Текст книги "Оборотень"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 30 страниц)

– Но ведь вы же уже все узнали, – удивился Грязнов. – Ничего другого не будет.

– Это я понимаю, – нетерпеливо махнула рукой женщина. – Мне больше не нужно ничего. Я теперь и так все понимаю. И что это за отлучки, и что за звонки, и куда деньги деваются. Все встало на свои места. Этого, – она постучала пальцем по пакету со снимками, – больше не надо. Я хочу поймать его с поличным.

– Так, – только и сказал Грязнов.

– Ваши агенты должны мне позвонить, я буду наготове. Сразу беру такси и еду. И застаю его, мерзавца.

– У вас крепкие нервы, – заметил Грязнов.

– А что делать? – ответила клиентка. – Приходится. За все приходится бороться. Так что я продлеваю наблюдение.

– Пройдите в кассу, – сухо отозвался Грязнов.

Дама вышла, решительно сжимая в руках пластиковую карточку с котенком, вылезающим из ботинка.

16.00. Прокуратура

День выдался душный, влажный, и, возвращаясь в прокуратуру, Турецкий по дороге взмок.

Мысли в голове бешено крутились. Итак, Асиновский подготовился к предстоящей приватизации, все учел, все продумал. И Ветлугина все равно проиграла. И не только потому, что имела дело с таким прожженным жуликом, как Асиновский, но прежде всего потому, что ее окружали такие, как Куценко. В том, что ведущий утренних передач был одним из «пятой колонны» Асиновского, Турецкий уже не сомневался.

Помимо всего прочего это значило, что необходимости устранять Ветлугину физически у Асиновского, в сущности, не было. Он бы с ней справился и так. Были ли у него еще какие-нибудь причины, помимо приватизации? Вот это еще предстояло выяснить.

Не успел Турецкий войти в кабинет, как позвонил Меркулов.

– У нас появилось что-то новенькое, зайди ко мне.

– У меня тоже, – сказал Турецкий. – Иду.

Когда Турецкий вошел к Меркулову, тот наливал себе минеральную воду из прозрачной пластиковой бутылки.

– Налить? – спросил Константин Дмитриевич. – Я один уже полбутылки выдул. Ну и погода сегодня, не надо ни кофе, ни коньяка. Хорошо бы холодного арбуза. Ну, выкладывай, что там в Телецентре.

Турецкий рассказал об исчезновении бумаг и пленки с интервью.

Меркулов нахмурился.

– Очень может быть, что кто-то пытается отвлечь нас от истинного следа, хотя, как знать, возможно, это и есть истинный след. Что еще?

– Оказывается, у Ветлугиной в Феодосии есть дом. Собственно, дом ее родителей – они еще живы, но уже очень старые, Ветлугина как будто не раз пыталась перевезти их в Москву.

– А что у нее с оформлением наследства, не знаешь?

– Пока нет. В «Останкине» об этом не известно. Там все больше заняты сейчас приватизацией.

– Вот как раз об этом-то я и хотел с тобой поговорить, – Константин Дмитриевич отпил из стакана. – Ты знаешь, кто заказывал в Славином агентстве слежку за Ветлугиной?

– Голуб Лев Борисович, по-видимому, тот же, кто приватизировал, наряду с директором и главбухом, рыбоконсервный завод в Кандалакше. Это какое-то подставное лицо. Работает на кого-то.

– Так вот, такого человека в Москве нет. Мы прочесали, считай, по всей матушке России. Нашли – один, восьмидесяти двух лет, проживает в Биробиджане, другой, пяти лет, напротив, в Петербурге. Ну, это я преувеличиваю, есть еще с полутора десятков этих голубей, но ни один нам не подошел. Вывод напрашивается сам – в «Глории», равно как и в Кандалакше, он действовал по поддельному паспорту. Так что найти его будет не так уж просто. – Меркулов задумался и повторил: – Совсем, совсем не просто.

– А зацепок никаких?

– Ну, фоторобот. Заодно получили из Кандалакши словесный портрет. Обычный мужчина. На еврея не похож. Очень возможно, что это специальный расчет. Что русский, мол, если и будет жить по чужому паспорту, так все-таки национальность не станет менять. Хохол, в крайнем случае. Но уж не еврей и не чеченец. Аристов позвонил, уверяет, что и на этот раз действовал Скунс.

