Девочка ты моя золотая! – вытирая слезы ладонью, повторяла рядом с Турецким женщина, у которой на память осталась шоколадка.

Турецкий понял, что сегодня разговора с сотрудниками Ветлугиной не получится. Часть поедет на кладбище, остальные разойдутся по комнатам и, заперев двери, устроят поминки здесь. И хотя в этих полупьяных компаниях как раз и всплывут самые важные версии, ему их услышать не дано.

Он уехал из «Останкина» примерно за полчаса до выезда похоронного кортежа. Вдоль улиц густой непрерывной цепью, как десятилетия назад во время встреч знатных иностранных гостей, стояли москвичи. Только тогда их привозили с работ на автобусах по приказу райкомов, а сейчас они вышли сами, с траурными портретами Алены Ветлугиной в руках.

Дежурная часть ГУВД Москвы.

Несколько человек одновременно сидели на телефонах и регистрировали сообщения добровольных помощников. Большинство из них сразу же отбрасывались как бредовые. Звонили сумасшедшие, имевшие контакты с инопланетянами, которые признавались им, что уже не раз похищали Ветлугину, доморощенные экстрасенсы, клявшиеся, что предсказали это убийство давно – от недели до года; бдительные пенсионеры, видевшие подозрительных граждан в самых разных районах Москвы, и тому подобная публика. То, что могло представлять какой-то интерес, немедленно отправлялось на стол самой Романовой.

Александра Ивановна только вздыхала, пробегая глазами каждую очередную сводку, – не разучился еще наш россиянин стучать! О ком только не сообщалось – практически обо всех сотрудниках канала «3x3», об Алениных друзьях и знакомых, соседях и сослуживцах. Дружно отозвались соседи дома на Ленинском проспекте, где она жила, не заставили себя ждать и сотрудники «Останкина». Часто случается, что соседи, которых мы едва узнаем на лестнице в лицо, вскользь бросая «Добрый день» или «Здравствуйте», знают о нас гораздо больше, чем мы можем предположить, а уборщица или вахтерша из учреждения, само существование которой находится где-то за гранью нашего сознания, думает о нас, интересуется нашей жизнью и тщательно собирает и сопоставляет попадающие к ней крупицы фактов. А уж когда речь идет о такой знаменитости, как Ветлугина, «разведывательные способности» любопытных утраиваются. Так что не приходится удивляться тому, что многие люди, с которыми сама Алена не была знакома, ее знали очень даже хорошо. Не раз в сводках мелькали фамилии Шакутин, Сомов, Асиновский, а вот еще одна – Мальчевская. Увидев ее, Романова задумалась: где-то она уже встречалась. Она подчеркнула сообщение Т. С. Кандауровой красным карандашом, как делала с теми очень немногочисленными сообщениями, на которые рекомендовала Турецкому обратить особое внимание.

16.00. Квартира на Флотской

Подъезжая к девятиэтажному кооперативному дому на Флотской, где жила бдительная пенсионерка Т. С. Кандаурова, Турецкий только покачал головой, отметив, каким старым, даже обветшавшим выглядит дом, построенный всего-то лет двадцать – двадцать пять назад. Насколько лучше выглядел сталинский дом на Фрунзенской набережной, где жил он сам, а ведь его дом куда старше.

Тамара Сергеевна была предупреждена о приходе следователя, и потому, когда в прихожей раздался звонок, она немедленно поспешила к двери, но, прежде чем открыть, долго рассматривала Турецкого в глазок, а потом приоткрыла дверь на цепочку.

– Старший следователь по особо важным делам Прокуратуры Российской Федерации Александр Борисович Турецкий, – представился незнакомец и протянул удостоверение.

Вид документа успокоил пенсионерку, и Турецкий оказался в небольшой прихожей.

– Проходите в комнату, – пригласила его Тамара Сергеевна и, опережая вопрос Турецкого, подала ему тапочки.

Войдя в комнату, Александр Борисович огляделся. Обстановка была не то чтобы бедная, а очень старомодная, как будто он внезапна перенесся лет на двадцать пять назад, в собственное детство. В углу – телевизор на ножках, дешевая стенка из ДСП, на которой был расставлен гэдээровский перламутровый сервиз – основное богатство Тамары Сергеевны.

