Текст книги "Оборотень"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 30 страниц)

Такую бы записку да супруге Мальчевского – то-то было бы шороху в их семье. Мальчевскому было тогда около тридцати, ей – восемнадцать. Ее встреча с ним потрясла, и его, наверное, тоже. Те несколько записок, которые были вклеены в дневник, это подтверждали.

Постепенно у Мальчевского возникла мысль устроить ее в МГУ. Перевести в Москву студентку первого курса провинциального педагогического института, каких в стране сотни, не так-то просто. Но Мальчевский задействовал все свои возможности.

Он был женат, разводиться не собирался и в этом Алену не обманывал. Она знала, на что шла. Тем более что и она, так же как и он, уже не могла представить жизнь без постоянных встреч с ним.

Возможно, несколько лет он помогал ей в Москве. Потом их отношения перешли в более спокойную фазу, стали скорее дружескими. А потом начали угасать.

Турецкий еще немного посидел над дневником, раздумывая, что делать с ним дальше. Можно было, поблагодарив Тамару Игоревну, забрать его в Москву и приобщить к делу. То-то удивился бы Виктор Николаевич Аристов и те в президентских структурах, кто требовал отчетов, – способности Турецкого так глубоко копать. Отыскать девичий дневник, оставленный на сохранение школьной учительнице, не каждому дано. Но пользы для расследования от него не было никакой. Разве что он давал некоторые представления о личности Ветлугиной. А сие президентские структуры вряд ли интересовало, им был важен результат, а не психологический экскурс в любовные отношения восемнадцатилетней провинциальной девы со взрослым столичным мужчиной.

– Еще раз спасибо, Тамара Игоревна. – Турецкий вернулся в гостиную и бережно протянул тетрадь. – Я просмотрел все, что надо. Думаю, его лучше снова так же заклеить и больше не трогать.

– А я надеялась, что вы его возьмете, – проговорила старая учительница задумчиво. – Надо смотреть правде в лицо – я ведь довольно стара. А что же потом? Быть может, отнести его в краеведческий музей? Как вы посоветуете?

– Если честно, Тамара Игоревна, только не сочтите мой совет за кощунство, лучше его уничтожить. Чтобы больше к нему не прикасался никто. – Турецкий поднялся. – Пожалуй, пора наведаться и к ее родителям.

* * *

В отличие от дома Тамары Игоревны калитка у дома Ветлугиных была распахнута. Из дома доносились громкие мужские голоса и смех.

– Гляди, мент утренний идет! – услышал вдруг Турецкий. – И тут достал!

На крыльце сразу появился юркий мужичок, лицо которого полиловело еще больше.

– А ордер у вас есть, чтоб в мой дом входить? – спросил он с некоторым пьяным куражом.

– Ордер, если ты так хочешь, через час будет. Но тогда тебе придется разговаривать со мной в другом месте. А уж когда ты оттуда выйдешь, – Турецкий присвистнул, – я и не знаю.

– Ну-ну, – сказал юркий мужичок и посторонился.

В доме все было заплевано и загажено так, словно здесь не убирались со времен постройки.

Его приветствовала вся веселая компания «болельщиков», не считая спящего на засаленном диванчике самого наперсточника.

«Как же тут старики живут», – подумал Турецкий.

– Ну, достал ты нас, мужик, – беззлобно сказал тот, который утром был в белой сорочке, а теперь раздетый по пояс сидел за замызганным столом.

Турецкому подставили табурет. Он брезгливо покосился на него, но сел.

– Так за каким хреном тебя принесло, гражданин начальник? Игра в наперсток не запрещена, – стал спрашивать малый в майке.

– Подожди, давай человеку нальем, а потом будем обсуждать его проблемы, – перебил юркий, переставил несколько стаканов, нашел какой почище и налил водки.

– Пей, начальник. Мы с тобой по-доброму.

– Так, ребята, а где хозяева дома?

– Какие хозяева? Я хозяин, – ответил юркий.

– Он, он хозяин, – подтвердили остальные.

– Я спрашиваю о настоящих хозяевах. – Турецкий посмотрел в упор на юркого. – Ты ведь Лева?