– Чушь какая!

– Ясно, что не он, – пожал плечами Меркулов, – а то как бы все красиво сошлось. И убийство Степана Прокофьева на него бы повесили. Оно ведь до сих пор не раскрыто, как ты помнишь. Одним махом семерых убивахом. Аристову только это и нужно.

Турецкий внезапно ощутил какую-то странную пустоту в груди. А ведь действительно, как все красиво сходится. Совсем, скажут, свихнулся. Связался с очаковскими, выполнил задание по ликвидации в Кандалакше, а затем «случайно» оказался в поезде вместе с Золотаревым.

Правда, Шакутин по фотороботу Скунса не признал, но фоторобот никуда не годится. Но узнал же его Олежка Золотарев!

Турецкий вернулся к себе в кабинет.

Голуб Лев Борисович… Кто же скрывается под этим именем. Киллер Скунс? Какой-то подручный Асиновского? Внезапно Турецкий со всей ясностью понял: дела об убийстве никому не ведомого Степана Прокофьева и знаменитой тележурналистки переплетаются. Их связывало одно и то же не выясненное пока лицо, известное под именем Голуб.

Голуб проводил приватизацию в Кандалакше, Голуб же заказывал в «Глории» слежку за Ветлугиной. Он нанял «майданщиков», а значит, именно благодаря ему Золотарева «забыли» в Питере. Другими словами, он был своего рода организатором. Но при ком? Очевидно, Голуб действовал по чьей-то указке, был подставным лицом, по крайней мере в большинстве случаев. Значит ли это, что те, кто стоял за кулисами приватизации рыбоконсервного завода, создавал ЧИФ «Заполярье» и убрал Степана Прокофьева, приложили руку и к гибели Аленушки?

Между прочим, связывало оба эти дела слово ПРИВАТИЗАЦИЯ.

Убийства на почве приватизации?

Это уж точно не Скунс. Даже если он свихнулся, даже если у него окончательно поехала крыша и он вместе с очаковскими пугает по кладбищам несостоятельных должников. До приватизации ему нет дела.

Если он только не стал подручным Голуба, который сам является подручным кое-кого повыше.

Запахло очень высокими структурами… Не потому ли член Государственной Думы Аристов так старается свалить все на Скунса?

В этот самый момент на столе зазвонил телефон.

– Александр Борисович, это вы? Никак не могу до вас дозвониться. Это Лариса. У меня очень ценные сведения.

– Что именно?

– Это не телефонный разговор.

– Понятно.

– Александр Борисович, приезжайте ко мне, ладно?

– Из какой хоть области?

– Ну не по телефону же, Александр Борисович! Я с работы…

– Хорошо, диктуйте адрес, – сказал он и стал записывать: – Улица Кастанаевская, дом 54.

– От метро «Пионерская»… – щебетала Лора. – Ах нет, вы же поедете на машине. Тогда завернете по-старому Рублевскому до автобусного круга. Там знак висит «только прямо», но вы не обращайте внимания, поворачивайте, так все делают. Увидите аптеку, дальше булочная, а прямо за ней – моя пятиэтажка.

– Если часа через два заеду, это нормально?

18.30. Кастанаевская, 54

Ровно через два часа тридцать минут Турецкий подъехал к дому, где жила Лора.

По дороге он выходил только раз – на Кутузовском проспекте у гостиницы «Украина», где купил букет цветов. Он так и не мог понять, едет ли он на сугубо деловую встречу или Лора предлагает ему нечто другое. От покупки водки или коньяка он отказался и остановился на промежуточном варианте – на цветах. Даже если дверь откроет Лорин муж, что вполне может случиться, и встреча продлится всего пять минут, цветы не помешают.

Однако дверь открыл вовсе не грозный муж, а сама Лора. Она переоделась и встретила Турецкого в белых крохотных шортиках и легкой блузке, под которой колыхалась тяжелая грудь.

– Как вы точны, господин комиссар! – нараспев произнесла она.