– Да вы присаживайтесь, – хлопотала пенсионерка, – я сейчас чайку поставлю.

– Не надо беспокоиться, – сказал Турецкий, которому не хотелось чайку, но он по опыту знал, что отделаться от этого чрезвычайно трудно. Куда бы он ни пришел, его непременно пытались напоить чаем, ну, в крайнем случае кофе. «А вот в Америке полицейских и следователей чаем не поят», – подумал он и стал вспоминать виденные им зарубежные детективы. В этот момент вернулась Тамара Сергеевна.

– Чай сейчас будет, – торжественно заявила она, как будто Турецкий пришел сюда именно за этим.

– Я пришел по поводу вашего звонка. – Он решил сразу же направить разговор в нужное русло. – Вы располагаете сведениями относительно убийства Ветлугиной?

– Да, – кивнула пенсионерка, – я знаю, кто ее убил.

– И кто же? – без всякого интереса спросил Турецкий.

– Мальчевская Татьяна Михайловна, моя соседка, – торжественно произнесла пенсионерка.

«И что Романова меня сюда прислала? – недоуменно подумал Турецкий. – Сюда надо не меня, а психиатра звать. Налицо навязчивая идея в форме мании преследования».

Тамара Сергеевна заметила, что следователь ей не очень поверил, и потому стала излагать основания для своих подозрений:

– Во-первых, мужик ейный, Кирилл Георгиевич, он тихий, не такой, как она, завсегда и поздоровается, а эта шмыгнет мимо, нос кверху. Фу-ты ну-ты, подумаешь, а как на кухне собачиться, так тут она мастер, и по матушке может – Тамара Сергеевна перевела дух и посмотрела в тусклые глаза Турецкого, в которых не отражалось ничего, кроме скуки.

– Ну а конкретно? – лениво спросил он. Он бы ушел немедленно, если бы Романова настоятельно не порекомендовала ему как следует прозондировать эту линию.

Пенсионерка смекнула, что рассказывает не то, и начала с другого конца:

– Мальчевские – соседи мои, а Кирилл Георгиевич раньше по молодости лет с Ветлугиной любовь крутил, да, видать, серьезно. Не знаю, что там было и как, но уж наверно он любил ее побольше, чем эту Таньку свою. А она все никак ему этого простить не может, чуть чего, так прямо в крик. Они даже передачи ейные не смотрят – она сама их видеть не хочет и ему не велит – «Встречу» никогда не включали, теперь «С открытым»… этим… «забралом», тоже не смотрят. У них на этот счет строго. И мне сдается, что чем дальше, тем она его все больше пилит. Злобнеет, вот и попрекает его старыми-то грехами. А Алена ей просто бельмо в глазу. А казалось бы, что ей сделала? Я так думаю, – Тамара Сергеевна покачала головой и внимательно взглянула на Турецкого, – ее гложет, что Алена Ветлугина обошла ее по всем статьям. Учились-то, чай, в одном институте, а теперь – эту вся страна знает, а Таньку нашу? Те, кто «Гудок» выписывает? Я уж и сама забыла, когда читала-то его в последний раз. Вот Танька и злится.

– Погодите, а откуда вы все это знаете? – наконец удивился Турецкий.

– Так они же соседи мои, я же вам сказала, – не поняла его вопроса Тамара Сергеевна, – они же в сто двадцать второй живут.

– Ну и что? – снова спросил Турецкий.

– Так у нас слышимость, – ответила пенсионерка. – Особенно на кухне. Вот пойдемте со мной.

Турецкий поднялся и прошел за Тамарой Сергеевной на кухню, буквально блестевшую чистотой.

«Может, тут можно покурить? – подумал Турецкий, нащупывая в кармане пачку сигарет. – Или не стоит?»

– Хватит курить! – раздался вдруг совсем рядом грозный окрик. – Сколько раз говорила. Курить – на лестницу!

Турецкий вздрогнул и обернулся на Тамару Сергеевну. Он не ожидал от нее такой тирады, да и тон был совсем другим: пенсионерка Кандаурова говорила мягче, тише.

– Это она, Татьяна, – шепотом сказала Тамара Сергеевна. – Снова гоняет его.