«Неужели закончится все же примитивной чернухой! – подумал он. – Племянник замочил родственников, чтобы завладеть домом и пропить его».

Подобных бытовух сейчас по стране было множество. Только ими не занималась Прокуратура Российской Федерации.

– А, тебе диды нужны! – обрадовался юркий Лева. – Так они отдыхают в той комнате.

– Проводи, – предложил Турецкий.

– Они, как Аленку убили, совсем ослабели, – сказал Лева и повел его по коридорчику в дальнюю комнату. – Дядька еще ходит, а тетка слегла. А вы что, из Москвы к нам приехали убийцу искать?

– Возможно, – неопределенно ответил Турецкий. – Ты думаешь, не найдем?

– Смотря где искать будете. Если здесь – так и не найдете. Мы как раз с парнями это обсуждали. Тут что искать. Искать в Москве надо.

Если он был всамделишным убийцей, то держался чересчур нахально.

– Эй, диды, тут до вас особо важный следователь из Москвы приехал! – крикнул он и показал на дверь: – Там они.

За дверью послышался какой-то стук, затем показался небритый старик, опиравшийся на толстую палку.

– К нам, что ли? – старик приложил ладонь к уху. – Говорите громче, я плохо слышу.

– Следователь по особо важным делам Турецкий, из Москвы, – почти прокричал Александр Борисович и вынул удостоверение.

Старик смотреть удостоверение не стал.

– Входите, – сказал он и махнул рукой Турецкому.

На кушетке, накрытая вытертым одеялом, лежала старая женщина.

Что-то в ее лице было общее с Аленой.

– Входите, входите, я совсем не встаю, – проговорила она плачущим голосом.

Комната их, особенно по контрасту с предыдущей, показалась Турецкому идеально чистой. Окно было открыто хотя и в заросший, но все же сад.

– Так вы из собесу? – неожиданно спросил старик.

– Я следователь по особо важным делам из Москвы. – Турецкий старался говорить громче.

– Что теперь следовать, раньше надо было следовать, когда жива была. А теперь вас хоть тыщи будут следовать, Аленку не возвернете. – Старик говорил ворчливо.

– Мы из собеса человека ждем, чтоб акт составил на нас, – объяснила мать Алены Ветлугиной.

– Какой акт? – удивился Турецкий.

– Чтобы в богадельню отправили. Куда мы с ним теперь-то? Одна не ходит, другой не слышит. Кто нас теперь кормить будет? Так Аленка посылала… А там хоть супу горячего нальют…

Узнавать что-либо о Ветлугиной здесь было, пожалуй, бесполезно. Но Турецкий на всякий случай спросил:

– У вас какие-нибудь письма недавнего времени от дочери сохранились?

Удивительно, но старик расслышал.

– А, какие там письма, – сказал он, махнув рукой. – Левка все пожег на растопку. Как ее не стало, так совсем распоясался. Вишь, за три дня во что дом превратили. Теперь себя хозяином считает.

– Он вас не обижает, ваш племянник? – спросил Турецкий.

Старик снова не понял, и отвечать взялась мать.

– Ну как сказать «обижает»? С дружками там пьет, бузотерит, но к нам хулиганства не допускает.

– Может, его отсюда вон? Я могу устроить.

– Не надо! – испугалась мать Ветлугиной. – Его выгоните, кто ж кормить нас будет. Раньше Аленка присылала, а теперь, как ее нет… И раньше я посильней была, как-никак по дому ходила, готовила. И себе готовила, и деду. А теперь, как до нас эта весть дошла – я все лежу, у него – руки-крюки, одна теперь надежда – на Левку.

– Подозрения у вас какие-нибудь есть? Кто мог убить дочь? – спросил Турецкий.

– Какие тут у нас подозрения, – отмахнулся старик, – это у вас там в Москве подозрения.

– Лева, ваш племянник, из Москвы когда вернулся, не помните?

Старики принялись обсуждать, когда Лева ездил в Москву.

– Ну по крайней мере, до гибели или после?