А когда Турецкий протянул ей пять белых гвоздик, обрадовалась:

– Это чудо! Я обожаю белые гвоздики!

Квартира оказалась двухкомнатная, с небольшой прихожей и кухонькой.

Лора провела Турецкого в гостиную. Через открытую дверь было видно, что соседнее помещение было не чем иным, как альковом – большую его часть занимала просторная кровать.

– Вы пить что будете? Водку или «Монастырскую избу»?

– Я же за рулем. Можно, пожалуй, немного вина.

– Неужели вы ментов своих же боитесь?

– Они совсем не мои. У нас разные ведомства, они – ГАИ, мы – прокуратура.

– Все равно они должны вас бояться!

Турецкого совершенно не вдохновляла эта тема, и он решил свести разговор к тому, за чем приехал:

– Ну так какой у вас для меня сюрприз?

– Даже два! – кокетливо заявила Лора и сделала немного неуклюжее, но все равно очень красивое танцевальное па. – Но сначала выпьем немного водки.

Она усадила Турецкого на мягкий диван. Перед диваном помещался низкий столик, на нем – два прибора.

– Я же знаю, что вы со службы, – решительно заявила Лора, – а раз со службы, значит, надо что-нибудь съесть. А раз съесть, значит, и немножко выпить. Вы как говорите – служба или работа?

– Да, пожалуй, работа.

– Отлично, тогда несу цыпленка и салат.

– Лариса, не мучайте меня, что вы там для меня припасли?

– Сейчас, сейчас, какой вы нетерпеливый. Давайте я у вас пиджак возьму и повешу. И как можно париться в костюме по такой жаре!

Она исчезла с его пиджаком, а через секунду была уже на кухне, откуда доносились приятные запахи.

Турецкий вдруг как-то размяк, как будто вместе с пиджаком она унесла его броню, и решил, что, в конце концов, будь что будет. Он тоже человек и имеет право отдохнуть один раз в жизни.

Вернулась она быстро, с блюдом, в центре которого красовались две увесистые куриные ноги, а вокруг были разложены листья салата и резаный помидор.

– Сама не ела, вас ждала. – Лора оглядела столик и, увидев, что Турецкий так и не открыл бутылку, сказала с укоризной: – Александр Борисович, что же вы за мной не поухаживали! Водочку-то откройте, – и она показала на бутылку «Абсолют-курант».

Турецкий свинтил пробку и налил девушке и себе по половине рюмки.

Она положила ему на тарелку ножку Буша, салат.

– За ваши удачи, – начала было Лора, но Турецкий ее перебил:

– Позвольте уж мне. – Он поднялся. – Мужчины обычно говорят «За прекрасных дам», а я скажу «За прекрасную даму!» – Он посмотрел ей в глаза и быстро выпил.

– Как здорово! – захлопала в ладоши Лора. – Так красиво про меня еще не говорили. А водка правда вкусная? С черносмородиновым ароматом. Я ее больше всего люблю. И пьется легко.

– С вами, Лора, даже молоко покажется опьяняющим напитком, – вдруг выпалил Турецкий. – А это – просто божественное питье.

– Я вам еще налью, совсем чуть-чуть, и тогда все вам расскажу. Кстати, запивайте тоником.

– И что же? – снова по-деловому спросил Турецкий и тут же почувствовал, как грубо прозвучал его голос, разрушая тонкое кружево из слов и взглядов, которое как бы плавало вокруг.

– Так вот, – торжественно сказала Лора. – Выпили? Хорошо. Значит, так. Кто украл бумаги – неизвестно. А что касается пленок, то интервью с киллером нашлось – его забирал к себе главный. Причем оба варианта – тот, который шел в эфир, он был урезанный, как вы понимаете. И полный вариант тоже здесь!

Хорошо, что Турецкий запил водку тоником, а то бы он наверняка поперхнулся.

– А вот с рижанином хуже, – продолжала Лора. – Пленка эта была. Рабочие материалы. Остальное Алена увезла в Ригу. Ее брал один техник, у него барышня как раз работает в архиве. Так вот, они просто боготворили Алену. И он брал пленку посмотреть и переписать, но потом поставил обратно.

– Точно поставил?