– Некурящие травятся дымом в три раза больше, чем сами курильщики! – снова раздался раздраженный женский голос.

Турецкий, хотя и был уже предупрежден, снова вздрогнул от неожиданности. Невозможно было поверить, что говорили в соседней квартире, а не прямо здесь, у него за спиной.

У Мальчевских раздалось какое-то шарканье, затем все затихло.

Тамара Сергеевна жестом пригласила Турецкого обратно в комнату.

– Да, – только и смог сказать Александр Борисович. – И что же, они тоже слышат все, что происходит у вас?

– Так у меня ж слушать-то нечего! – махнула рукой Кандаурова. – Если ко мне придет кто, так я не на кухню же веду, а в комнату. Это она, – Тамара Сергеевна сделала красноречивый жест в сторону сто двадцать второй квартиры, – всех на кухню тащит. А у меня что? И телевизор, и радио в комнате.

– Понятно, – кивнул Турецкий. – Значит, они и не очень знают про то, что вы… ну, про слышимость.

– Наверно, не знают, – согласилась Кандаурова, – иначе она небось больше бы помалкивала, а то такое иной раз услышишь…

И Тамара Сергеевна начала рассказывать, стараясь ничего не пропускать. Из ее рассказа выходило, что Мальчевские, несмотря на видимое благополучие, жили плохо. Особенно тяжело стало в последние годы – Кирилл умел зарабатывать только одним – обзорами, очерками, статьями. Когда-то у него вышло несколько популярных книг о науке, о загадках Земли и тому подобных вещах. Когда спрос на такую литературу сошел на нет, к нулю стал приближаться и его заработок, и привыкшие жить в свое удовольствие Мальчевские вдруг оказались в прямом смысле этого слова за чертой бедности. Канули в прошлое командировки в заповедники, на биостанции, на Камчатку, на остров Попова в Японском море и на Карадаг в Крыму, которые помимо удовольствия и впечатлений приносили немалый доход. Кому-то из коллег Кирилла удалось прорваться в зарубежные газеты и журналы, и они зажили лучше прежнего, но таких была горстка. Остальная армия журналистов тихо оседала на финансовое дно.

Временами Мальчевским приходилось не один месяц сидеть на одном лишь жалованье Татьяны в «Гудке», а оно также превратилось в жалкие гроши. Тут-то отношения в их семье, которые никогда не были особенно лучезарными, испортились окончательно. Татьяна обвиняла Кирилла во всех смертных грехах, и постепенно ее ненависть сконцентрировалась на Алене Ветлугиной, возможно, именно потому, что где-то в глубине души Татьяна ей отчаянно завидовала. Но если бы кто-нибудь осмелился произнести такое предположение вслух, Мальчевская бы не только не согласилась с ним, но сочла бы такую мысль оскорблением для себя. Она ненавидела Ветлугину, и ненавидела люто.

А в последнее время стала еще и ревновать, хотя на этот раз у нее не было ровно никаких оснований. Дело в том, что Алена несколько раз звонила Кириллу. Поскольку Тамара Сергеевна слышала большинство скандалов, которые разражались по этому поводу, то с уверенностью сообщила Турецкому, что «тут были не шуры-муры. Она ему по работе чегой-то помогала. Вроде на телевидение его передачу пристраивала». Как понял Турецкий, Кирилл в отчаянии обратился к Алене с просьбой помочь, и она действительно стала предпринимать шаги, чтобы Мальчевский сделал серию передач об экологии. Это вызвало дикую ярость Татьяны, хотя Кирилл очень нуждался в заработке и жена не могла этого не понимать. И тем не менее ревность оказалась сильнее голоса разума. В этой ревности, по-видимому, сосредоточилось все недовольство жизнью, а сдерживать свои эмоции Татьяна не умела никогда. Потому и устраивала мужу всякий раз дикий скандал, стоило ей услышать, что он разговаривает с Этой. Сама она, узнав Аленин голос, просто без разговоров бросала трубку.

– А потом не раз говорила, что она до нее доберется, как, мол, таких… тварей, – на этом слове Тамара Сергеевна понизила голос, – земля носит. Ну, разное-всякое. На это она мастачка. А накануне так и вовсе заявила: «Пристукнул бы ее кто». Так прямо и сказала. Я слышала своими ушами.

