Текст книги "Серебряные яйцеглавы (сборник)"
Автор книги: Фриц Ройтер Лейбер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)
Хлопнула входная дверь.
«Это она, – сказал я, понизив голос. – Вам нужно уходить».
Он не ушел, поэтому я затолкал его в темную комнату.
«И сидите тихо, – прошептал я. – Я скажу ей, что сегодня не могу работать».
Я понимал, что он попытается взглянуть на нее и, возможно, вломится в студию, но больше ничего сделать не мог.
Шаги добрались до четвертого этажа, но дверь не открылась. Я занервничал.
«Выгони этого придурка!» – неожиданно крикнула она из-за двери. Не слишком громко, своим вульгарным голосом.
«Я поднимусь на следующую площадку, – продолжила она. – И если этот жирный урод немедленно не выкатится на улицу, он больше никогда не получит ни одного моего фото, кроме тех, где я плюю в его дерьмовое пиво».
Папаша Мюнш выбрался из темной комнаты. Белый как призрак. Не глядя на меня, вышел на лестницу. Он больше ни разу не просматривал ее фотографии при мне.
Это был Папаша Мюнш. Теперь расскажу о себе. Я обсуждал с ней этот вопрос, я намекал и в конце концов перешел к действиям.
Она стряхнула мою руку, словно мокрую тряпку.
«Брысь, детка, – сказала она. – Нужно работать».
«Но потом...» – не унимался я.
«Правила есть правила».
И меня одарили пятой, если не ошибаюсь, улыбкой.
Трудно поверить, но она ни разу ни на дюйм не отступила от своих сумасшедших принципов. Я не должен был приставать к ней в студии, потому что наша работа была очень важна, и она любила ее, и нам нельзя было отвлекаться. И я не мог встретиться с ней где-то еще, потому что в противном случае я больше никогда не сделал бы ни одного ее снимка. И все это на фоне постоянно растущего денежного потока, к которому, как я прекрасно понимал, мое фотографическое мастерство не имело ни малейшего отношения.
Само собой, я был мужчиной и сделал еще несколько попыток. Но ответом было прежнее «сбрасывание мокрой тряпки», и она больше не улыбалась.
Я изменился. Стал немного сумасшедшим и безрассудным, вот только иногда мне казалось, что мой рассудок вот-вот взорвется.
И я начал постоянно говорить с ней. О себе.
Я будто непрерывно бредил, хотя этот бред никак не влиял на работу. Я больше не обращал внимания на дурноту. Она казалась естественной.
Я мог ходить по студии – и вдруг рефлектор на мгновение превращался в лист раскаленной добела стали, или тени вспархивали армиями мотыльков, или камера казалась большой угольно-черной машиной. Но в следующий миг все становилось прежним.
Думаю, иногда я до смерти боялся ее. Она была самым странным, самым ужасным человеком в мире.
Но иногда...
И я говорил. Не имело значения, чем занимался я – подбирал освещение, позу, возился с реквизитом, снимал – или где находилась она – на подиуме, за ширмой, в кресле с журналом, – я непрерывно болтал.
Я рассказал ей о себе все, что знал сам. Рассказал о своей первой девушке. О велосипеде моего брата Боба. О том, как сбежал на товарном поезде и какую взбучку устроил мне отец, когда я вернулся домой. Я рассказал ей о плавании в Южную Америку и синем ночном небе. Я рассказал ей о Бетти. О том, как моя мать умерла от рака. О том, как меня побили в переулке за баром. О Милдред. О первой фотографии, которую продал. О том, как выглядит Чикаго
с парусника. О своем самом долгом запое. О «Марш-Мэйсон». О Гвен. О том, как встретил Папашу Мюнша. О том, как охотился за ней. О том, что сейчас чувствую.
Она не обращала ни малейшего внимания на мои слова. Я даже не знал, слышит ли она меня.
Когда мы получили первую подачку от общенациональных рекламодателей, я решил проследить за ней до дома.
Хотя погодите, я могу сказать точнее. Вы ведь читали те газеты – заметки про возможные убийства, о которых я упоминал? Кажется, их было шесть.
