Текст книги "Серебряные яйцеглавы (сборник)"
Автор книги: Фриц Ройтер Лейбер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 28 страниц)
Прислушиваясь к разговорам и время от времени перекидываясь словечком то с одним, то с другим знакомым, Фил уверенно шел сквозь толпу в строго определенном направлении и со строго определенной целью. При этом он продолжал улавливать обрывки бесед.
Сачеверелл Эккели объяснял Фробишеру, что зеленые коты – почти наверняка потомки Бает и что у древних египтян (или атлантов) тоже были космические корабли. Они-то и завезли зеленых котов на восьмую планету в системе Веги...
Куки ласково подтрунивал над Мэри Эккели: надо же, втюрилась в сатира! Та радостно заверила его, что всегда была неравнодушна к мужчинам с копытами и непременно сделает такую куклу...
Джек обратил внимание доктора Ромадки на то, что теперь, когда есть зеленые коты, надобность в психоаналитиках отпадет – равно как и в полиции мыслей. Ромадка в ответ напомнил Джеку, что большинство предлагаемых «Корпорацией» развлечений тоже потеряют спрос, включая смешанные бои...
Карстерс, Ллуэлин и Бак обсуждали создание нового ордена – Рыцарей Зеленого Кота...
Джуно Джонс рассказывала Мо Бримстайну, что с детства любила животных больше, чем людей, и теперь очень рада, что именно животное поможет ей изменить мнение. Кстати, где этот крысеныш Джек? Мо поведал, что всю жизнь пытался обскакать ближних, но так и не научился их понимать. А старик Ганс Биллиг сам скакал туда-сюда с такой скоростью, что попросту никого не замечал...
Джон Эммет и Дейв Грили обсуждали логистику – как в кратчайшие сроки охватить весь мир зелеными котами?..
Мортон Опперли и доктор Гарнетт беседовали о чем-то совершенно Филу недоступном – телепатических цепях, мыслелиниях и о том, в какой галактике могли изначально зародиться зеленые коты.
Фил взял Мици за тонкую усталую руку и заверил ее в своей любви, а еще в том, что жестокость, ревность и даже мстительность – все это в определенной мере заслуживает восхищения...
Однако все время он помнил о своей цели. Когда он подошел к ящику с невысокими стенками, из которого до сих пор спокойно выглядывал Везунчик, президент Барнс как раз клялся Мэри Эккели, что приказ об уничтожении кошек уже отменен. Он по-отечески обнял Фила за плечи и сказал:
– Ну, молодой человек, я слыхал, что вы за последние пару дней успели полюбить кота. К сожалению, мне придется вас разлучить...
Фил выпрямился.
– Нет. Везунчик – мой.
– Видите ли, молодой человек, – благостно возразил Барнс, – я президент, и у меня обязательно должен быть такой кот. У Эммета уже есть, и фонду Хамберфорда тоже нужен хотя бы один... А в стране их всего три. Вы же слышали, что сказала юная леди с Веги...
К ним подошло несколько человек и оба сатира.
– А мне все равно, – заявил Фил, весьма воодушевленный тем, как крепко Мици стискивала его ладонь. – Космический кризис или нет, это мой кот, я его кормил и оставлю себе! Ко мне, Везунчик...
Везунчик запрыгнул ему на руки.
– Вот видите.
Барнс взглянул на Фила с легким негодованием.
И вдруг со всех сторон забормотали: из ящика, откуда только что выпрыгнул Везунчик, раздался нестройный кошачий писк.
Все заглянули внутрь и увидели пять крошечных копий Везунчика, тянущих кверху конические мордочки.
Дита сказала:
– Они маленькие, но такие же полезные, как большой котик.
Барнс тут же размечтался:
– Отлично! Теперь будет по коту для армии, морского флота, доктора Опперли, меня... И для этого верзилы на востоке, что возомнил себя следующим президентом...
– Перестань, Бобби, – ласково вмешался Опперли. – На всех котят не хватит.
– ...и один для этого прекрасного молодого человека, – спокойно закончил Барнс.