– Понятно, – ответил Турецкий. – Ну что ж, большое спасибо за ценную информацию.

– Ну что вы, что вы, – говорила пенсионерка, провожая его к двери. – Я же сразу, как только услышала о том, что Ветлугину убили, сразу так и поняла – Танькиных рук дело. Она ж ее ненавидела. Да есть ли хоть еще один человек, который бы ее ненавидеть стал. Я же с ней в лифте раз ехала. И так всем и сказала: «Она такая простая, ну вот как мы с вами. И на себя похожа, ну точно такая же, как в телевизоре, только глаза усталые. Мы когда подъехали к нашему этажу, она меня вперед пропустила, сама после вышла. Уважает», – взахлеб рассказывала Кандаурова.

– А когда это было? – поинтересовался Турецкий.

– Когда я ее в лифте-то встретила? Ну так, недели две, может, назад. Кирилл Георгиевич один дома был, Таньки-то не было. Ну, потом-то она, конечно, пронюхала про все, вот тогда-то прямо как с цепи сорвалась.

– Значит, недели две назад Ветлугина приходила к Мальчевскому?

– Ну да.

– А позже?

Тамара Сергеевна отрицательно покачала головой:

– Нет, больше не приходила. И до того случая тоже не приходила.

– Вы так уверены? – удивился Турецкий. – Вы ведь могли ее не заметить. Вышли в магазин, были заняты чем-нибудь.

– Я бы не заметила, так другие бы заметили, – резонно ответила Кандаурова. – И потом, на кухню они бы все равно вышли. А уж мне ли ее голосочка не знать.

Все это она проговаривала быстрым полушепотом, поскольку они с Турецким стояли уже у самой двери. А уж Тамаре Сергеевне лучше других было известно, насколько проницаемы стены их дома.

* * *

Выйдя из квартиры Кандауровой, Турецкий с облегчением вздохнул. Эта чистюля, основным развлечением которой стала слежка за соседями, не вызывала в нем ничего, кроме неприязни. Не хотел бы он иметь такую же соседку – уж наверно такая Тамара Сергеевна нашла бы, что послушать и в квартире Турецких. К счастью, стены дома на Фрунзенской набережной не обладали свойствами кооперативной «брежневки», как теперь стали называть такие дома.

Очень хотелось курить. Во время разговора с Кандауровой Турецкий не один раз нащупывал в кармане пачку сигарет, но так и не решился не то что закурить, а даже заикнуться об этом.

Подходя к лифту, Александр Борисович увидел, что внизу, на площадке между этажами, стоит высокий, худощавый, но уже немолодой человек и курит, стряхивая пепел в специально привешенную к перилам консервную банку. Он задумчиво глядел через окно во двор, и Турецкий почему-то сразу догадался, что это и есть Кирилл Мальчевский.

В то, что заказчицей убийства могла быть Татьяна, Турецкий не верил ни одной секунды, но все-таки Романова почему-то выделила звонок Кандауровой. «А ведь он давно и, видно, очень хорошо знал Ветлугину», – подумал Турецкий.

В этот момент перед ним раскрылись двери лифта, но, вместо того чтобы войти в кабину, Александр Борисович стал спускаться по лестнице. Поравнявшись с курившим, он остановился, вынул из пачки сигарету и спросил:

– Огоньку не найдется?

– Пожалуйста, – ответил мужчина и, повернувшись к Турецкому, подал ему коробок спичек.

Теперь Александр Борисович смог разглядеть его лицо. Кирилл Мальчевский оказался бледным и усталым, под глазами ясно виднелись синеватые круги. Волосы, когда-то темно-русые, стали почти седыми.

– Спасибо, – сказал Турецкий, возвращая коробок Некоторое время они курили молча, затем Александр Борисович сказал:

– Я только что от вашей соседки Кандауровой. Я – следователь. Что вы о ней знаете?

– Это которая? – рассеянно спросил Мальчевский. – Старушка из сто двадцать первой? – Он задумался, а затем повторил: – Абсолютно ничего. А что я могу о ней знать? Соседка, и все.