Я говорю «возможные», потому что полиция так и не нашла доказательств, что это были не сердечные приступы. Однако подозрения неизбежны, когда сердечный приступ случается у людей, не испытывавших никаких проблем с сердцем, причем всегда по ночам, когда они одни, и далеко от дома, и непонятно чем занимаются.
Шесть смертей породили очередную страшилку про «таинственного отравителя». А потом осталось впечатление, будто убийства продолжились, но сделались менее подозрительными.
Это одна из тех вещей, что пугают меня сейчас.
Но тогда я лишь испытывал облегчение, что решил проследить за ней.
Как-то раз я заставил ее трудиться до темноты. Мне не требовались оправдания, заказы сыпались на нас снежной лавиной. Я дождался, пока хлопнет входная дверь, и сбежал вниз по лестнице. На мне были туфли с резиновой подметкой, темное пальто, которого она никогда не видела, и темная шляпа.
Я стоял в дверях, оглядываясь, пока не заметил ее. Она шагала вдоль Ардли-парка, к центру города. Был теплый осенний вечер. Я пошел за ней по другой стороне улицы. Мой план на сегодня заключался в том, чтобы выяснить, где она живет. Это дало бы мне зацепку.
Она остановилась перед витриной универсама «Эверли», держась в тени. Просто стояла и смотрела.
Я вспомнил, что мы сняли для «Эверли» большую фотографию, чтобы сделать плоский манекен для нижнего белья. На него она и смотрела.
Тогда мне не показалось странным, что она восхищается собой – если она занималась именно этим. Когда мимо проходили люди, она немного отворачивалась или отступала дальше в тень.
Потом появился мужчина. Один. Я не видел его лица, но он выглядел лет на сорок-пятьдесят. Он остановился перед витриной.
Она вышла из теней и встала рядом с ним.
Что бы вы почувствовали, парни, если бы смотрели на плакат с Девушкой – и внезапно она оказалась рядом с вами и взяла вас за руку?
Реакция того мужчины была очевидной. Сбылась его безумная мечта.
Они немного поговорили. Затем он подозвал такси. Они сели в машину и уехали.
В ту ночь я напился. Она словно знала, что я пойду за ней, и таким способом решила причинить мне боль. Может, так оно и было. Может, это был конец.
Но на следующее утро она появилась в обычное время, и я вновь очутился в своем бреду, к которому добавились новые подробности.
Тем вечером, когда я последовал за ней, она выбрала место под уличным фонарем, напротив одного из щитов с Девицей Мюнша.
Теперь мне жутко думать о том, как она скрывалась в засаде.
Минут через двадцать рядом с ней притормозил кабриолет, дал задний ход и остановился у тротуара.
На этот раз я был ближе. И хорошенько разглядел лицо того парня. Он был моложе, примерно моего возраста.
Следующим утром это лицо появилось на первой странице газеты. Кабриолет нашли в переулке. С владельцем внутри. Как и в случае прочих «возможных» убийств, причина смерти была неясна.
В тот день в моей голове крутились самые разные мысли, но наверняка я знал только две вещи: что я получил первое настоящее предложение от общенационального рекламодателя – и что я возьму Девушку за руку и спущусь с ней по лестнице, когда мы закончим работу.
Она не удивилась. Спросила:
«Ты знаешь, что делаешь?»
«Да».
Она улыбнулась.
«Я все думала, когда ты решишься».
Мне стало хорошо. Я прощался со всем миром – зато держал ее за руку.
Снова был теплый осенний вечер. Мы вошли в Ардли-парк. Там царила темнота, но рекламные щиты подсвечивали небо желтовато-розовым.
Мы долго гуляли по парку. Она молчала и не смотрела на меня, но я видел, как дергаются ее губы, и через некоторое время ее ладонь на моем предплечье напряглась.
Мы остановились посреди лужайки. Она опустилась на траву и потянула меня за собой. Положила руки мне на плечи. Я всматривался в ее лицо. Сияние в небесах придавало ему призрачный желтовато-розовый оттенок. Голодные глаза казались черными провалами.
Я возился с ее блузкой. Она отвела мою руку в сторону, не так, как делала в студии.