– До гибели, задолго до гибели, – наконец проговорил старик. – Он в день, когда ее убили, тут в вытрезвителе сидел. Подрался с парнями, его и посадили.

Крепче алиби не бывает.

– А уж мы как узнали, так… – мать не договорила и залилась слезами.

– Может, собес поможет, – снова проговорил дед.

– Да какой собес! – воскликнул Турецкий. – У нее в Москве квартира осталась.

– Да что нам эта квартира, – махнул рукой Николай Фомич. – Она нас уж звала-звала, ездили мы к ней в гости. Не хочу я там жить, в этой Москве. Дышать нечем, стакана воды даром не выпьешь. Мы со старухой думали и так, и эдак И решили остаться дома.

– Да вы не понимаете, – сказал Турецкий. – Квартира приватизированная. А вы, как родители, ее единственные наследники. Можете ее продать и тут купите себе новый дом, а этот можете Левке отписать, если уж на то пошло.

– Ну разве что… – Николай Фомич еще не очень понимал, о чем говорит столичный следователь.

– В течение полугода после смерти вам надо подать на оформление наследства. Придется приехать в Москву.

– Так там налоги еще…

– Хватит и на налоги. Ее квартира стоит сорок тысяч долларов, это как минимум, – сказал Турецкий и вспомнил о бриллиантовых сережках.

Ветлугины ахнули.

– Вот что, Лева, – сказал Турецкий, когда распрощался со стариками и вышел в соседнюю загаженную комнату. – Я тут у вас в городе побуду кой-какое время, а потом из Москвы начну контролировать. Если что плохое случится со стариками, я тебя под землей найду. Ты меня понял? – Обещание из арсенала угроз, которыми пользуются уголовники, звучало от следователя по особо важным делам хотя и странно, но доходчиво. – Если деду придется в Москву ехать, деньги ты найдешь, понял? А дом, так и быть, уж тебе отпишут. Хотя, по-моему, ты этого не заслужил.

* * *

День уже заканчивался, но Турецкий хотел еще заскочить в городскую прокуратуру и отметить командировку.

Вдвоем с прокурором города, симпатичной украинкой, они позвонили начальнику собеса. Растолковали ему, в каком бедственном положении находятся родители погибшей Алены Ветлугиной, ставшей в последние недели почти что национальной гордостью. Тот обещал лично оформить доверенность на вступление в права наследства на кого-нибудь из своих сотрудников и отвезти в Москву и найти местного богатея поприличнее, кто бы мог оплатить сиделку.

Прокурорша уговаривала задержаться на день, намекала на красивые места отдыха, которые сохранились от партийных времен. Но Турецкий, почувствовав, что за день уже провернул все дела, стремился в Москву.

С помощью той же прокурорши он без проблем взял билет на самолет Симферополь – Москва, вылетавший завтра в два часа. К этому времени он как раз успеет, если выедет из Феодосии утренним автобусом.

На феодосийской части дела можно было ставить точку.

* * *

Темнело. С моря потянул прохладный бриз, и в воздухе запахло солью. Турецкий шел по притихшим феодосийским улочкам, размышляя о том, как хорошо и тихо тут живется после утомительной московской сутолоки. Мир да гладь да Божья благодать. Неудивительно, что старики Ветлугины не желали переселяться отсюда в столицу.

А тихо как! Турецкий остановился и прислушался. Вдалеке отчетливо различил шум прибоя. А ведь к морю он так и не сходил. Зря только Ира старалась искала мужнины плавки. Где-то на горе послышался лай собаки, ей немедленно ответило несколько других собачьих голосов. Откуда-то из увитого виноградом дворика раздался смех. Добрые, хорошие шумы небольшого городка.

И вдруг Турецкий услышал тихий звук, который разом вернул его к действительности. Впереди, в нескольких десятках шагов, там, где за домами темнели развалины старинной крепости Каффа, взвели курок. Если бы Турецкий шел, если бы не вслушивался в ночные звуки, он наверняка не заметил бы этого зловещего щелчка.

Сомнений не было. Впереди была засада. Ждали его. И сейчас Турецкий, стоявший в пятне света от тусклого уличного фонаря, был виден как на ладони. Как всегда бывало с ним в таких случаях, мысль заработала лихорадочно быстро.