Турецкий хотел что-то сказать, но потом вспомнил о слышимости и вовремя сдержался.

– Вы ведь Кирилл Георгиевич Мальчевский? – вместо этого спросил он и, предъявив изумленному мужчине свое служебное удостоверение, сказал вполголоса: – Может быть, поговорим где-нибудь вне дома?

– Вы, наверно, будете спрашивать об Алене, – сказал Мальчевский и, не дожидаясь ответа, кивнул. – Нетрудно догадаться.

– Я буду ждать вас внизу у подъезда, – сказал Турецкий.

* * *

Мальчевский появился минут через десять – он переоделся, побрился и теперь казался уже не таким унылым и потрепанным жизнью, каким предстал перед Александром Борисовичем на лестнице. Теперь он был больше похож на остроумного, веселого путешественника Кирилла, которого лет пятнадцать назад можно было встретить практически в любой точке бывшего СССР.

– Тут у нас неподалеку есть пельменная, – сказал Кирилл. – Или, если не хотите, можно просто посидеть на скамейке в скверике. А так больше некуда.

Когда они отходили от дома, Турецкий оглянулся – в окне шестого этажа виднелось любопытное лицо. «Кандаурова, – понял он. – В тридцать седьмом ей цены бы не было».

Но нынче был не тридцать седьмой, а девяносто пятый, и проблемы были другие, хотя и не менее сложные.

Александр Борисович вместе с Мальчевским прошли мимо одинаковых блочных домов к небольшому скверику, где сидела молодая мамаша с ребенком.

– Раньше тут целые выводки ходили, – улыбнулся Кирилл, – а теперь детей почти не стало. Хотя с точки зрения экологии куда людям еще размножаться. За последнее столетие население Земли увеличилось в пять раз. Подумайте – в пять! В начале века людей был всего миллиард. Представьте себе на миг, что в вашей квартире вдруг стало бы в пять раз больше жильцов, чем сейчас, как бы вам жилось, а?

Турецкий даже на миг не стал представлять такого ужаса, а вместо этого решил вернуть собеседника к более повседневным вопросам:

– Это вы к тому, что убийство полезно для экологии?

– Да ну что вы, нет! – усмехнулся Кирилл. – Это я так, вообще. Мысли вслух.

– Давайте тогда подумаем о другом Вы ведь хорошо знали Алену Ветлугину. Что вы думаете о мотивах ее убийства?

– Ну я ведь был знаком с ней раньше, а в последнее время мы как-то разошлись, – задумчиво начал Кирилл. – Какие же у меня могут быть гипотезы?

– Гипотезы могут быть любые. Ваша соседка, например, считает, что Ветлугину убила ваша жена.

– Таня?! – Мальчевский был действительно потрясен. – Какая чушь! Бред. И вы…

– Нет, – успокоил его Турецкий, который хотел встряхнуть этого сонного философа и спустить его с небес на землю. – Я в это, разумеется, не верю. Это так, к слову – о возможных гипотезах. Просто ваша соседка, да, да, старушка из сто двадцать первой, слышала, как ваша жена грозилась убить Ветлугину после того, как Елена Николаевна несколько раз звонила вам по телефону.

Мальчевский смотрел на него в полном недоумении.

– Откуда она знает о звонках?

– Слушает. Интересуется. Ну да не об этом речь. Просто о характере ваших прошлых и недавних отношений с Еленой Николаевной мне сообщила ваша соседка. Поэтому я прошу вас, Кирилл Георгиевич, подумайте, может быть, вам что-то придет в голову? А я пока схожу за сигаретами.

Сигареты лежали у Турецкого в кармане – почти полная пачка, но Мальчевскому нужно было дать время собраться с мыслями. Александру Борисовичу удалось его расшевелить, и теперь он действительно начнет соображать, а не отделается туманными глубокомысленными рассуждениями о смысле жизни.

Когда Турецкий вернулся, Кирилл сидел в той же позе, лицо казалось сосредоточенным. Ни слова не говоря, Александр Борисович опустился на скамейку рядом с ним, открыл только что купленную пачку «ЛМ» и предложил Мальчевскому. Тот взял сигарету, затянулся.