«Я хочу не этого», – сказала она.
Сперва я расскажу вам, что сделал потом. Затем расскажу, почему я это сделал. А затем – что она сказала.
Сделал я следующее: я убежал. Я плохо помню подробности, потому что мне было дурно, и розовое небо кружилось за темными деревьями. Но через некоторое время я выбрался на освещенную улицу. На следующий день я закрыл студию. Когда я запирал дверь, внутри надрывался телефон, а на полу валялись нераспечатанные письма. Больше я ни разу не видел Девушку во плоти, если можно так выразиться.
Я сделал это потому, что не хотел умирать. Не хотел, чтобы из меня высосали жизнь. Вампиры бывают разные, и кровопийцы – не самые худшие из них. Если бы не эти приступы дурноты, и не Папаша Мюнш, и не лицо в утренней газете, я бы последовал за всеми прочими. Но я понял, с чем столкнулся, когда еще была возможность спастись. Я осознал, что откуда бы она ни взялась, чьим бы творением ни являлась, это было воплощение ужаса, крывшееся за яркой рекламой. Она – та улыбка, что заставляет пускать на ветер деньги и жизнь. Она – те глаза, что манят и манят за собой, пока не приведут к гибели. Она – то недоступное создание, ради которого расстаешься с последней рубашкой. Она – существо, что забирает все и ничего не дает взамен. Помните об этом, когда вожделеете ее, глядя на лицо на рекламных щитах. Она – соблазн. Она – приманка. Она – Девушка.
А вот что она сказала: «Я хочу тебя. Хочу твои успехи. Хочу все, что делает тебя счастливым и причиняет тебе боль. Хочу твою первую девушку. Хочу тот блестящий велосипед. Хочу ту взбучку. Хочу ту камеру-обскуру. Хочу ноги Бетти. Хочу синее небо, полное звезд. Хочу смерть твоей матери. Хочу твою кровь на мостовой. Хочу губы Милдред. Хочу первую фотографию, которую ты продал. Хочу огни Чикаго. Хочу джин. Хочу руки Гвен. Хочу, чтобы ты хотел меня. Хочу твою жизнь. Накорми меня, детка, накорми».
Пора бросить кости
Внезапно Джо Слэттермилл понял, что если сейчас же не выберется отсюда, его голова взорвется и осколки черепа шрапнелью изрешетят заплаты, что скрепляли ветхое жилище, напоминавшее домик из огромных деревянных карт, покрытых штукатуркой и обклеенных обоями. Впечатление портили только печь, духовки и дымоход на другой стороне кухни.
Вот они были незыблемыми. Печь доходила Джо до подбородка, а шириной вдвое превышала высоту, и в ней ревел огонь. Сверху располагались квадратные дверцы духовок – Жена Джо пекла на продажу. Над духовками вдоль всей стены тянулась полка, куда не дотягивалась его Мать и больше не мог запрыгнуть Мистер Задира. Полка была уставлена всевозможными древностями, однако те, что были не из камня, стекла или фарфора, настолько ссохлись и потемнели от жара, что напоминали скукожившиеся человечьи головы либо черные золотые шарики. На одном конце теснились квадратные бутылки джина, принадлежавшие Жене Джо. Над полкой висела старая хромолитография; она располагалась слишком высоко и была слишком грязной от копоти и жира, а потому понять, что представляли собой завитушки и длинный сигарообразный силуэт, не представлялось возможным: это мог быть пароход с карапасной палубой, пробивающийся сквозь шторм, или космический корабль, бороздящий вихри несущейся со скоростью света космической пыли.
Стоило Джо сунуть ноги в ботинки, как Мать догадалась, что он затевает.
– Опять собрался на улицу, – проворчала она с осуждением. – Снова набил карманы денежками, чтобы спускать на грехи.
И Мать вновь зачавкала длинными полосками мяса, которые неуклюже отрезала правой рукой от тушки индейки, стоявшей рядом с невыносимым жаром печи. Левую руку Мать держала наготове, чтобы отгонять Мистера Задиру, который сидел неподвижно и таращился на нее, желтоглазый и тощий, подергивая длинным шелудивым хвостом. В грязном платье, полосатом, как бока индейки, Мать Джо напоминала скрюченный коричневый мешок с комковатыми пальцами-веточками.