– Ну конечно. Теперь, когда Алены не стало, он хотел сохранить у себя все, что можно найти, понимаете? Только вы не рассказывайте об этом, потому что они ее брали, не записывая в журнал.

– Так, – сказал Турецкий. – Но затем пленка пропала.

– Ну да. И как это могло случиться, никто не знает. Дежурные в архиве в один голос утверждают, что замок и печати целые.

– А когда же я смогу получить записи передачи с киллером? – спросил Турецкий.

– Завтра. И мы с вами снова сможем увидеться, – нежно проворковала Лора, касаясь его руки.

Они выпили еще раз – теперь за удачу. Потом Лора вскочила.

– Я включу музыку.

Красиво изогнувшись, она дотянулась до кассетника, нажала на клавишу, а Турецкий, любуясь, смотрел на нее, и ему совершенно не хотелось уходить.

– Александр Борисович, я вас приглашаю. – Она царственно протянула ему длинную изящную руку.

Он с готовностью поднялся, слегка обнял ее, она прижалась к нему своей роскошной грудью.

Сделав несколько шагов, он спросил, подавляя хрипоту в голосе:

– Значит, завтра я смогу посмотреть оба варианта интервью?

Она молча кивнула, и ее волосы коснулись его лица.

Еще сидя на диване, Турецкий несколько раз гасил мысль о том, что под блузкой у нее вроде бы ничего нет. И теперь у него внезапно появилось необоримое желание это проверить. Он медленно положил руку на горячую грудь. Лора не придвинулась ближе. Они так и продолжали свой медленный танец, пока музыка не кончилась. А когда она смолкла, еще некоторое время стояли, слегка покачиваясь.

– Сейчас я принесу кофе, – прошептала Лора. – Или лучше чай?

– Ничего не надо, – прошептал Турецкий. – Мне нужна только ты.

И он стал медленно расстегивать блузку, под которой колыхалась упругая грудь.

– Подожди, – прошептала она, – задерну занавески…

23.15. Квартира на Фрунзенской набережной

Турецкий вернулся домой чуть позже одиннадцати. Ирина вышла в прихожую и сразу потянула носом.

– Немного выпили на посошок с Меркуловым, – начал было Турецкий, – а так все нормально.

– Кроме того, что Меркулов звонил тебе весь вечер. Следователь называется! Соврать и то не умеет! Научитесь обманывать, господин следователь, если уж вам так нравится проводить время неизвестно где и неизвестно с кем.

– Да что ты, Ириша! Я весь день лямку тянул, как вол. Одна мечта была – доползти до дома.

– Так я тебе и поверила, Турецкий, – проговорила Ира, и, хотя в ее голосе чувствовалась ирония, он понял, что она смягчилась.

В комнате на пианино стояла ваза с букетом великолепных роз. Алые и белые, они едва умещались в большом хрустальном сосуде. Несколько часов назад, покупая возле гостиницы «Украина» цветы для Лоры, Турецкий видел похожие розы, но, разглядев цену, вздрогнул. Одна из них стоила дороже, чем несколько гвоздик.

– Что вы хотите, мужчина, это штучный товар из Голландии, – пояснила продавщица. – В основном и покупают их по одной.

Здесь же таких роз было десятка полтора. Турецкий прикинул, сколько они должны стоить. Получалась сумма, несравнимая с его зарплатой.

– Откуда такая роскошь? – ошеломленно спросил он.

– Запамятовал? У меня же сегодня был благотворительный концерт в детском доме. Об этом даже по радио сообщали с утра.

– И что? Бедные сироты подарили тебе это?

– Представляешь? Я села, играю свою популярную программу и вдруг чувствую, в зале что-то не то, не так как-то. Зал небольшой, какой у них там, в детском доме, может быть зал. Я вполоборота покосилась во время паузы, смотрю – сидит Алексей.

– Какой Алексей? – не сразу сообразил Турецкий.

– Ну как же – Алеша. Который приходил ко мне с этими жуткими руками.

– Так, – единственное, что смог выговорить Турецкий.

– Я ему говорю: вы все еще в Москве?

– А он? – мрачно спросил Турецкий.