– Знаете, – наконец сказал он, – есть одно соображение. Возможно, оно вам покажется бредовым и вы меня поставите на одну доску с нашей соседкой. Признаться, – он повернулся к Турецкому и невесело улыбнулся, – я даже не то что не подозревал, а просто представить себе не мог, что у нас за стеной живет… вот такое. Ну да ладно. Я долгое время почти не виделся с Аленой… с Еленой Николаевной. Разошлись наши пути… Но вот в последнее время дела у меня как-то шли не очень, ну она вызвалась помочь. Решили сделать на телевидении цикл передач, связанных с природой. Это ведь вечная тема. Как-то все это оказалось непросто. Алена хотела, чтобы дали нормальное время, а не, скажем, восемь утра. Я в это не очень вдавался, там у них свои сложности на канале. Осиное гнездо, скажу я вам. И в издательствах, тем более в редакциях никогда не обходится без интриг и разных там «подводных течений», но это все просто детский сад по сравнению с телевидением. Я его, слава Богу, касался немного и больше не желаю, честное слово.

– Так вы думаете, это коллеги с телевидения?

– Нет. Этого я как раз не думаю, – покачал головой Кирилл. – Они кляузники, двурушники, они улыбаются в лицо и говорят гадости за спиной, но они не убийцы. Убийца ведь он или маньяк, или фанатик, что почти одно и то же, либо расчетливый человек, который ради достижения своих целей идет на все.

– Ну, это вы упрощаете, – заметил Турецкий. – А убийства из ревности? Из страха? Ради спасения жизни – своей или чужой? Так что вернемся к Ветлугиной.

– А вы думаете, я хотел уйти от разговора? – спросил Мальчевский. – Вовсе нет. Просто, пока вы ходили, я вспомнил одну действительно странную вещь. Вы ведь знаете, что в последнее время Алена вела «С открытым забралом», и всегда это было что-то очень необычное, острое, злободневное. В этом она, конечно, была мастер. Так вот, незадолго до… до того, как ее не стало, она жаловалась на какого-то деятеля партии Национальной гордости, с которым она делала интервью. Конечно, она, как всегда, задавала прямые и весьма острые вопросы, ну, он ведь заранее знал, что так оно и будет. Но когда материал был готов, этот человек, забыл его имя, позвонил ей по телефону, причем уже из Риги, запретил показ этого интервью и чуть ли не потребовал, чтобы Алена стерла все рабочие материалы. В общем, дикость какая-то.

Алена вылетела в Ригу, то ли уговорить его пыталась, то ли материалы отвезла ему, как он требовал. Я не очень внимательно следил за перипетиями всего этого дела, но знаю, что после Риги Она срочно полетела в Ульяновск. Туда ведь свезли старые архивы КГБ, это я от Алены узнал. И этот рижанин, насколько я понял, соглашался пустить интервью на экран, если Алена найдет в архивах какую-то Козочку. – Уловив удивление на лице Турецкого, Кирилл объяснил: – Это кличка, которой подписал на него донос осведомитель, или осведомительница. Тот роковой донос, который испортил ему всю жизнь. Вот он и озлобился. Мстит теперь всему свету.

– Она нашла Козочку? – спросил Турецкий.

– Насколько мне известно, нет, – ответил Кирилл. – Но разговор шел по телефону, и она старалась ни о чем не говорить прямо. Так, намеки. Да и говорили как-то впопыхах, между прочим…

Мальчевский замолчал.

– Вот так и жизнь проходит, – тихо сказал он, смотря в землю прямо перед собой. – Все некогда, все заняты чем то, все никак не найти время, чтобы увидеться, и вот поздно… нет человека. Опоздал. Опять опоздал.

Он снова замолчал. Молчал и Турецкий. Только теперь он понял, что для сидевшего рядом с ним на скамейке человека гибель Алены Ветлугиной была действительно личной трагедией. Для Кирилла Мальчевского она была не любимой ведущей, не образом с телеэкрана, а любимым человеком.

– Так вот почему я об этом вспомнил, – глухо продолжал Кирилл. – Судя по тому, что мне говорила Алена, а она, знаете, умела двумя-тремя яркими штрихами очень точно обрисовать человека, этот латышский деятель стал настоящим фанатиком, причем в таком самом мрачном смысле. Фанатиков я никогда не понимал, ни мусульманских фундаменталистов, ни ирландских боевиков, ни кого другого. Мы же не знаем, что там у них в головах. Объявили ее врагом латышского народа, например.