Жена Джо, стоявшая перед центральной духовкой, тоже сразу все поняла и улыбнулась ему через плечо, глядя на него пустыми глазами. Прежде чем она захлопнула дверцу, Джо увидел внутри две длинных, плоских, узких, подровненных буханки и одну высокую, округлую. Его Жена в фиолетовом халате была костлявой, как смерть. Она не глядя протянула длинную тощую руку к ближайшей бутылке джина, отхлебнула и снова улыбнулась. И хотя она не произнесла ни слова, Джо услышал: «Ты снова пойдешь шататься и играть в кости, и напьешься, и подцепишь шлюху, и вернешься домой, и побьешь меня, и отправишься в тюрьму», – и вспомнил, как в последний раз сидел в темной, унылой камере, а она явилась при свете луны, озарявшем желто-зеленые шишки на ее узком черепе, оставшиеся после его побоев, и шепталась с ним через крошечное заднее окошко, и просунула ему сквозь решетку полпинты.
И Джо точно знал, что в этот раз будет только хуже, но все равно поднял себя вместе с тяжелыми, глухо позвякивающими карманами и зашаркал прямиком к двери, бормоча: «Схожу-ка брошу кости, вверх по шоссе и обратно», – крутя согнутыми шишковатыми руками, точно гребными колесами, желая показать, что это шутка.
Выйдя на улицу, он на несколько секунд придержал дверь. Наконец закрыл ее, испытывая глубокую тоску. Раньше Мистер Задира выскочил бы вместе с ним в поисках драк и кошек на крышах и заборах, но теперь большой кот предпочитал оставаться под крышей, шипеть у огня, таскать индейку и уворачиваться от метлы, раздражая и подбадривая женщин-домоседок. За Джо последовали только чавканье Матери и ее прерывистое дыхание, звон бутылки, возвращенной обратно на полку, да скрип половиц под ногами.
На кромешно-черной изнанке ночи мерцали ледяные звезды. Некоторые двигались, словно раскаленные добела следы космических кораблей. Внизу весь городишко Железный Рудник, казалось, загасил огни и отправился на боковую, оставив улицы и пустыри невидимым ветрам и призракам. Однако Джо еще не вышел из полусферы затхлых, сухих запахов изъеденной червями столярни, и, слушая, как шуршит под ногами сухая трава, он вдруг подумал, что глубоко внутри давным-давно спланировал устроить все так, чтобы он, и его дом, и Жена, и Мать, и Мистер Задира отправились в мир иной вместе. То, что кухонный жар до сих пор не спалил рассохшееся строение, было настоящим чудом.
Ссутулившись, Джо тронулся в путь, но не по шоссе, а по грязной дороге, что вела мимо кладбища «Кипарисовая лощина» к Ночному Городу.
Этой ночью ветра были мягкими, но необычно беспокойными и переменчивыми, словно вопли лепреконов. Они шелестели чахлыми деревцами за покосившимся беленым забором «Кипарисовой лощины», и казалось, будто те поглаживают свои моховые бороды. Джо чувствовал, что призраки встревожены не меньше ветров, носятся печальными блудливыми толпами, не зная, выбрать ли жертву здесь или уплыть прочь. Среди деревьев беспорядочно мерцали вампирьи огни, точно умирающие светлячки или гибнущий космический флот. Тоска стала еще глубже; Джо захотелось свернуть с дороги, улечься в первую попавшуюся могилу или устроиться под накренившимся могильным камнем – и лишить Жену и прочих спутников жизни общей судьбы. Он подумал: Пора бросить кости, пора бросить кости и уснуть. Но пока он размышлял, просевшие распахнутые ворота остались позади, а вместе с ними и бессмысленный забор, и Хибары.