– «Да, говорит, Ирина Генриховна. Вот, задержали дела». И преподнес мне эти розы. Прекрасные, правда?

– Богатый у тебя поклонник… – проворчал Турецкий. – Его что, сироты взяли на содержание?

– Хватит ерничать! Детишки там просто необыкновенные. Так чувствуют звук, тепло! Я сама чуть не расплакалась. Откуда я знаю, как он там оказался. Может быть, услышал по радио и пришел. А я, ты знаешь, как только его увидела, так даже заиграла иначе. У меня такой подъем начался.

– Все ясно, – процедил сквозь зубы Турецкий.

Он уже забыл про Лору. Злоба, досада на Снегирева захлестнула его с головой. Мало того, что он остался в Москве, так нет чтобы залечь на дно – по концертам разгуливает, цветы носит чужим женам! И вдруг Турецкий понял, что к раздражению на Скунса добавилось новое, доселе не очень знакомое ему, но очень неприятное чувство. Ревность.

14 ИЮНЯ

10.00. Квартира на Бирюсинке

После ранения у Дроздова стала часто болеть голова, причем чем дальше, тем чаще, и он завел возле кровати баночку с водой и анальгин. Как и полагается старой развалине, которой давно на кладбище прогулы ставят. Когда ребята навещали его, он со стыдливой поспешностью прятал то и другое.

Вчера, отгадывая кроссворд, он вытащил из шкафа словарь Даля, открыл томик посередине и через пять минут начисто позабыл, за каким словом полез. Кончилось же тем, что он взял книгу в постель и долго читал все подряд, статью за статьей.

Ночью после этого его разбудила головная боль. Разбудила не полностью, ровно настолько, чтобы повернуться на правый бок и потянуться к таблеткам. Обычно в таких случаях он открывал один глаз и лампу не зажигал: для медицинской процедуры вполне хватало отсветов фонаря, горевшего внизу во дворе.

Сегодня фонарь почему-то не горел. То ли сам испортился, то ли разбили «одноклеточные», в очередной раз навестившие своего приятеля Аристова. Мрак стоял, как в могиле, не просматривались даже привычные очертания мебели. Вадим пошарил впотьмах, но только уронил анальгин на пол. Было слышно, как таблетки брякнули о плотный целлофан упаковки. Пришлось просыпаться окончательно и включать лампу возле кровати. Тумблер щелкнул, но лампочка не зажглась. Вадим поискал глазами зеленоватый дисплей электрических часов, не обнаружил его и сообразил, что произошла очередная авария.

Серьезная, наверное: судя по темнотище, вышибло весь район…

Он ощупью нашел анальгин, проглотил лекарство и перевернулся на другой бок – досматривать сны.

Первое время, выйдя в отставку, он упорно заводил будильник и вскакивал рано поутру. Потом приобрел вредную привычку подолгу читать на сон грядущий, стал просыпаться Бог знает когда. Покатился, в общем, по наклонной плоскости. Осталось только бросить каждодневные тренировки, тем более что благовидный предлог и придумывать было не надо: врачи единодушно предписывали ему полный покой…

Проснувшись во второй раз, Вадим снова открыл глаза в том же кромешном мраке, что и раньше. Видимо, времени прошло совсем немного, но почему-то он чувствовал себя вполне выспавшимся и отдохнувшим. Он сладко потянулся и устроил руки под головой, закрыв глаза.

Сон, однако, не шел. Вадим просто лежал в темноте и прислушивался. По ночам дом населяли совсем не те звуки, что днем. У соседей снизу были большие настенные часы с боем; по ночам он всегда слышал их звон, днем – почти никогда. Надежная старинная техника, естественно, не обращала внимания на такую глупость, как аварии с электричеством. Дроздов решил хотя бы так выяснить, который все-таки час, и терпеливо принялся ждать.

Но вместо боя часов услышал нечто совершенно иное.

Где-то вовсю работало радио, транслируя детскую передачу. За стеной гремела в раковине посуда. Соседка снизу бранила мужа, выпроваживая его за картошкой. Тут уже разлетелись в разные стороны последние остатки сна, и до Вадима начало медленно доходить, что непонятное тепло, осязавшееся на плече, было теплом солнечного луча.