«Он выстрелит, когда я войду в тень, – подумал Турецкий. – Если я поверну назад, поймет, что я его услышал, и будет стрелять в спину». Ни то, ни другое не радовало.

Александр Борисович продолжал еще несколько секунд стоять, затем прежней прогулочной походкой сделал несколько шагов вперед и почти вышел из освещенного круга.

Он не видел человека с пистолетом в руках, замершего сейчас в густой тени древних развалин, но безошибочно просчитывал его действия. Вот он поднимает оружие, прицеливается, и…

Турецкий пригнулся, сделал резкий прыжок в сторону, сгруппировался и покатился по земле к спасительной стене дома.

Раздался выстрел, другой, третий. Выстрелы были глухие, как будто где-то неподалеку щелкали бичом. Турецкий прижался к посыпанной галькой дорожке у дома, затем, выждав несколько секунд, резким движением кувыркнулся назад и встал на ноги уже за углом. Здесь он был вне досягаемости для пуль невидимого врага.

Некоторое время, тяжело дыша, Александр Борисович стоял прижавшись к углу дома. Невидимый убийца не появлялся – чтобы преследовать Турецкого, ему пришлось бы неминуемо войти на освещенный фонарем пятачок и выдать себя.

К счастью, Турецкий очень хорошо ориентировался в любом населенном пункте. Он быстро сообразил, каким образом сможет подойти к дому пожилой учительницы по обходным улочкам.

Только теперь, когда опасность миновала, он смог проанализировать случившееся. Кем был этот невидимый убийца? Неужели Левка или кто-то из его друзей-наперсточников? «Нет, не похоже», – решил Турецкий. Но кому еще в Феодосии, да и во всем Крыму понадобилось убирать столичного следователя?

Как бы там ни было, но Турецкий твердо решил возвращаться. Шестое чувство подсказывало ему, что в Феодосии искать нечего. И не только убийцу Ветлугиной, но и того, кто ждал в засаде его, Турецкого, следует искать в Москве.

16 ИЮНЯ

16.00. Москва

Во «Внукове» Турецкого уже ждал служебный автомобиль, который доставил его в прокуратуру.

Первым делом Турецкий отчитался перед Меркуловым обо всем, что «нарыл» в Феодосии. Другими словами, о том, что не нашел ничего, а лишь едва увернулся от прицельной пули.

– Кому-то я сильно стал мешать, Константин Дмитриевич, – улыбнулся он. – Знаете, это меня радует. Значит, я действительно напал на след.

– Хорошо бы еще решить, на какой именно, – мрачно заметил Меркулов, а затем пристально посмотрел на своего младшего товарища и сказал: – Саша, я знаю, говорить об этом бесполезно, но все-таки я прощу тебя, будь осторожным.

– Постараюсь, Константин Дмитриевич, – снова улыбнулся Турецкий.

Через час, просмотрев то, что наработала без него муровская бригада, Турецкий понял, что дело об убийстве Ветлугиной практически не продвинулось. Хотя усилия предпринимались большие. Отработано несколько версий. Пойман маньяк, убивавший голубых. С ним получился прокол – в тот вечер, когда была убита Ветлугина, он вовсю обрабатывал свою новую пассию – официанта из ресторана «Арагви», так что по делу Ветлугиной у него было крепкое алиби. Правда, был ли это тот самый маньяк, или их в Москве действовало одновременно несколько, еще стоило подумать.

Место, где обитает Скунс, выяснить так и не удалось. И тут позвонила Лора.

– Я телепат! – обрадовался Турецкий. – Как раз о тебе думал.

– А я о тебе, – сказала Лора. – Вернулся и не звонишь.

А девушка тут старается. Ну как насчет пленочки про Ригу, еще надо?

– Еще как надо!

– Тогда на том же месте в тот же час. Угу? Скажи мне, что я умница.

– Ты умница, – подтвердил Турецкий.

– Нет. Ты скажи не так. «Ты – моя умница».

– Умница ты моя, – он засмеялся.

