Текст книги "Серебряные яйцеглавы (сборник)"
Автор книги: Фриц Ройтер Лейбер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 28 страниц)
На миг в глазах Карсберри вспыхнул мстительный огонек. И тут же погас. «Ты имеешь дело с больным человеком, – напомнил он себе. – Разве можно ненавидеть и карать лунатика?»
– Нет, Хартман, – спокойно произнес он. – Мы просто немного забылись, обсуждая одну проблему. Все в порядке.
– Ну, хорошо, – неохотно буркнул бородач после паузы, вложил оружие в кобуру, но руки с нее не убрал.
– А теперь, – сказал Карсберри, – я должен идти.
Он вышел в коридор и уже подходил к лифту, когда обратил внимание на то, что Фай робко семенит рядом, продолжая держаться за его рукав.
– Нет, нет, нельзя, – настойчиво лепетал Генеральный секретарь, опасливо поглядывая назад. Карсберри заметил, что Хартман тоже идет следом, – зловещая фигура в двух шагах сзади. – Дайте мне возможность объяснить, ведь вы же спрашивали, мне нужно ответить на ваш вопрос!
Потакай ему. Старое правило – с сумасшедшими не спорят – не выходило из головы Карсберри, навязчиво пробиваясь сквозь дремотную поволоку утомленности.
– Ладно, объясните в лифте, – сдался он.
– И так было не только с вашими запрещающими законами, – торопливо заговорил Фай. – Многое другое отнюдь не соответствовало тому, о чем сообщалось в официальных докладах. Например, министерские бюджеты. В отчетах, я знаю, указывалось, что ассигнования Управлению космических исследований регулярно урезались. На самом деле за годы вашей власти они увеличились в десятки раз. Вы, разумеется, не могли этого заметить – нельзя же быть одновременно во всех уголках Земли и наблюдать каждый отдельный запуск ракеты.
В стене раскрылось отверстие, и Карсберри шагнул в лифт. Отсылать или не отсылать Хартмана? Бедный Фай не представлял никакой опасности. Все же... коварство безумных. Он решил оставить Хартмана и запустил лифт на сотый, самый верхний этаж здания. Створки двери мягко задвинулись, и кабина погрузилась в приятный полумрак, в котором высвечивались лишь номера этажей. Двадцать первый. Двадцать второй. Двадцать третий.
– Или взять министерство обороны. Вы проводили его резкое сокращение.
– Ну конечно! – не выдержал Карсберри. – Весь мир теперь – одно государство. Не говоря уже о риске вооружения сумасшедших, нам просто не нужны военные силы.
– Знаю,—донесся из темноты виноватый голос Фая. – И все же втайне от вас министерство обороны укрепляло свою мощь. Недавно прибавилось еще четыре ракетных дивизиона.
Пятьдесят седьмой. Пятьдесят восьмой. Потакай ему.
– Зачем?
– Мы обнаружили, что за Землей ведут наблюдение. Вероятно, марсиане. Вероятно, с враждебными целями. Надо быть наготове. Мы не сказали вам... боялись, что это может вас взволновать.
Карсберри закрыл глаза. «Долго ли еще? – спрашивал он себя. – Долго ли еще?!..» Он отметил с вялым удивлением, что за последний час люди, подобные Фаю, которых он терпел в течение десяти лет, стали для него совершенно невыносимы. На мгновение даже мысль о предстоящем заседании, возвещающем начало здравого мира, не могла его приободрить. Реакция на успех? На конец многолетнего напряжения?
– Вам известно, сколько этажей в этом здании?
Карсберри не сразу осознал новую нотку в голосе Фая.
– Сто.
– Тогда где мы?
Всемирный управляющий открыл глаза. Сто двадцать семь – сиял указатель. Сто двадцать восемь. Сто двадцать девять.
Ледяной комок сгустился в желудке Карсберри, ледяное оцепенение овладело его мозгом. Голову будто стали медленно, но неумолимо сжимать в тисках. Почему-то вспомнилось об иных измерениях, о неожиданных дырах в пространстве. Всплыли какие-то смутные отрывки из элементарной физики: если лифт будет двигаться с постоянным ускорением, то никто внутри него не сможет определить, покоится ли он неподвижно на поверхности планеты или мчится с огромной скоростью.
Сто сорок восемь. Медленнее. Сто сорок девять. Еще медленнее. Сто пятьдесят. Лифт остановился.
«Какой-то трюк с индикацией!» Мысль подействовала на Карсберри отрезвляюще. «Замысловатая шутка».
– Будьте готовы к сюрпризу, – предупредил Фай.
Створки раздвинулись, и Карсберри вскрикнул, ослепленный ярким солнечным светом.
Он, Хартман и Фай вместе с незначительным количеством мебели и оборудования парили в воздухе на высоте пятидесяти этажей над крышей здания Всемирного центра.