Фил посмотрел на Везунчика.
– Выходит, ты все-таки она. Девочка!
– Нет-нет! – вскричала Дита, наполовину скинув с себя плащ. – Ты не понимать Вега. На Веге пол другой. На Веге это как... – Она замолчала и поморщилась, силясь подобрать слово.
– Кенгуру, – подсказал ей Опперли.
– Да! – ликующе воскликнула Дита. – Только разница: мать носить малышей сначала, а потом они идти в сумку к папе, и он носить их остальное время. Затем малыши выходить из сумки и кормиться у мамы. Снять штаны, Дион, показать сумку...
Дион возмущенно отказался.
– Мужчины Веги очень скромные, – пояснила Дита. – В любом случае, Везунчик и правда он!
Рассказы
Мошенничество
Настоящий любитель фантастики должен быть немного сумасшедшим и в то же время не лишенным здравомыслия, слегка мечтательным и самую малость скептичным, в некотором роде идеалистом и, пожалуй, чуть-чуть глуповатым. Джордж Мерсер обладал лишь качествами, стоящими первыми в этих трех парах, – вот почему он попался на обман Дэйва Кантариана.
К моменту нашего повествования Джордж был далеко уже не молод. Он имел недовольную жену и крохотную ювелирную лавочку (она же – мастерская по ремонту часов). Поделки, сработанные собственными руками, удовлетворяли лишь малую толику стремления к самовыражению, жена едва ли питала его романтические мечты, а выборы, в которых он принимал участие раз в два года, никак не могли утолить жажду великих героических свершений, направленных на спасение мира. Журналы, которые Джордж читал и любовно ставил на полку, возбуждали его воображение и оставляли в беспокойстве и томлении. Таким образом, он был вполне подготовлен к тому, чтобы пасть жертвой предприимчивого преступника.
А Дэйв Кантариан воистину был изобретательным мошенником, хотя и избравшим весьма необычное поле деятельности.
Впервые он объявился в местном клубе любителей фантастики с десятком журналов под мышкой и охотно спорил о сравнительных достоинствах чего угодно, от Дока Смита до «Плейбоя». На следующей встрече он демонстрировал рукопись Хайнлайна. Через несколько недель начал туманно намекать Мерсеру на свои паранормальные способности и некое таинственное задание. И однажды в задней комнатке мастерской Джорджа, при опущенных шторах, после клятвенных заверений в молчании, он аккуратно снял свой светлый парик и открыл взору две дрожащие золотые антеннки, способные принимать и посылать телепатемы во времени (к сожалению, не в пространстве, что делало проверку невоможной).
Очевидно, Дэйв был достаточно ловким фокусником, ибо он заставил несколько мелких предметов исчезнуть перед глазами удовлетворенного Джорджа (разумеется, переслал их в будущее), а затем каким-то образом, без видимого вмешательства, воздействовал на стенные часы так, что они сперва отстали на десять минут, а потом ушли вперед. Прежде чем Джордж успел подумать, что их надо бы проверить не только по наручным часам Дэйва, короткое путешествие во времени закончилось.
Спрятав антеннки, Дэйв рассказал все, а именно следующее: он пришел из далекого будущего, из шестого тысячелетия, где сражался за правое дело в межзвездной войне. Однако войну, похоже, земляне проигрывали из-за нехватки на планете некоторых металлов. Причем оказалось, что это не такие редкие вещества, как, например, уран-235 или берилий, а просто серебро и золото, которые технология семидесятого века перерабатывала в броню прочнее стали и тверже алмаза. Дэйв прошел краткий курс языков и обычаев Ранней Атомной эпохи и был переброшен через пучину времени для сбора и пересылки этих исключительно важных металлов. А теперь, зная все, не внесет ли Джордж соответствующий вклад в дело справедливой борьбы?..