Поначалу Ночной Город казался таким же вымершим, как и Железный Рудник, но потом Джо увидел призрачное свечение, болезненное, как вампирьи огни, однако более лихорадочное. Его сопровождала скачущая музыка, сперва чуть слышная, словно муравьиный джаз. Джо зашагал по пружинистому тротуару, уныло вспоминая деньки, когда пружинистыми были его собственные ноги и он бросался в драку, точно рысь или марсианский песчаный паук. Господи, сколько лет прошло с тех пор, как он в последний раз дрался по-настоящему или ощущал силу. Постепенно лилипутская музыка стала буйной, как медвежий баннихаг, и громкой, как слоновья полька, а мерцание превратилось в буйство газовых факелов, трупно-синих ртутных и пронзительно-розовых неоновых ламп, глумившихся над звездами, среди которых носились космические корабли. В следующее мгновение Джо очутился перед фальшивым трехэтажным фасадом, переливавшимся всеми цветами дьявольской радуги, с бледно-голубой примесью огней святого Эльма. В середине красовались широкие вращающиеся двери, сквозь которые лился свет. Над ними вновь и вновь и вновь появлялась золотая надпись друммондовым светом, с безумными завитушками и росчерками. «Костница», – гласила она, в то время как адски красные буквы уточняли: «Азартные игры».
Значит, новое заведение, о котором так долго болтали, наконец открылось! Впервые за вечер Джо Слэттермилл почувствовал внутри шевеление жизни и легчайшее прикосновение возбуждения
Пора бросить кости, подумал он.
Отряхнул сине-зеленую рабочую одежду размашистыми, небрежными движениями и похлопал по карманам, чтобы услышать звяканье. Потом выпрямился, оскалил зубы в насмешливой ухмылке и толкнул двери, словно вставшего на пути врага.
Изнутри «Костница», казалось, занимала целый район, а бар был длинным, как железнодорожная платформа. Озерца света на зеленых столах для покера перемежались с восхитительно непроницаемыми песочными часами теней, в которых, словно белоногие ведьмы, скользили разносчицы и разменщицы. В отдалении, рядом с джазовой сценой, покачивались другие песочные часы – бледные тела стриптизерш. Повсюду толпились игроки, напоминавшие сутулые грибы, лысые из-за переживаний по причине неудачно легшей карты, или выпавшей кости, или закатившегося шара. Шлюхи цвели, словно пуансеттии.
Крики крупье и шлепки карт мягким, но неотвратимым стаккато подчеркивали шелест и пульс джазовых ударных. Каждый атом пританцовывал под эту музыку. Дрожали даже пылинки в конусах света.
Возбуждение Джо росло, и он чувствовал легчайший ветерок уверенности, который, словно бриз, предвещающий бурю, мог перерасти в торнадо. Все мысли о доме, Жене и Матери вылетели у него из головы, а Мистер Задира превратился в отчаянного молодого кота, расхаживавшего на прямых ногах по краю его сознания. Мускулы на ногах Джо затрепетали в ответ и вновь стали сильными и гибкими.
Он хладнокровно осмотрелся, его рука, словно по собственному желанию, схватила стакан с проплывавшего мимо слегка покачивавшегося подноса. Наконец его взгляд остановился на том, что Джо счел Первым столом для крепса. Там собрались все Крупные Грибы, тоже лысые, но высокие, как мухоморы. Затем через просвет среди них Джо увидел на той стороне стола еще более высокую фигуру в длинном темном пальто с поднятым воротником и в низко надвинутой темной шляпе с обвислыми полями, оставлявшими на виду лишь треугольник бледного лица. Подозрение и надежда встрепенулись в душе Джо, и он направился прямиком к этому просвету среди Крупных Грибов.
Когда он приблизился, раздвигая сверкающих белоногих девиц, его подозрения подтвердились, а надежда вспыхнула ярче. Возле одного конца стола расположился самый толстый человек из всех, что когда-либо встречал Джо, с длинной сигарой в зубах, в серебряном жилете и галстуке с золотым зажимом шириной не меньше восьми дюймов, надпись на котором гласила: «Мистер Кости». Чуть дальше от другого конца стола устроилась наименее одетая из разменщиц, единственная, чей поднос, висевший на голых плечах и впивавшийся в живот под грудью, был заполнен мерцающими золотыми столбиками и черными как смоль фишками. Судя по всему, из одежды на девице, которая казалась еще более худой, долговязой и длиннорукой, чем Жена Джо, имелись только белые перчатки. Она была ничего, если тебе нравились обтянутые кожей скелеты с грудями вроде фарфоровых дверных ручек.