– Вот то-то. Учи вас обращаться с девушками. Теперь скажи «целую» и положи трубку.

До конца рабочего дня Турецкого не оставляло какое-то приподнятое настроение. Конечно, вокруг убивают, грабят, лгут, и дело продвигается медленно, но есть ведь в жизни место и для радости. А сейчас радость ассоциировалась с девушкой по имени Лора. И Турецкий решил, что, пожалуй, не поедет сразу домой. Ирина ведь не будет беспокоиться, зная, что муж в командировке.

– Что-то ты какой-то не такой, – сказал ему Меркулов, переговорив с Турецким минут десять. – Вид у тебя, я бы сказал, озорной. Что, все радуешься, что тебя чуть не подстрелили?

В знакомых уже палатках у гостиницы «Украина» Турецкий купил водку, небольшой тортик, какую-то готовую закуску в импортной банке, цветы – на этот раз не гвоздики, а другие, названия которых не знал, и двинулся к Лоре.

– Ого! – сказала Лора, открывая ему дверь. – Вы, как всегда, точны, господин комиссар.

Турецкий скинул весь свой груз – сумку и большой пластиковый мешок с черешней тут же, в прихожей, обнял ее, и они постояли, тесно прижавшись друг к другу.

– Я так без тебя скучала, Саша, – прошептала Лора. – Ты меня больше не покидай. Слышишь?

Лора была на редкость сообразительной девушкой. И уже через четверть часа Турецкий оказался в ванной.

– Это для лица, это – для ног, это – для тела, – говорила она, развешивая полотенца.

Прошел час, прежде чем Турецкий вспомнил про пленку.

– Ой! – проговорила Лора. – Разве я тебе не рассказала? Помнишь, я тебе говорила про одного техника? – Лора приподнялась, и Турецкий с удовольствием рассматривал ее большие упругие груди. Хотелось даже продекламировать что-нибудь из восточной поэзии, но ничего подходящего не приходило в голову. – Так вот, – продолжала Лора, – этот техник переписал себе то интервью с рижанином, которое так и не пошло в эфир. У него дома коллекция Алениных передач, фанат, в общем. И пленку он поставил на место. Точно помнит, что ставил. А она пропала, куда – неизвестно.

– А запись у него дома?

– Вообще дома, но я ему позвоню, и он завтра принесет на работу.

Еще через час Турецкий начал собираться.

– Ты куда? – обиженно спросила Лора. – Ведь ты же еще из командировки не вернулся? Тебя же никто не ждет.

Турецкий и сам уже думал, не остаться ли на ночь. Завтра утром он проводит Лору на метро, сам поедет в прокуратуру. Ирина ничего не заподозрит – шутка ли, вернулся из Крыма на следующий день! Но тут он вспомнил про пакет с черешней и живо представил себе, что станет со спелой ягодой к завтрашнему вечеру. А ведь он вез черешню дочке – покупать такую на московских рынках им с Ириной было не очень по карману, разве что чуть-чуть, а тут целый мешок!

Черешня все и решила. Несмотря на слезные просьбы Лоры, Турецкий принял пущ, оделся и поехал к себе на Фрунзенскую набережную.

Он не стал звонить, чтобы не разбудить Нину, а открыл дверь ключом. Он уже представлял, как сейчас радостно воскликнет Ирина, как бросится к нему, как обрадуется крымской черешне.

Однако квартира встретила его необычной тишиной – не лилась вода в ванной, не шумел на кухне чайник, не работал приглушенно телевизор.

Турецкий на миг застыл, не веря своим глазам, затем прошел по квартире – она была пуста. Ни Ирины, ни Нины не было.