Карсберри судорожно взмахнул руками, пытаясь ухватиться за незримую ограду... Потом понял: они не падают – и сразу увидел и пол, и стены, и шахту лифта – прозрачные, но все же заметные глазу.
Фай кивнул.
– Всего лишь один из новых приемов, против которых вы так резко возражали – типа наших незаконченных лестниц и дорог в никуда. Комитет по строительству решил увеличить высоту подъема лифта в целях улучшения обзора. Шахту сделали прозрачной, чтобы не портить внешнего вида здания, а для обеспечения безопасности воздушных кораблей установили электронную следящую систему. – Он замолчал и пытливо взглянул на Карсберри. – Все очень просто, но не кажется ли вам, что здесь есть нечто символичное? На протяжении десяти лет вы проводили большую часть своего времени в здании внизу. Каждый день вы поднимались на этом лифте и не могли даже вообразить, что существует еще пятьдесят этажей. Вы не допускаете, что столь же далеки от действительности и другие ваши представления о современной социальной жизни?
В отдалении показалась растущая точка приближающегося самолета.
– Взгляните. Он доставит вас туда, где вам будет гораздо спокойнее.
Карсберри облизал пересохшие губы.
– Но, – начал он неуверенно, – но...
Фай улыбнулся.
– Я еще не закончил. Сами по себе вы могли оставаться Всемирным управляющим хоть до самой смерти – в изоляции стен кабинета, километров магнитолент, официальных отчетов, докладов, сводок и встреч с узким кругом лиц. Если бы не ваш Институт политического руководства, не ваш Десятилетний план. Конечно, и в них были заложены определенные возможности, и мы с радостью сложили бы с себя бремя ответственности. Однако ваш институт себя не оправдал... Это положило конец эксперименту.
Он перехватил направленный вниз взгляд Карсберри.
– Нет, боюсь, ваши ученики не ждут вас в конференц-зале на сотом этаже. Боюсь, что они все еще в институте. – В его голосе прозвучала жалость. – И боюсь, что он стал... э-э, другого рода институтом.
Карсберри застыл, слегка покачиваясь на дрожащих ногах. Медленно, словно из жуткого ночного кошмара, стали появляться мысли. Коварство безумных – он игнорировал эту опасность. И в самый миг победы... Нет! Хартман! Вот крайний случай, непредвиденная ситуация, для которой подготовлен этот контрудар.
Он искоса посмотрел на шефа секретной полиции. Темноволосый гигант не сводил глаз с Фая, как будто считал его злым волшебником, способным на любую каверзу.
Наконец Хартман заметил взгляд Карсберри. Он достал из кобуры грозное оружие, твердой рукой нацелил на Фая. Окаймленные бородой губы скривились и издали шипящий звук. Затем в полный голос он крикнул:
– Ты мертв! Я дезинтегрировал тебя!
Фай шагнул вперед и забрал оружие из его рук.
– Вот еще пример. У каждого из нас есть область, в которой мы несколько нереалистичны. Такова человеческая натура. У Хартмана – подозрительность, идея фикс вечных заговоров и козней. Работа в вашей секретной полиции еще больше поощряла и усиливала его слабость. Очень скоро Хартман безнадежно утратил всякую связь с реальностью. Поэтому и не замечал, что все годы носил детскую игрушку.
Он передал пистолетик Карсберри.
– Но подберите ему подходящую деятельность, – добавил Фай, – и он будет исправно выполнять свои обязанности. Обеспечение соответствия человека и профессии – великое искусство с безграничными возможностями. Вот почему Моргенштерн руководит министерством финансов – для поддержания флуктуаций кредита в безопасном предсказуемом режиме. Вот почему Управление космических исследований возглавляет человек, склонный к эйфории, – для развития ускоренными темпами. Почему ката-тонику поручили ведать культурой? Чтобы культура в безудержном рвении не замкнулась сама на себя.
Карсберри безучастно наблюдал за приближающимся самолетом.
– Но тогда зачем... – начал он тупо.
– ...зачем вас поставили Всемирным управляющим? – подхватил Фай. – А разве не ясно? Разве не говорил я несколько раз, что вы невольно принесли немало пользы? Вы интересовали нас, вы были практически уникальны. Наш основной принцип – выражать свою индивидуальность любым образом. В вашем случае это предполагало назначение вас управляющим. Все вместе взятое получилось отлично, мы многому научились... К сожалению, эксперимент все-таки пришлось прервать.
Самолет коснулся стены, обозначился соединительный шлюз.
– Вы, безусловно, понимаете, почему это было необходимо? – торопливо продолжал Фай, подталкивая Карсберри к открывшемуся проходу. – Уверен, что понимаете. Все сводится к вопросу о здравой психике. Что есть здравая психика – сейчас, или в XX веке, или в любое время? Соответствие норме. Теперь вам ясно, не правда ли, что произошло с вами и вашими воспитанниками? Вы были не в силах приспособиться к окружающему обществу – лишь только делали вид, а ваши ученики не могли и этого.