Рядом с каждым игроком стоял высокий круглый столик для фишек. Столик рядом с просветом пустовал. Джо щелкнул пальцами, подзывая ближайшую разменщицу, обменял все свои засаленные доллары на соответствующее число бледных фишек и ущипнул девушку за сосок на удачу. В ответ она игриво щелкнула зубами.
Не торопясь, но и не тратя времени понапрасну, он приблизился, небрежно уронил скромную стопку фишек на пустой столик и занял место за столом. Отметил, что кости были у второго по счету Крупного Гриба справа. Сердце Джо, но не иные части его тела, подпрыгнуло. Затем он уверенно поднял глаза и посмотрел прямо перед собой.
Пальто напоминало мерцающий элегантный столп черного сатина с гагатовыми пуговицами, поднятый воротник был из дорогого тусклого плюша, черного, как самый темный подвал. Столь же черной была и шляпа с опущенными полями и тонкой косичкой из конского волоса в качестве ленты. Рукава пальто казались более узкими, вытянутыми сатиновыми столпами, оканчивавшимися изящными руками с длинными пальцами, которые перемещались стремительно, но большую часть времени лежали неподвижно.
Джо по-прежнему не мог разглядеть лица: виднелась только нижняя часть гладкого лба – ни струйки, ни капельки пота, – аристократически ввалившиеся щеки и узкий, но приплюснутый нос. Кожа была не такой белой, как ему сперва показалось. К белизне примешивалась смуглость, напоминавшая слоновую кость, которая едва начала стариться, или венерианский мыльный камень. Еще один взгляд на руки подтвердил это.
За человеком в черном собралась стая самых вульгарных и опасных клиентов, мужчин и женщин. Джо сразу понял, что под крикливым жилетом каждого расфуфыренного, напомаженного громилы скрывался пистолет, а в заднем кармане брюк – дубинка. Каждая змееглазая девица прятала стилет за подвязкой и серебряный револьвер с перламутровой рукоятью между пышными грудями под расшитым блестками шелком.
Однако Джо знал, что эти люди – всего лишь побрякушки. Смертельную опасность представлял человек в черном, их хозяин, при виде которого сразу понимаешь: если тронешь – умрешь. Если без спросу хотя бы коснешься его рукава, пускай легонько и уважительно, рука из слоновой кости мелькнет быстрее мысли – и тебя заколют или застрелят. А может, ты погибнешь от одного прикосновения, может, каждая черная деталь его одежды заряжается от костяной кожи и напитана высоковольтным, высокоамперным током. Джо вновь посмотрел на затененное лицо и решил не проверять.
Потому что самым внушительным в незнакомце были глаза. У всех великих игроков глаза ввалившиеся, обведенные тенями. Но у этого они ввалились настолько глубоко, что даже не блестели. Эти глаза были воистину непроницаемыми. Непостижимыми. Они напоминали черные дыры.
Однако все это не остановило Джо, хотя и заметно напугало. Напротив, он пришел в восторг. Его первое подозрение полностью оправдалось, и надежда распустилась, как бутон.
Очевидно, это был один из действительно крупных игроков, что появлялись в Железном Руднике не чаще чем раз в десять лет, приезжали из Большого Города на одной из речных лодок, бороздивших водяные тени, словно роскошные кометы, выплевывая длинные хвосты искр из высоченных труб, увенчанных изогнутыми железными листами. Или словно серебристые космические лайнеры с дюжинами реактивных сопел, выбрасывавших раскаленные огненные языки и подмигивавших бортовыми иллюминаторами, походившими на армию астероидов.
Если на то пошло, быть может, некоторые из действительно великих игроков прибывали с других планет, где ночи пульсировали жарким пламенем, а жизнь казалась безумной мешаниной риска и наслаждения.
Именно с таким человеком всегда мечтал потягаться Джо. Он чувствовал слабое трепетание силы в этих неподвижных пальцах.