Чтобы понять, почему Джордж попался на удочку, необходимо вспомнить его подавляемый идеализм, ощущение собственной несостоятельности, глубокую потребность верить. Кроме того, нельзя недооценивать высокий артистизм Дэйва, его временами бессвязную речь – якобы язык будущего, – отсутствующий вид, призванный означать полную сосредоточенность при получении посланий во времени. Плюс заверения, что Джорд ж непременно получит конкретный знак благодарности из будущего, – знак, сама природа которого убедит Джорджа в полезности его помощи. Остается выяснить самую малость: был ли Дэйв Кантариан искусным авантюристом или просто незадачливым мошенником?
Например, почему вместилищем для предназначенных к пересылке богатств служил обычный дешевый будильник с извлеченным механизмом и грубо врезанной дверцей сверху? Дэйв утверждал, будто выпотрошенный будильник – всего-навсего линза для его психической силы. Без фокусировки, обеспечиваемой такой линзой, Кантариан способен пересылать предметы лишь в недалекое будущее, но никак не на пять тысяч лет.
Так или иначе, но Джордж поверил, и серебро и золото, которые он мог купить, помещались в часы. Дэйв тщательно устанавливал стрелки, и его взор затуманивайся. Затем часы прятались, а Дэйв уходил, все еще с отсутствующим видом. Пересылки могла произойти сразу, говорил Дэйв, или в течение нескольких часов, но когда на следующее утро Джордж в присутствии Дэйва открывал будильник, он неизменно находил его пустым и испытывал глубокое волнение при мысли о том, что люди будущего еще немного приблизились к победе над силами зла. Иногда Дэйв, казалось, полностью разделял его чувства, а иногда бывал почему-то раздражен, как будто подозревал Джорджа в ночных махинациях с машиной времени.
Дела могли бы пребывать в таком блаженном состоянии неопределенно долго, если бы в Казначействе не обратили внимания на резко возросший интерес Джорджа к драгоценным металлам. Примерно в то же время его жена обнаружила, что их банковский счет стремительно тает, и, не удовлетворившись объяснениями мужа, обратилась к адвокату.
Когда однажды утром представители Казначейства провели с Джорджем беседу, он все отрицал и предпринимал жалкие попытки скрыть свой ужас, ибо Дэйв неоднократно говорил ему, что враги способны засылать из будущего шпионов и диверсантов, которые могут появиться в любом обличье.
Агенты Казначейства предполагали, что молчание Джорджа вызвано нежеланием признать себя обманутым. Подозревая, что он попросту тронулся, они все же старались образумить беднягу и даже рассказали ему все, что удалось выяснить о Дэйве: про мошенническое вымогание денег, подозрительные связи и безумные замыслы. Намекнули, что Кантариан собирался таким же образом облапошить и других членов клуба. И все же Джордж стоял на своем, утверждая, будто бы Дэйв был обычным энтузиастом фантастики. Пришлось обратиться к его жене, и дело обрело довольно скверный оборот, когда та прямо назвала мужа простофилей, забившим себе голову дурацкими росказнями и позволившим жулику их грабить.
Наконец Джорджу открыли последнюю новость – Дэйв погиб. Были основания предполагать, что его выкинули из окна дешевой гостиницы, где он снимал номер, – вероятно, дело рук какой-нибудь разъяренной жертвы мошенничества. Агенты Казначейства бросили на маленький, покрытый стеклом стол Джорджа дубликат ключа от его лавочки, найденный у Дэйва, и «мыслепередающую антенну» – тонкие медные проволочки, закрепленные на телесного цвета пластиковой основе.
Тут Джордж, наконец, не выдержал и все рассказал: о машине времени в будильнике, о небывалом металле тверже алмаза... К счастью, ему удалось отвести от себя подозрение в убийстве. Действительно, Дэйв был у него предыдущим вечером, они даже поместили в часы очередную посылку. Но сразу после его ухода к Джорджу заглянули приятели и просидели до того самого момента, когда Дэйв полетел вниз с воем, в котором звучала, по словам случайного прохожего, скорее ярость, чем страх.