– Это действительно так? – нахмурился Турецкий.

– Нет, это я просто выдвигаю гипотезу. Вы же сами просили, – заметил Мальчевский и, помолчав, добавил: – Впрочем, нет. Бред какой-то, не берите в голову… Но почему-то он потребовал все материалы уничтожить. Аленину позицию он и раньше знал – зачем вообще соглашался на интервью? Не понимаю… А когда все было снято, уперся рогом, и ни в какую. Пришлось ей материал снять и вести «Забрало» в прямом эфире с этим рекламщиком. Тоже скользкий тип, – Кирилл поморщился.

– Что-нибудь еще приходит в голову? – спросил Александр Борисович.

– Да вроде все. – Мальчевский пожал плечами.

– Ну тогда больше не буду вас задерживать, – сказал Александр Борисович, но, прежде чем расстаться с Кириллом, не удержался и сказал: – И еще одно, Кирилл Георгиевич. Это, правда, к делу совершенно не относится. Постарайтесь ни о чем серьезном не говорить на кухне.

18.00

Овощные ларьки, в которых Вика Обычно отоваривалась помидорами, апельсинами и картошкой, дружно закрылись на приемку товара, и возле единственного торговца, волчком вертевшегося среди разложенных ящиков, собралась очередь. Вот уже добрых двадцать минут Вика стояла в ней за каким-то здоровенным белобрысым прибалтом и втихомолку проектировала памятник человеку, первым изрекшему. «Нет в жизни счастья!»

Счастья в жизни действительно не было.

Последние десять лет… Десять не десять, но за пять Вика поручилась бы, – в общем, последние несколько лет мама постоянно вздыхала по поводу отсутствия у дочери женихов. А значит, и перспективы для себя понянчиться с внуками. Папа, несомненно, разделял мамины чувства, но вслух бодрился и говорил, что у каждого своя судьба. Викина, надо полагать, состояла в том, чтобы редактировать для издательства «Северо-Запад» скучнейшие семейные романы, переведенные с английского.

Так вот, касаемо внуков.

Как часто бывает с родителями единственной дочери, да еще засидевшейся, мама с папой разумом искренне желали Вике замужества и семейного счастья, но сердцем боялись этого панически. А потому просто обязаны были найти у дочкиного избранника тьму-тьмущую недостатков.

Вика была девушка неглупая и понимала: окажись на месте Вадима кто угодно другой – Петя, Миша, Сережа, – реакция была бы аналогичная. Другое дело, что недостатки у Вадима были специфические.

«Вневедомственная охрана!.. – ужасалась мама. – Это же бывшие уголовники!..»

И Вика вспоминала, что Вадим о своей службе, стоившей ему здоровья, в самом деле рассказывал несколько обтекаемо.

Иногда мама пробовала зайти с другой стороны.

«Зачем тебе инвалид? – вопрошала она. И добавляла, щадя прекрасные Викины чувства: – Я еще понимаю, вы с ним уже были бы знакомы… женаты… и тут несчастье. Конечно, нельзя бросать человека в беде. Но уж и так, как ты, подбирать…»

Далее следовала история жизни каких-нибудь дальних знакомых, у которых дочка вышла замуж за человека физически неполноценного, а тот либо вообще слег («Двадцать лет за ним горшок выносила, а он еще капризничал…»), либо пить взялся, тоже не легче.

…Прибалт наконец вступил в диалог с продавцом, и Вика, собиравшаяся купить гроздь бананов, расправила капроновую авоську и вытащила из поясной сумочки кошелек. Эта сумочка тоже какое-то время являлась дома предметом гонений («Неженственно!..»).

Прибалт покупал два килограмма сладких перцев. Он внимательно следил за показаниями весов, а когда продавец назвал цену, аккуратно пересчитал все на калькуляторе. Разница оказалась почти в полторы тысячи. После этого новоявленный «лесной брат» с сильным эстонским акцентом очень вежливо отчитал продавца, который только пыхтел и свирепо косился на него.