Джо посмотрел на стол для крепса. Шириной почти шесть футов и в два раза длиннее, необычно глубокий, обтянутый черным фетром, а не зеленым, что придавало столу сходство с гробом великана. В его форме было что-то знакомое, однако Джо не мог вспомнить, что именно. Дно, но не бока и не края стола, переливалось и поблескивало, словно присыпанное крошечными бриллиантами. Опустив глаза и посмотрев прямо вниз, Джо испытал головокружительное чувство, будто стол тянется через всю Землю, и эти бриллианты – звезды на дальней ее стороне, которые видно, хотя там день, ведь Джо всегда видел звезды днем из шахты, в которой работал, и если проигравшийся бедолага, ошеломленный поражением, упадет на этот стол, то будет падать бесконечно, к бездонному дну преисподней или некой черной галактики. Мысли Джо взметнулись, ледяные, твердые пальцы страха сжали мошонку. Рядом с ним кто-то напевал:
– Давай же, Большой Дик.
Кости, тем временем перешедшие к Крупному Грибу справа от него, замерли в центре стола, опровергая и стирая видение. Однако Джо тут же захватила другая странность. Кости были большими, с необычно сглаженными углами и темно-красными точками, которые мерцали, как настоящие рубины, и располагались таким образом, что каждая грань напоминала миниатюрный череп. Например, выпавшую семерку, из-за которой Крупный Гриб не смог подтвердить свою десятку[4]4
По правилам крепса, если игрок выбрасывает 2, 3 или 12, он сразу проигрывает, если 7 или 11 – сразу выигрывает, а если 4, 5, 6, 8, 9 или 10 – получает свое очко, которое необходимо подтвердить. В последнем случае игрок бросает кости до тех пор, пока не выкинет свое очко или пока не выпадет 7, что означает проигрыш.
[Закрыть], составляли двойка с двумя точками, располагавшимися не у противоположных углов грани, а возле одной стороны на равном расстоянии от края, словно глаза, и пятерка с такими же красными глазами-точками, а также красным «носом» в середине и двумя точками под ним, представлявшими зубы.
Длинная, костлявая, обтянутая белой перчаткой рука девицы метнулась, словно кобра-альбинос, схватила кости и положила перед Джо. Он молча втянул носом воздух, взял одну фишку со своего столика и уже собрался пристроить ее рядом с костями, когда понял, что здесь дела делаются иначе, и вернул фишку на место. Однако ему хотелось бы изучить ее получше. Она была необычно легкой и бледно-коричневой, цвета сливок с примесью кофе, а на ее поверхности был вырезан символ, который он чувствовал, но не видел. Джо не знал, что это за символ: для этого следовало ощупать фишку более тщательно. Тем не менее прикосновение к ней было очень приятным, и сила в его рабочей руке запела в полный голос.
Джо небрежно, но быстро оглядел собравшихся вокруг стола, включая Крупного Игрока напротив, и тихо сказал:
– Ставлю пенни.
Имея в виду одну бледную фишку, или доллар.
Все Крупные Грибы возмущенно зашипели, а луноликий, толстобрюхий Мистер Кости побагровел и принялся звать вышибал.
Крупный Игрок поднял черную сатиновую руку с изящным запястьем, ладонью вниз. Мистер Кости мгновенно замер, а шипение смолкло быстрее, чем свист метеоритного прокола в самозатягивающейся космической стали. Затем негромким, интеллигентным голосом, без малейшего намека на издевку, человек в черном произнес:
– Принимайте ставку, игроки.
Джо подумал, что это окончательно подтверждает его подозрение. По-настоящему великие игроки всегда были настоящими джентльменами, щедрыми к нищим.
Едва слышно, уважительно хмыкнув, один из Крупных Грибов сказал Джо:
– Ставка принята.
Джо взял кости с рубиновыми точками.