21.30. Тверская

Алексей ехал по кольцевой линии, и в руках у него опять были розы. Длинные темно-красные розы с плоскими тупыми шипами. Он рассеянно смотрел на цветы и не обращал внимания на пассажиров в вагоне, лишь по привычке машинально регистрировал все, что хоть каким-то боком его касалось. Он видел, как посматривала на него пожилая женщина, сидевшая напротив, возле двери. Внимание было благосклонным. А что? Мужчина в вязаной шапочке, спортивном свитере, кроссовках и джинсах, подтянутый, приятно посмотреть на фигуру, не мальчик, взрослый человек, ехал на свидание и вез своей женщине красивые розы. Везет же некоторым. Мог бы, правда, мужчина быть и повеселее, очень уж вид у него какой-то печальный…

Если честно, Алексею хотелось бы волшебным образом оказаться в вагоне одному, и чтобы поезд катился и катился подземным тоннелем, а потом просто сгинул, растворился без следа во времени и пространстве.

Жить?.. А на кой? Жить – это если ты кому-нибудь нужен. Иначе – биологическое существование. Сидение на грядке, пока не придет с косой огородник. В прошлом году, отлеживаясь в закрытой лечебнице у Ассаргадона, он от нечего делать прочел книжку из современных. Шитый белыми нитками боевичок не стоил доброго слова, но в конце его обретали друг друга мужчина и женщина, а маленький мальчик кричал: «Папа! Как долго я тебя ждал!..»

Черт бы их побрал, все эти сказки со счастливым концом! В сказки со счастливым концом Алексей Снегирев не верил уже очень, очень давно. Во всяком случае, лично к нему они не имели ни малейшего отношения.

Алексей смотрел на темные бархатистые лепестки и думал о том, что за последнее время умудрился наделать несусветное количество глупостей. К Вадьке вот приперся на день рождения. Сам подставился и ребятишек подставил…

Насколько легче станет даже близким друзьям, если Алексей Снегирев по прозвищу Скунс действительно растворится в воздухе. Исчезнет. Навсегда канет.

Аленушка Ветлугина смотрела с фотографии, и где-то ведь гулял по свету убивший ее человек. Вот уж кто точно сожрал все свои финики вместе с корзиной. Незачем ему жить. Не заслужил…

Но об этом Алексей станет думать завтра. А пока ему думать не хотелось вообще.

Только стояло перед глазами нежное лицо Иры Турецкой, и в простреленной когда-то груди мучительно ныло.

Ире он твердо решился рассказать о себе все. Причем сегодня же.

Ира вынырнула из бокового служебного подъезда и сразу увидела Алексея. Он прогуливался неподалеку с букетом цветов, увидел ее и пошел ей навстречу.

– Алеша, вы меня совсем избалуете! – принимая розы, шутливо проговорила она.

Они снова шли по бульварам, потом по Остоженке. На сей раз Снегирев все больше молчал, говорила Ирина. Она рассказывала ему про дочку, по которой за эти два дня успела смертельно соскучиться, про самые обыденные и простые дела, временами спохватываясь:

– Да вам это, наверное, не интересно?..

– Вы рассказывайте, Ирина Генриховна, – всякий раз отвечал Алексей, и ей слышалась в его голосе глубоко загнанная тоска. Что-то подсказывало ей: интересоваться тем, что она готовила вчера на обед, мог только человек, для которого все это было приметой мирной домашней жизни. Жизни, ушедшей давно и навсегда. Или вовсе не состоявшейся.

Когда они сидели на уже знакомой, «их» скамейке у «Кропоткинской», Ира вдруг спросила – просто, по-дружески:

– Что-то болтаю я и болтаю, а вы, Алеша, никогда мне о себе не рассказывали. Вы женаты?

Она предвидела ответ, и он действительно медленно покачал головой:

– Нет. Никогда не был.

– А кем работаете?.. Ой! Вам, наверное, нельзя говорить… будем считать, я ни о чем вас не спрашивала…

Пока она торопливо договаривала эти слова, в голове вереницей пронеслось несколько гениальных догадок. Его прошлогодние подвиги, свидетельницей которых она была. В тот ноябрьский вечер он долго разговаривал с Сашей, и дальше у них были какие-то дела. Значит, коллега, только из другой службы. Какой-нибудь крутой агент. Засекреченный. Внедренный. Ибо представить, чтобы такому человеку, приехавшему рано утром на поезде, совсем некуда было…

– Ирина Генриховна, вы смотрели последнюю передачу Ветлугиной? – вдруг спросил Алексей.