Уже в проходе Карсберри обернулся.
– Вы хотите сказать, что все эти годы потакали мне?
Шлюз закрылся. Фай не ответил на вопрос.
Когда самолет полетел, Генеральный секретарь прощально помахал рукой, обмазанной зеленым газоидом.
– Вам будет там очень хорошо! – закричал он вслед. – Великолепные условия, все возможности для занятий и полная библиотека литературы двадцатого столетия!
Черная точка самолета исчезла на горизонте. Фай повернулся, заметил газоид на руках и стряхнул его в шахту.
– Рад, что не увижу больше этого человека, – пробормотал он скорее себе, чем Хартману. – Он начал оказывать на меня слишком большое влияние. Я даже стал опасаться, – его лицо внезапно приняло бессмысленное выражение, – за свой рассудок.
Девушка с голодными глазами
Ну ладно, я расскажу, почему от Девушки у меня по коже бегут мурашки. Почему я не выношу ходить в центр и смотреть, как толпа пускает слюни на нее на башне, с бутылкой газировки, или пачкой сигарет, или что там она держит. Почему я ненавижу листать журналы, ведь она непременно прячется где-то внутри, в лифчике или пенной ванне. Почему меня воротит от мысли, что миллионы американцев упиваются этой ядовитой полуулыбкой. Это хорошая история, вы такой и не ждете.
Нет, меня не обуяло внезапное высоконравственное негодование по поводу греховности рекламы и национального комплекса гламурных девиц. Для человека моей профессии это было бы просто смешно. Хотя, надо думать, вы согласитесь: есть нечто извращенное в том, чтобы делать деньги на сексе таким образом. Но меня это не волнует. У нас имелись Лицо, и Тело, и Взгляд, и тому подобное, и сам бог велел кому-то свести все это воедино, чтобы ее стали называть Девушкой и выставлять напоказ на всех рекламных щитах, от Таймс-скуэр до Телеграф-хилл.
Однако Девушка не похожа на всех прочих. Она неестественна. Она ненормальна. Она нечестива.
Ах да, на дворе 1948-й, и все то, на что я намекаю, приказало долго жить вместе с охотой на ведьм? Но видите ли, в некотором смысле я и сам не уверен, на что именно намекаю, за пределами определенных рамок. Вампиры бывают разные, и не все они сосут кровь.
И не забудьте про убийства, если это были убийства.
А еще позвольте спросить: раз уж Америка столь одержима Девушкой, почему мы почти ничего о ней не знаем? Почему на обложке «Тайм» нет ее самой, а под обложкой – ее раздутой биографии? Почему она ни разу не появилась в «Лайф» или «Пост»? Не удостоилась упоминания в «Нью-Йоркере»? Почему «Шарм» или «Мадемуазель» не заинтересовались ее карьерой? Не успели? Глупости!
Почему ее не позвали в кино? Почему не пригласили в «Информацию, пожалуйста»?[2]2
«Информацию, пожалуйста» (Information, Please) – радиовикторина, выходившая на Эн-би-си с 1938-го по 1951 г.
[Закрыть] Почему она не целует кандидатов во время предвыборной гонки? Почему ее не выбрали королевой какого-нибудь дерьма?
Почему никто не пишет о ее вкусах и хобби, ее взгляде на ситуацию с русскими? Почему корреспонденты не берут интервью у нее, сидящей в кимоно на верхнем этаже самого высокого отеля на Манхеттене, и не рассказывают нам, с кем она встречается?
Наконец – и это вопрос на миллион долларов, – почему никто ни разу не нарисовал ее портрет?
Точно вам говорю, никто и ни разу. Если бы вы разбирались в коммерческой графике, сами бы это поняли. Каждый чертов рисунок был сделан с фотографии. Профессионально? Разумеется. Для этого они держат лучших художников. Но именно так оно и делается.
А теперь я отвечу на все эти «почему». Да потому, что никто во всем мире рекламы, новостей и бизнеса, ни внизу, ни наверху, понятия не имеет, откуда взялась Девушка, где она живет, чем занимается, кто она такая и даже как ее зовут.
Вы меня слышали. Более того, никто ни разу ее не видел – за исключением одного бедняги фотографа, который зарабатывает на ней больше, чем когда-либо мечтал, и который каждую минуту своей жалкой жизни проводит в ужасе и отчаянии.
Нет, я не имею ни малейшего представления, кто он и где находится его студия. Но я знаю, что такой человек должен существовать, и нисколько не сомневаюсь, что правильно описал его чувства.
Да, я смог бы ее отыскать, если бы попытался. Хотя точно не уверен – теперь она наверняка приняла новые меры безопасности. Да мне это и не нужно.