И все же, несмотря на чистосердечные признания, Джордж проявлял признаки помешательства. Соглашаясь, что Дэйв был мошенником, который ночью тайком возвращался в лавку и очищал тайник, Джордж упорно настаивал, что покойный жулик служил агентом обитателей будущего.
Согласно новой версии, Джордж всегда чувствовал что-то сомнительное в истории Дэйва. В действительности люди будущего не могут сами перемещаться во времени, но способны посылать мощные импульсы мысли. И, иногда, получать небольшие грузы – если на другом конце есть подходящая передающая станция. В качестве последней они выбрали Дэйва. И тот, не сознавая, что лишь повинуется внушению, организовал свою фантастическую махинацию. Это превосходно объясняет, возбужденно говорил Джордж, внезапные вспышки раздражения и подозрительности у Дэйва, когда машина времени действительно срабатывала, а также делает понятным его самоубийство – оно вызвано осознанием того, что он сам является марионеткой.
Естественно, люди из Казначейства не могли этому поверить, хотя сделали вид, что решили всерьез заняться расследованием. Они даже проверили будильник, заполненный предыдущим вечером золотом и серебром. Разумеется, будильник был пуст.
– Впрочем, подождите, что-то есть! – воскликнул один из них, вытряхнув крошечный значок в форме звезды из тусклого металла. Сотрудник Казначейства поднял его, внимательно осмотрел и положил на стол. Ему хотелось сказать: «Этот Кантариан явно помешался на деталях. Он обещал вам, Мерсер, знак благодарности из будущего – и вот, пожалуйста, дешевенькая бляшка с выгравированной надписью «Борцу во времени». Послушайте, Мерсер, из-за Дэйва вы уподобились мальчишке, обратившемуся по адресу фантастической телепрограммы с просьбой выслать ему значок космонавта». Но, взглянув на Джорджа, он неожиданно поддался порыву, несвойственному людям его профессии.
– Вероятно, вы хотели бы это сохранить, – мягко произнес сотрудник Казначейства, протягивая значок. На его лице появилось изумленное выражение... но он пожал плечами и вышел вслед за своим коллегой.
Джордж, однако, не сомневался ни секунды, потому что свет падал как раз с того места, где он сидел. И то, что он увидел, помогло ему стойко перенести и потерю сбережений, и бесконечные упреки жены. Когда становилось невмоготу, Джордж чуть улыбался и заглядывал внутрь нагрудного кармана, где был приколот маленький дешевый значок «Борцу во времени» – тусклая металлическая звездочка, один луч которой золотисто поблескивал. Если им легонько провести по стеклу, то остается глубокая борозда, а кроме того, как выяснилось позже, он царапает алмаз.
Безумие
– Заходите, Фай, и устраивайтесь поудобнее.
Мягкий голос и внезапно открывшаяся дверь застали Генерального секретаря всемирного Совета играющим с комком зеленоватого газоида. Фай сжимал его в руке, наблюдая, как замысловатые щупальца просачиваются между пальцами. Медленно, затравленно он повернул голову.
Всемирный управляющий Карсберри встретил взгляд одновременно хитрый, жалобный и бессмысленный. Затем гость нервно улыбнулся, расправил узкие плечи, торопливо вошел в кабинет и присел на самый краешек пневмокресла.
Застеснявшись комка газоида, Фай огляделся в поисках пепельницы или отверстия в обшивке, но, ничего не найдя, сунул его в карман. Потом решительно сцепил руки, как бы обрывая все сомнения, и замер, опустив глаза.
– Как вы себя чувствуете, старина? – спросил Карсберри теплым, дружеским тоном.
Генеральный секретарь не шелохнулся.
– Вас что-нибудь беспокоит, Фай? – продолжал Карсберри. – Вы не испытываете недовольства, неудовлетворенности по поводу вашего... перехода – теперь, когда момент наступил?
Посетитель хранил молчание. Карсберри перегнулся через полукруглый стол и проникновенно сказал:
– Ну же, старина, поделитесь со мной.
Не поворачивая головы, Генеральный секретарь закатил вверх свои странные глаза, так что они устремились прямо на Карсберри.