– Конечно, смотрела, – пожала плечами Ирина, не понимая, какое отношение к делу имела та трагическая передача.

– Она снимала меня, – глядя ей в глаза, сказал Алексей. Ира отреагировала совсем не так, как он ожидал. Она не отшатнулась, не замерла в ужасе, не кинулась прочь. Она просто ничего не поняла.

– Правда? А у вас хорошо получилось, – сказала она. – Очень здорово вы киллера изобразили. Правда, здорово. Наши все так и считают, что там человек из милиции на самом деле сидел.

Алексей не ожидал, что у него так заколотится сердце. Он-то воображал, будто в своей жизни эту стадию давно миновал.

– А почему в таком случае, – спросил он, – они меня за убийство ославили?.. Мои приметы объявили на всю страну?

Ира нимало не смутилась.

– Надо же им было что-то изобразить, – как об очевидном, сказала она. – Чтобы народ знал: есть зацепки, люди работают…

Святая простота, подумал он. Счастливые люди, которым все ясно.

– Ира, – сказал он тихо, ровным голосом, в первый и последний раз опустив отчество. – Я не притворялся. Я не из органов. Я действительно наемный убийца. Просто так получилось, что у нас с Александром Борисовичем… несколько особые отношения…

Жена старшего следователя Турецкого изумленно посмотрела в его напряженное, одеревеневшее лицо, потом фыркнула, ткнулась носом ему в плечо и беззвучно расхохоталась.

– Извините, – сказала она затем. – Я же знала, что вам нельзя рассказывать…

И тогда он просто начал говорить. Перед ним снова разверзался мерцающий звездами тропический океан, и он плыл в нем, даже не гадая, кто первым появится: акула или дельфины. Алексей рассказывал подробно и беспощадно. Про то, как был диверсантом и как лучший друг, повинуясь приказу, всадил ему пулю в грудь и спустил с четырнадцатого этажа, и как вышло, что теперь ему иногда снятся страшные сны. И про то, что было дальше. Про то, как он распорядился своей жизнью. И чужими смертями. Ира слушала молча. Сперва она косилась на него и недоверчиво улыбалась, потом перестала. О том, что Алену убил не он, Алексей не стал даже и упоминать. Это было излишне. Ира сосредоточенно смотрела перед собой, но вряд ли что-нибудь замечала. И наконец вообще закрыла глаза. Они стояли рядом, и Алексей все время ждал, чтобы она отстранилась, убрала от его руки свой локоть, но Ира не двигалась.

– Вот видите, – глухо проговорил он наконец, – я ничего не соврал ни вам, ни Ветлугиной… Ирина Генриховна.

Она посмотрела на него и вдруг, всхлипнув, снова уткнулась ему в плечо лицом. Но плакать не стала. Алексей очень осторожно обнял ее за плечи. Он знал, что так и не превратился для нее в бешеную собаку, которую следовало усердно ловить и милиции, и каждому честному гражданину. И за это был благодарен.

– Пойдемте, Ирина Генриховна, – выговорил он совсем тихо. – Что ж супруга вашего зря волновать. Его и так начальство живьем ест…

Ира не двинулась с места. Обоим не хотелось уходить, взрослым людям, прекрасно понимавшим, что у них на двоих так и останутся вот эти гаснущие летние сумерки, да тепло случайного прикосновения, да темно-красные розы, понемногу начинавшие увядать.

23.00. Квартира на Фрунзенской набережной

Наконец послышался шум открываемой двери. Турецкий прислушался. За дверью ему почудился какой-то разговор, затем все смолкло. Дверь открылась, в прихожей зажегся свет. Турецкий понял, что пришла Ирина, ведь члены семьи прекрасно узнают друг друга по обычным каждодневным звукам.

Александру Борисовичу, не терявшему хладнокровие в самых неожиданных и опасных ситуациях, на этот раз спокойствие явно изменило. Он вышел из комнаты и сказал:

– Ну что ж, значит, «муж в Тверь, а жена – в дверь»?

Он хотел произнести эти слова шутливо, но прозвучали они серьезно, даже трагически.