С тех пор как он впервые поймал два яйца на одну тарелку, выиграл все шарики в Железном Руднике и научился жонглировать шестью кубиками с буквами так, что они складывались на ковре в слово «Мамуля», Джо Слэттермилл постоянно оттачивал свое мастерство. В шахте он швырял камень в груду руды – и тот, отскочив, расплющивал череп затаившейся в пятидесяти футах крысе, – а иногда развлекался, закидывая кусочки породы в дырки, из которых те выпали, и они вновь вставали на место, пусть лишь на секунду. Время от времени ему удавалось таким образом быстро зашвырнуть в отверстие семь-восемь кусочков, словно в большом трехмерном пазле. Если бы Джо попал в космос, он, без сомнения, смог бы пилотировать по шесть лунных катеров зараз и вслепую нарезать восьмерки вокруг колец Сатурна.
Единственная разница между точным бросанием камешков или алфавитных кубиков и костей состоит в том, что кости должны отскочить от дальней стенки игрового стола, и для Джо это лишь придавало интереса проверке его умений.
Встряхивая кости, он чувствовал небывалую силу в пальцах и ладони.
Затем он сделал быстрый, низкий бросок, так, что кости замерли прямо перед девицей в белых перчатках. Джо выкинул семерку, как и собирался, состоявшую из тройки и четверки. Их красноточечные черепа походили на пятерку, только с одним зубом, а у тройки не было носа. Вроде детских черепков. Он выиграл пенни – то есть доллар.
– Ставлю два цента, – сказал Джо Слэттермилл.
На этот раз, д ля разнообразия, он выкинул одиннадцать. Череп-шестерка был таким же, как пятерка, но трехзубым и самым красивым из всех.
– Ставлю никель без одного.
Два Крупных Гриба приняли ставку, тайком ухмыльнувшись друг другу.
Теперь Джо выкинул тройку и единицу. Итого четыре. Единица, с одинокой точкой не по центру грани, все равно немного напоминала череп – возможно, циклопа-лилипута.
Джо не торопясь дал понять, что происходит, рассеянно выкинув замысловатым способом три десятки подряд. Он хотел посмотреть, как девица-крупье забирает кости. Ему всякий раз казалось, будто ее стремительные, как кобра, пальцы подныривают под лежащие на фетре кости. В конце концов он решил, что это не иллюзия. Кости не могли проникнуть сквозь фетр, однако белые пальцы могли и пронзали черную, присыпанную бриллиантами материю, словно ее здесь не было.
Джо тут же снова подумал про дыру размером со стол для крепса, которая вела на ту сторону Земли. Это означало бы, что кости катятся и ложатся на совершенно прозрачную поверхность, проницаемую для всего, кроме них. А может, сквозь нее могли проникать только руки девицы-крупье, и тогда прежнее видение Джо о проигравшемся бедолаге, что совершает Большой нырок в эту ужасную шахту, рядом с которой глубочайший забой покажется булавочным проколом, было обычной глупой фантазией.
Джо решил, что нужно выяснить, в чем тут дело. Он не желал без крайней на то необходимости в решающий момент игры бороться с головокружением.
Он сделал еще несколько бессмысленных бросков, время от времени бормоча для виду: «Ну давай, Малыш Джо», – и наконец определился с планом. Выбросил свое очко – трудным способом, двумя двойками – и заставил кости так отскочить от дальнего угла стола, что они приземлились прямо перед ним. Джо выждал мгновение, чтобы все увидели результат, сунул левую руку под кости, на долю секунды опередив девицу-крупье, и схватил их.
Вот это да! Никогда в жизни он не прикладывал столько усилий, чтобы помешать тому, что ощущало его тело, отразиться на его лице и поведении. Даже когда оса ужалила его в шею. Даже когда он впервые залез под юбку своей ханжеской, вздорной, капризной будущей Супруги. Он словно сунул пальцы и тыльную сторону ладони в ревущую печь. Неудивительно, что девица носила белые перчатки. Должно быть, асбестовые. И хорошо, что он не использовал игровую руку, мрачно подумал Джо, глядя на взбухающие волдыри.
Он вспомнил, как в школе слышал о том, что впоследствии подтвердил рудник «Двадцать миль»: под земной корой очень горячо. Очевидно, дыра размером со стол для крепса вытягивала этот жар на поверхность, и любой провалившийся в нее игрок поджарится, не пролетев и фарлонга, после чего вывалится в Китае черной головешкой.