– Знаю, – произнес он вяло, – вы думаете, я сумашедший.
Карсберри откинулся в кресле, недоуменно сдвинув брови под копной серебристых волос.
– Не делайте вид, будто вы удивлены, – продолжал Фай торопливо. – Вы не хуже меня понимаете значение этого слова. Даже лучше – хотя нам обоим пришлось покопаться в истории. Сумасшествие, – задумчиво повторил он. – Психическое расстройство, выраженное отклонение от общепринятых норм поведения.
– Чепуха! – перебил Карсберри с самой обаятельной улыбкой. – Не представляю, о чем вы говорите! Вы просто устали, немного напряжены – это совершенно естественно, учитывая тяжесть ноши, лежавшей у вас на плечах. Отдых укрепит ваши нервы. Хороший, продолжительный отдых, вдали от дел и суеты.
– Нет, – сказал Фай, пронизывая Карсберри взглядом. – Вы думаете, что я сумасшедший. Вы думаете, что безумны все мои коллеги по Всемирному Директорату. Поэтому и заменяете нас своими людьми, которых десять лет готовили в Институте политического руководства – с тех пор, как с моей помощью и поддержкой вы заняли должность Всемирного управляющего.
Впервые улыбка Карсберри стала менее уверенной. Он запнулся и посмотрел на Фая, словно ожидая от него продолжения. Но Генеральный секретарь молча глядел на пол перед собой.
Когда Карсберри вновь заговорил, голос его звучал уже более естественно, без фальшивых нот наигранного сочувствия.
– Ну хорошо. Однако скажите мне честно: разве вы не будете много счастливее, если вас – и других – освободят от ответственности?
Фай кивнул.
– Пожалуй. Но... – его лицо напряглось, – видите ли...
– Но?.. – подсказал Карсберри.
Фай поник, будто не в состоянии продолжать. Он слишком сильно навалился на бок кресла, и из кармана полез газоид.
Карсберри встал и обогнул стол.
– Собственно, почему бы мне не признаться, Фай, – искренне произнес он. – В некотором отношении я всем обязан вам. И уже не надо хранить тайну... опасности больше нет.
– Да, – согласился Фай с горькой улыбкой, – последние годы переворот вам не грозил. На случай, если бы мы посмели поднять голос, – его взгляд устремился к тонкой линии на стене, обозначавшей потайную дверь, – существовала ваша секретная полиция.
Карсберри оцепенел. Он и не подозревал, что Фаю известно о секретной полиции. В голове мелькнула тревожная мысль: «коварство безумных». Но только на мгновенье. Потом благодушие вернулось. Всемирный управляющий обошел кресло Фая и опустил руки на его поникшие плечи.
– Знаете, я всегда относился к вам по-особому, и не только потому, что ваши причуды мне помогли. Я чувствовал, что вы отличаетесь от других, что порой... – Он замолчал.
Фай поежился.
– Что порой у меня бывали моменты просветления, не так ли?
– Как сейчас, – мягко сказал Карсберри. – Я всегда ощущал, что вы каким-то странным, искаженным образом... понимаете. И это много значило для меня. Целых десять лет я был одинок, Фай, отчаянно одинок. У меня не было друзей, нигде, даже в институте политического руководства, – и там, с ними, мне приходилось играть роль, опасаясь, как бы они не захватили власть прежде, чем будут достаточно подготовлены. У меня были только мечты; и порой, в моменты просветления, – вы. Теперь, когда все позади и для нас обоих начинается новое время, я могу вам это сказать. И я рад.
Наступило молчание. Затем... Фай не поднял глаз, но его тонкая рука коснулась руки Карсберри. Карсберри кашлянул. «Странно, – подумал он, – какая иногда возникает связь между здравомыслящим человеком и сумасшедшим».
Всемирный управляющий быстро вернулся к столу.