И тогда ему стало страшно. По-настоящему, до озноба и пота. Он резко откинул махровую простыню, под которой спал, и зачем-то перевернулся на кровати ногами к подушке, как будто от этого что-то должно было измениться. Потом справился с собой, спустил ноги на пол и долго сидел так, временами судорожно моргая. С открытыми и закрытыми глазами было одинаково темно.

– Приехали, – выговорил он вслух. Голос противно дрожал.

Наконец он заставил себя протянуть руку к сложенной на кресле одежде и начал ощупью одеваться. В непроницаемой темноте мяукнула Фенечка, подбежала к нему, он почувствовал, как она вспрыгнула на кровать. Наверное, почувствовала что-то и хотела помочь. Вадим сгреб кошку на руки, застонал и уткнулся лицом в теплый живой мех…

Надо было что-то делать, и он, разыскав выключенный на ночь телефон, подсоединил его к розетке. Вилка на шнуре, естественно, закатилась куда-то, еле нашел, отследив ощупью провод. Домашний номер Саньки, то есть Антона Меньшова, Вадим помнил наизусть. Трубку долго не брали.

– Я вас слушаю, – послышался в конце концов незнакомый старческий голос, и он понял, что попал не туда.

– Извините, – сказал Вадим и нажал на отбой, почувствовав себя отрезанным от всего мира. Он так и будет беспомощно звонить в пустоту, никто не откликнется и не поможет. Ему стоило большого труда снова нажать на кнопки.

– Але!.. – раздраженно гавкнула трубка, когда он набрал номер во второй раз. Голос был совсем другой – молодой, женский, но все равно незнакомый. Вадим понял, что снова ошибся, однако, хватаясь за соломинку, на всякий случай спросил:

– Это квартира Меньшовых?..

– Это зоопарк! – прозвучало в ответ, и трубку бросили.

«Спокойно, полковник, – сказал себе Дроздов. – Без паники. Бывало и хуже». На всякий случай он зажмурился – так почему-то было легче сосредоточиться. Санькин номер числился в электронной памяти телефона шестым по списку. Пальцы Вадима снова поползли по кнопкам. В левом нижнем углу находится звездочка. Должно пискнуть два раза. Так. Пискнуло. Дальше девятка. Так. Теперь ноль, он посередине в нижнем ряду. Так Теперь шесть… Стоп, ноль шесть. Так. По идее, должен высветиться номер. Теперь опять звездочка…

Трубку взяла Санькина младшенькая – Танюшка.

– Дядя Вадим!.. – обрадовалась она. – А папы с мамой дома нет!..

Дроздов понял, почему ангелов рисуют в виде маленьких ребятишек.

– Солнышко, – тщательно следя за голосом, сказал он приемной дочке Меньшова. – Сделай доброе дело, позвони папе на службу…

11.00

Утром Турецкий уже успел смотаться в «Останкино», где получил сразу две кассеты – одну с полным вариантом интервью, а вторую – с сокращенным для показа по телевидению. Очень хотелось немедленно ехать в любое место, где есть видеомагнитофон, и все внимательно посмотреть. Но в Телецентре его предупредили, что студийные записи можно смотреть только на специальной аппаратуре, поскольку в профессиональных видеозаписях используется другая кодировка.

Поэтому Турецкий решил сначала сделать еще одно важное дело – заехать в рекламное агентство «Пика».

* * *

Подъезжая к причудливой башне из зеркального небесно-голубого стекла, недавно выросшей на Юго-Западе, Турецкий не мог не подумать о том, что никогда в жизни еще не видел более нелепого строения. Однако красивое оно или нет, это было очень престижное место – немало фирм, в том числе и иностранных, снимали здесь помещения для своих офисов. Сюда переехало из Кунцева и рекламное агентство «Пика», детище Максима Сомова, который с некоторых пор начал очень интересовать Турецкого.

Он, как утверждали все в один голос, был очень дружен в последнее время с Ветлугиной, она как будто очень рассчитывала на него в борьбе с Асиновским. Максим в ее глазах превращался чуть ли не в рекламщика нового типа, честного, который, размещая рекламу, не будет искать обходные пути, действуя через всякие «Телекоммерсы», а станет прямо договариваться с руководством канала. При этом те, кто знал Максима немного лучше, только с сомнением качали головой – в их представлении он был вовсе не так уж хорош, как, видимо, казался Алене.