Турецкий в этот миг напрочь забыл о том, что сам только недавно выбрался из постели другой женщины и командировка казалась ему очень удачным предлогом. Но ему ни разу не приходило в голову, что командировка может оказаться таким же удобным временем и для Ирины. А стоила бы подумать. Сколько анекдотов начинается стандартным: «Уехал муж в командировку…»

– Ты приехал? – как-то равнодушно спросила Ирина. – Я и не ожидала, что ты вернешься так скоро. У меня сегодня опять концерт, пришлось Нину отвезти к бабушке.

Турецкий молчал. Дело в том, что в руках Ирина держала букет – огромный букет роз. Еще один. Но и прошлый, появившийся еще до его отъезда в Феодосию, стоял на своем месте в полной сохранности, тогда как у Лоры он сам выбросил увядшие трупики гвоздик.

– Что за новое подношение? – мрачно спросил Турецкий. – Опять детский дом?

– Нет, – просто ответила Ирина, – обычный афишный вечер. Но в зале опять сидел Алексей.

– Знаешь, – со злостью сказал Турецкий, – ты бы записала, когда следующий концерт, а?

– Зачем же? – ответила Ирина. – В последнее время ты что-то не очень интересовался моими концертами.

Ирина поставила букет в вазу и водрузила его на пианино – напротив того, старого.

– Ну как Феодосия? Сильно изменилась? – машинально спросила она, разливая по чашкам чай.

– Что? – переспросил Турецкий. – А, Феодосия? Да нет, не очень. Вот я черешни оттуда привез. Палаток коммерческих повсюду наставили. Наперсточники всякие там.

Знала бы Ирина, какую проблему сейчас решал ее муж! Муж ее в эту минуту обдумывал, стоит ли воспользоваться следующим концертом Ирины, чтобы взять там Скунса или, по крайней мере, установить за ним наблюдение.

Конечно, второе появление на концерте, как и первое, не могло быть случайностью. Тоже меломан выискался! Но после той дурацкой ночи, когда он, Турецкий, оказался прикованным наручниками к дверце машины, его знаки внимания к Ирине нельзя было назвать никак, кроме вызывающей наглости. Мало того, что это чужая жена! Мало того, что все службы МУРа и прокуратуры поставлены из-за него на ноги, так он еще является на концерты, дарит чужой жене эти вшивые розы: вот, мол, я туточки, растяпы вы ментовские!

Во время концерта в гуще публики взять его трудно. Он может такого шороху наделать, что потом не расхлебаешь (Турецкий слишком хорошо помнил, что наделал Скунс в поезде). Наблюдение тоже установить будет непросто. Может быть, устроить маскарад? Переодеть человек тридцать омоновцев в цивильную одежду, они во время антракта изобразят толпу зрителей, постепенно оттеснят от Скунса публику и возьмут его в плотное кольцо.

Турецкий представил тридцать этаких Миш Завгородних в цивильном платье, которые рядами входят в Концертный зал имени Чайковского, и ему самому стало смешно. Нет, Скунса на мякине не проведешь.

Ирина молча пила свой чай, о чем-то задумавшись.

Турецкий снова, как в прошлый раз, когда она явилась с букетом, почувствовал ощутимый укол ревности.

– Можешь себе представить, – сказал он, делая вид, что ничего не происходит, – был в Феодосии, а моря так и не видел, не то чтобы купаться. Общался с самыми что ни на есть старушками. Одна, можно сказать, подруга самого Айвазовского!

– Ну ты скажешь! – рассмеялась Ирина, оторвавшись от своих мыслей. – Айвазовский умер в начале века.

– Ну вот тогда она с ним и дружила.

– Ну что ты там накопал, если серьезно?

– Если честно – абсолютно ничего, а если серьезно – у тебя есть тысяч тридцать? – спросил Турецкий, поскольку приобретения в дом Лоры несколько подорвали его бюджет.

– Господи! Неужели все промотал? У меня бумажки по пятьдесят, две остались, последние. А Нине надо бы купить летнее платьице и сандалики.

– Через три дня получка, – успокоил ее Турецкий.