– Я осколок прошлого, Фай, – начал он новым, страстным голосом. – Осколок тех времен, когда человеческая психика была здоровой. То ли благодаря наследственности, то ли из-за определенных условий среды, но появилась личность, которая могла критически отнестись к действительности, поставить диагноз и начать лечение. Признаюсь, сперва я отказывался верить, однако в конце концов мои исследования – особенно в области литературы XX века – не оставили другого выхода. Психика человечества стала... ненормальной. Лишь некоторые научные достижения, сделавшие жизнь много удобнее и проще, да еще тот факт, что война закончилась образованием Всемирного государства, приостановили неизбежную гибель цивилизации. Массы обуяло то, что прежде называлось психозом. Руководители превратились... вы первый это сказали, Фай, – в сумасшедших. Между прочим, этот феномен – стремление психически больных к власти – замечался во все века.
Карсберри замолчал. Ему показалось, что Генеральный секретарь слушает его с вниманием, которого он никогда не замечал даже в сравнительно нормальном Фае. Возможно, все же еще остается шанс на его спасение? Возможно, если объяснить ему доходчиво и спокойно...
– Изучая историю, – продолжал Карсберри, – я вскоре пришел к выводу, что критическим был период Окончательной Амнистии, совпавший с образованием современного государства. Известно, что тогда выпустили миллионы политических заключенных. И миллионы других... Кого других? На этот вопрос наша историческая литература практически не дает ответа. Крайне тяжелыми оказались и семантические трудности. Но я упорно шел вперед. Почему, спрашивал я себя, такие слова как «сумасшествие», «лунатизм», «безумие», «психоз» исчезли из нашего лексикона, а концепции, стоявшие за ними, – из нашего понимания? Почему предмет «психиатрия» исключен из программы учебных заведений? И, что еще важнее, почему наша современная психология полностью тождественна науке, которая в XX веке изучала отклонения от нормальной психики? Почему более не существует никаких учреждений для содержания и лечения «ненормальных»?
Фай дернулся.
– Потому что, – прошептал он, криво улыбаясь, – теперь все сумасшедшие.
«Коварство безумных». Снова эта фраза гулким колоколом отдалась в голове Карсберри. Но лишь на миг.
Он кивнул.
– Сперва я отказывался делать такой вывод. Однако со временем я осознал причины и истоки случившегося. И дело не только в том, что высокоразвитая цивилизация обрекла человечество на все более ускоряющийся темп жизни, стимулировав тем самым психическое перенапряжение, стрессы, неразрешимые эмоциональные проблемы. Психиатрия XX века изучала случаи психоза, вызванного успехом. Неуравновешенная личность стремится вперед, пока у нее есть цель, пока она борется за ее достижение. Цель достигнута – и жизнь человека теряет смысл. Все подавляемые сомнения, вся энергия, нацеленная ранее на борьбу с внешним миром, обращаются вовнутрь, разрушая личность. Теперь, когда войны наконец объявлены вне закона, когда весь мир стал единым государством, когда социальное неравенство уничтожено... Вы понимаете, куда я клоню?
Фай медленно кивнул.
– Очень любопытный вывод, – отрешенно произнес он.
– Осознав главное, – продолжал Карсберри, – я быстро разобрался в остальном. Взять хотя бы циклические шестимесячные флуктуации в мировой кредитной системе... Ответ прост: Моргенштерн из министерства финансов – скорее всего, депрессивный маньяк с полугодичной фазой или шизоид, страдающий раздвоением личности и колеблющийся от скопидомства до расточительства. Чем объяснить застой, царящий в министерстве культуры? Тем, что Хобарт явный кататоник. Почему в Управлении космических исследований такой бум? Да потому, что Маккелви склонен к эйфории.
Фай удивленно вскинул брови.
– Ну, разумеется! – воскликнул он, разводя худыми руками, с которых клубами зеленого дыма стекал газоид.
Карсберри бросил на него острый взгляд.