Оставив машину у входа, Турецкий предъявил на вахте свое удостоверение, которое открывало ему все или почти все двери. Скоростной лифт плавно взмыл вверх, так что немного заложило уши, и в следующий момент Александр Борисович оказался на двадцать третьем этаже. Еще в лифте ему в голову пришла остроумная мысль, достойная Шерлока Холмса, – представиться Максиму не следователем по особо важным делам, а представителем фирмы, которая хочет заказать рекламу. «Хорошо бы еще внешность изменить», – подумал он. Однако подобные методы ни в прокуратуре, ни в уголовном розыске не были приняты и сотрудникам не рекомендовались, хотя, думал Турецкий, в данном случае, возможно, и стоило бы отойти от принятых канонов. «Преступники могут все, – размышлял он. – А мы связаны миллионом условностей».

Пройдя по коридору, он оказался перед дверью в приемную «Пики». Его вежливо пригласили войти, и он оказался перед девушкой, которая, видимо, была секретаршей Максима.

Турецкий с изумлением огляделся. Стены вокруг были увешаны рекламными плакатами, на которых непременно красовался Максим собственной персоной. Теперь Александр Борисович его окончательно узнал – ну конечно, эту смазливую физиономию он не раз видел на экране телевизора.

Секретарша тем временем пригласила Турецкого присесть в низкое кожаное кресло и, выбравшись из-за компьютера, спросила:

– Вам чай, кофе?

– Пожалуй, кофе.

– Максим скоро освободится.

Только теперь Александр Борисович смог ее рассмотреть как следует. Девушка производила престранное впечатление: худенькая, маленькая, в обтягивающих трикотажных брюках и свитере – этот костюм был более всего похож на гимнастическое трико, – она казалась человечком из мультфильма, лишенным пола, если бы не едва заметная грудь. К тому же она была очень коротко стрижена – как если бы ее недели три назад обрили наголо и волосы еще только начали отрастать, и только сзади была оставлена длинная прядь – это свидетельствовало о том, что перед Турецким не больная, перенесшая брюшной тиф, а девушка с модной стрижкой. В довершение всего, когда секретарша Максима повернулась, Александр Борисович заметил у нее на шее под правым ухом небольшую цветную татуировку в виде цветка, на котором сидит маленький черный жучок.

«Больно же шею колоть», – почему-то подумалось Турецкому, который прекрасно понимал, что безболезненных татуировок не бывает. Ему было невдомек, что такого рода татуировку можно купить в любой палатке по сходной цене.

– Ну вот и кофе. – Девушка-мультяшка поставила перед ним небольшую белую чашечку костного фарфора, полную ароматного темного кофе. Затем принесла изящную старинную сахарницу. – У Максима там какой-то фирмач, – сказала она Александру Борисовичу, как будто была с ним давным-давно знакома, – давно уже сидит. Так что вы уж подождите. А хотите, я вам покажу наши последние ролики? – И видя, что посетитель колеблется, добавила доверительно: – Классные, честное слово. Особенно вот этот, про кондомы.

– Про что? – не понял Турецкий.

– Да ну вас! – махнула рукой девушка. Она подошла к шкафу, достала оттуда видеокассету и включила «Панасоник». – Вот последний продукт.

Турецкий и не догадывался, что рекламный ролик можно назвать словом «продукт», но стал послушно созерцать экран. Сначала пошла заставка – по экрану плавали рыбки, затем появилась рыба-меч, потом она превратилась в заостренную пику. Их стало несколько, и вот пики подняли прямоугольник «Пика». Надпись расширилась, заняла все пространство и начала пульсировать и переливаться всеми цветами радуги. «Быстро, талантливо, оригинально, – сказал бархатный голос. – Мы создадим лучшую рекламу вашему товару».