– Да, мне известно, что вы и некоторые другие смутно чувствовали... какую-то раздвоенность, скажем так, хотя о том, что это значит, не имели ни малейшего представления. Но вернемся к нашему разговору. Как только я понял, что происходит, мой курс определился. Будучи разумным человеком, способным ставить определенные реальные цели, и находясь в окружении лиц, ошибками и иллюзиями которых можно легко воспользоваться, я мог достичь любого положения. Через три года я стал Всемирным управляющим. Отныне сфера моего влияния безгранично расширилась. Подобно герою крылатой архимедовской фразы, я получил точку опоры и мог перевернуть мир. У меня появилась возможность издавать указы и законы, в явной или скрытой форме устанавливающие более размеренный порядок жизни. Одновременно я приступил к реализации своего Десятилетнего плана, плана воспитания и обучения перспективных руководителей, тщательно отобранных по признаку свободы от невротических тенденций.
– Но это... – возбужденно начал Фай, приподнявшись в кресле.
– Что? – быстро спросил Карсберри.
– Ничего, – пробормотал Фай, оседая.
– Вот, пожалуй, и все, – закончил Карсберри внезапно усталым голосом. – Еще только одна маленькая подробность. Я не мог позволить себе действовать без защиты. От меня зависело слишком многое. Всегда существовал риск быть уничтоженным какой-нибудь случайной вспышкой ненависти со стороны моих коллег. И лишь потому, что другого выхода я не видел, пришлось пойти на опасный шаг. Я создал, – его взгляд скользнул к едва заметной линии на стене, – секретную полицию. Есть такой вид сумасшествия – паранойя, преувеличенная подозрительность, включающая манию преследования. С помощью гипноза я внушил группе таких несчастных навязчивую идею, что их жизнь зависит от меня, а мне отовсюду угрожает опасность, от которой я должен быть защищен любой ценой. Признаюсь, отвратительный, мерзкий поступок, хоть он и послужил своим целям. Буду рад, очень рад положить этому конец. Вы же понимаете, не так ли, что толкнуло меня на этот шаг?
Он вопросительно посмотрел на Фая и с болью увидел, что тот, бессмысленно улыбаясь, играет с газоидом.
– Я проделал дыру в своем диване, и эта штука вылезла наружу, – объяснил Фай наивно-радостным голосом. – Вьется по всему кабинету, только что не спотыкаюсь.
Его пальцы ловко двигались, на миг создав ужасную прозрачную зеленую голову и тут же смяв ее в комок.
– Забавная вещица, – бубнил он, – разреженная жидкость. Газ определенного объема. И по всему полу моего кабинета...
Карсберри откинулся в кресле и закрыл глаза. Его плечи устало поникли. Внезапно он почувствовал себя разбитым, ему захотелось, чтобы этот день триумфа поскорее прошел. Он понимал, что не следует так огорчаться неудаче с Фаем. В конце концов, главное сражение выиграно. Он всегда знал, что, за исключением проблесков, Фай так же безнадежен, как и остальные. И все же...
– Вы можете не беспокоиться о полах в кабинете, Фай, – произнес он мягко. – Об этом позаботится ваш преемник. Вы смещены.
– Вот! – Генеральный секретарь вскочил с места и бросился к Карсберри, возбужденно размахивая руками. – Вот почему я пришел к вам! Вот что я пытался вам сказать! Меня нельзя сместить! И никого нельзя! Не выйдет!
С быстротой, рожденной долгой практикой, Карсберри скользнул за стол. Черты его лица приняли выражение той напускной благожелательности, от которой он невыразимо устал.
– Хорошо, Фай, хорошо. Конечно, нельзя так нельзя. Но, может, вы объясните мне почему? Может, просто сядем и поговорим?
Фай замер и стыдливо опустил глаза.
– Да, пожалуй, поговорим, – медленно произнес он снова вялым голосом. – Похоже, иного пути нет. Хотя я надеялся, что мне не придется рассказывать Вам всего.
Последняя фраза прозвучала полувопросом. Карсберри покачал головой, продолжая улыбаться. Фай вернулся на свое место и сел.
– Хорошо, – сказал он, решительно сжав в кулаке газоид. – Все началось, когда вы захотели стать Всемирным управляющим. Вы не принадлежали к обычному типу, но я подумал, что это даже забавно, да и полезно. Вы действительно сделали очень много хорошего, всегда помните это, – заверил Генеральный секретарь и добавил, не прекращая терзать газоид: – Разумеется, совсем не таким образом, как вы рассчитывали.
– Не таким образом? – машинально повторил Карсберри. Потакай ему.
Фай скорбно покачал головой.
– Возьмем законы, которые вы вводили для успокоения людей.
– Ну?
– ...они изменились по пути. Например, ваше запрещение всех питательных лент с возбуждающей литературой... О, мы попробовали немного предложенной вами бурды. Все очень долго смеялись... Но запрещение... Где-то в инстанциях в формулировку вкралась ошибка, и вышел указ, запрещающий всю невозбуждающую литературу.
Улыбка Карсберри стала шире. На мгновение какой-то частью его мозга завладел страх, но последняя фраза развеяла все опасения.
– Я ежедневно прохожу мимо нескольких киосков, – снисходительно пояснил он. – Все литературные ленты продаются в скромных одноцветных контейнерах. Нигде больше не видно этих кричащих мрачно-огненных и трагических рисунков.
– А не приходилось ли вам случайно купить какую-нибудь из них и послушать? – сочувственно поинтересовался Фай.
– Все эти десять лет я был очень занят, – сдержанно ответил Карсберри. – Но, разумеется, регулярно читал доклады и выборочно просматривал списки издаваемых лент.
– А, официальные бумажки! – презрительно протянул Фай, взглянув на стеллажи за столом. – Мы перешли на однотонную упаковку, но содержание-то осталось старое. Такой контраст еще больше щекочет людям нервы.
Официальные бумажки. Фраза неприятно отозвалась в голове Карсберри, и во взгляде, кинутом на полки с лентами, промелькнуло некоторое подозрение.
– Или ваш закон, запрещающий давать волю диким, необузданным порывам в общественных местах. Он действительно вступил в силу, но с дополнением: «Если уж только совсем невмоготу». – Пальцы Фая ожесточенно комкали газоид. – Что касается запрета на возбуждающие напитки... Что ж, в этом районе их подают под другими названиями, и даже появился забавный обычай: потребляя напиток, вести себя трезво. Теперь вопрос о восьмичасовом рабочем дне...
Почти бессознательно Карсберри подошел к наружной стене и мановением руки через невидимый луч включил окно. Стена, казалось, исчезла. Сквозь прозрачную перегородку стали видны красивые здания, улицы, аллеи парков.
Все дышало спокойствием. И вдруг в толпе произошло какое-то стремительное движение, возникла сумятица: группа людей – с такого расстояния всего лишь крошечные головы, руки, ноги – выскочила из магазина и набросилась на другую группу, избивая противников чем-то похожим на пищевые продукты. На боковой дороге два овальных автомобиля, маленькие капли серебра, упорно таранили друг друга. Кто-то бросился наутек.
Карсберри торопливо выключил окно и повернулся к столу, разозлившись на самого себя. Это просто случайность, не имеющая никакого статистического значения! Десять лет человечество стабильно движется к выздоровлению, к нормальной психике, несмотря на отдельные срывы. Он же сам наблюдал медленный, но верный каждодневный прогресс. Глупо! Позволить себе прислушаться к бормотанию безумца!.. Всему виной расшатанные нервы.
Карсберри взглянул на часы.
– Простите, – бросил он, проходя мимо сидящего Фая, – я бы с удовольствием продолжил нашу беседу, но мне необходимо присутствовать на первом заседании нового Директората.
– О, в том-то и дело! – Фай мгновенно вскочил и вцепился в его руку. – Нельзя! Это невозможно!
Умоляющий голос перерос в крик. Карсберри нетерпеливо попытался освободиться. Линия в стене расширилась, обозначился проход, и в комнате возник мертвенно-бледный гигант с грозным черным оружием в руке. Всклокоченная темная борода затеняла щеки.
– Он угрожал вам? – спросил бородач, направив на Всемирного управляющего сомнамбулический взгляд.