Затем на экране возникла обычная московская улица. Ослепительное весеннее утро, в лужах дерутся и чирикают воробьи, на реке – величественный ледоход. Торжество пробуждения жизни, яростная раздольная музыка. Точно молодой бог весны, появляется мужественно-красивый молодой человек. Это Максим. На нем джинсы, свитер крупной вязки и кожаная куртка, небрежно распахнутая навстречу солнцу и ветру. Он стремительно шагает по набережной – сильный, подтянутый, целеустремленный, на губах играет мечтательная полуулыбка. Красивая девушка провожает его восхищенным взглядом. В это время порыв ветра подбрасывает полу его куртки, и наземь (на единственный сухой пятачок гранита, блестящего от талого ледка и воды) шлепается из кармана пакетик. Это упаковка презервативов «Ножны рыцаря». У девушки весело и чуть-чуть смущенно округляются глаза. Молодой человек гибким спортивным движением приседает поднять пакетик, красиво оглядывается, почти касаясь камня одним коленом. Его взгляд встречается со взглядом девушки, он улыбается и подмигивает ей. Мгновение спустя она широко улыбается в ответ. «Тот, кто пользуется презервативами «Ножны рыцаря», наверное, та-а-акой парень!..» – написано у нее на лице. Ее современная одежда вдруг превращается в наряд средневековой красавицы, в руках неведомо откуда возникает букетик подснежников. Она смотрит на присевшего Максима и видит перед собой прекрасного рыцаря в сверкающих латах. Опустившись на одно колено, он с улыбкой протягивает ей на ладонях меч в ножнах.

Молодой человек удаляется, девушка смотрит ему вслед. На обоих вновь вполне современные костюмы, но букетик подснежников так и остался в руках у девушки.

Ролик настолько потряс Турецкого, что тот был готов признать, что товар рекламировался действительно оригинально и, возможно, даже по-своему талантливо.

Немного придя в себя, он сказал девушке:

– А знаете, как прореагировала моя дочь, посмотрев по телевизору рекламу «Тампакса»? Как раз в гостях была бабушка, моя мама. Она подбегает к ней и говорит: «А я знаю, зачем нужен тампакс!..» Бабушка в ужасе спрашивает: «Ну и зачем?..» – «А чтобы взять его в кулак, а сверху что-то налить – и оно не прольется!»

– Между прочим, эту рекламу тоже «Пика» делала, – с гордостью заметила она.

В этот момент дверь открылась и из соседнего помещения вышел высокий представительный джентльмен с широкой белозубой улыбкой, сразу выдававшей в нем иностранца.

– До свидания, – четко артикулируя каждый звук, сказал фирмач. – Я буду приходить завтра и иметь готовый контракт.

– Да, мистер Маккэй, буду вас с нетерпением ждать, – улыбнулся вышедший вслед за посетителем Максим.

Когда после обмена улыбками иностранец исчез, Максим скривился и, обращаясь к секретарше, сказал:

– Катюха, кофейку, что ли, сваргань. Затем он обратил взор на Турецкого.

– Я вас слушаю, – произнес он без тени той учтивости, с какой провожал мистера Маккэя. Видимо, Александр Борисович не производил впечатления выгодного клиента.

– У меня к вам разговор, – ответил Турецкий и, обернувшись на девушку-мультяшку, добавил: – Конфиденциальный.

– Прошу, – заученным жестом пригласил его Максим. Войдя в его кабинет, Александр Борисович с интересом огляделся. За письменным столом находилось гигантское окно почти во всю стену. И перед ним как на ладони лежала Москва, гигантский кипящий мегаполис. Сотни машин бежали по проспекту Вернадского, где-то далеко внизу маленьким пряничным домиком казалась Тропаревская церковь, куда спешили крошечные прихожане. Такие же крошечные люди сновали у метро «Юго-Западная», ходили по рынку, садились в автобусы, куда-то спешили… А дальше один за другим высились многоэтажные жилые дома. Гигантская Москва конца двадцатого века. И где-то тут сейчас ходит неизвестный преступник. Нет, не тот, который убивал, этот, возможно, где-то скрывается, а другой, настоящий. Заказчик.

– Я вас слушаю, – прервал его размышления голос Максима.

– Да вот, засмотрелся на вид из вашего окна, – объяснил Турецкий. – Очень внушительно.