Хотите сказать, я чокнутый? В Атомном году за номером 1948 такое неосуществимо? Никто не может так скрываться, даже Гарбо?[3]3
Гарбо, Грета (1905—1990) – американская актриса шведского происхождения, лауреат премии «Оскар» (1954). Большую часть жизни избегала публичных мероприятий.
[Закрыть]
Вообще-то мне достоверно известно, что может, потому что в прошлом году я был тем беднягой фотографом, о котором говорил. Да, в прошлом году, в 1947-м, когда Девушка впервые окатила ядом наш немаленький городишко.
Да, я в курсе, что в прошлом году вас здесь не было и вы ничего об этом не знаете. Даже Девушке пришлось откуда-то начинать. Но если покопаетесь в подшивках местных газетенок, найдете кое-какую рекламу, а мне, быть может, удастся показать вам старые демонстрации. Кажется, «Милые ремешки» до сих пор используют одну из них. У меня самого были груды фотографий, пока я их не сжег.
Да, я с ней распрощался. Конечно, до того нового бедняги мне далеко, но виски себе купить я еще в состоянии. У нее был забавный подход к деньгам. Я вам расскажу.
Но сперва представьте меня в 1947-м. У меня была студия на четвертом этаже «Хаузер-билдинг», той дыры наискосок от Ардли-парк. Я работал в студиях «Марш-Мэйсон», пока не наелся ими досыта, после чего решил стать самостоятельным. Помещение в «Хаузер-билдинг» было убогим – я никогда не забуду, как скрипели тамошние лестницы, – зато дешевым и со световым люком.
Дела шли так себе. Я обивал пороги рекламных изданий и агентств, и некоторые ничего не имели против меня лично, но мои работы их не впечатляли. У меня почти не осталось денег. Я задолжал арендную плату. Черт, я даже не мог позволить себе девушку.
Был один из мрачных, пасмурных дней. В здании было тихо, как в могиле: несмотря на дефицит помещений, сдать «Хаузер» хотя бы наполовину не удавалось. Я только что закончил проявлять снимки, которые сделал на свой страх и риск для «Милых ремешков» и «Бассейнов и мест развлечений Буфорда». Последние представляли собой сцену на фальшивом пляже. Моя модель ушла. Мисс Леон. Учитель основ государства и права в старших классах, подрабатывала у меня моделью, в последнее время – тоже на свой страх и риск. Взглянув на отпечатки, я решил, что «Милым ремешкам» вряд ли нужна мисс Леон – и мои фотографии. Пора завязывать.
И тут четырьмя этажами ниже хлопнула входная дверь, на лестнице раздались шаги, и вошла она.
На ней было дешевое блестящее черное платье и черные туфли-лодочки. Чулки отсутствовали. Через одну руку был перекинут серый тряпичный плащ, но в остальном ее костлявые руки были голыми. Сами знаете, руки у нее весьма костлявые. Или теперь на такие вещи не обращают внимания?
А еще у нее была тонкая шея, немного осунувшееся, почти чинное лицо, роскошная копна темных волос, и под ними – самые голодные глаза в мире.
Вот настоящая причина, по которой она сегодня расклеена по всей стране: эти глаза. Ничего вульгарного, но они смотрят на тебя, а в них – голод, полный секса и чего-то большего, чем секс. С самого начала все гоняются именно за этим – чем-то большим, чем секс.
Ладно, парни, в общем, я был наедине с Девушкой в полутемной студии в почти пустом здании. Ситуация, о которой, без сомнения, мечтают миллионы американцев мужского пола. Что я чувствовал? Страх.
Я знаю, что секс может пугать. Мне знакомо леденящее ощущение, от которого колотится сердце, когда остаешься один на один с девушкой и понимаешь, что сейчас коснешься ее. Но если это был секс, в тот раз его заглушало нечто другое.
По крайней мере, про секс я не думал.
Помню, что отшатнулся, моя рука дернулась, и фотографии, которые я просматривал, посыпались на пол.
У меня возникло едва уловимое тошнотворное чувство, будто из меня что-то высасывают. Очень слабое.
Вот и все. Потом она открыла рот, и на некоторое время мир вновь стал нормальным.
«Я так понимаю, вы фотограф, мистер, – сказала она. – Вам нужна модель?»
Ее речь была не слишком грамотной.
«Не уверен, – ответил я, подбирая фотографии. Понимаете, она меня не впечатлила. Я еще не осознал, какие коммерческие просторы открывали ее глаза. – Где вы работали?»
Она изложила некую туманную историю, а я начал расспрашивать ее про модельные агентства, студии и расценки и вскоре сообщил ей: «Послушайте, да вы ни разу в жизни не позировали фотографу. Вы просто взяли и явились сюда».
Ну, признала она, примерно так все и было.
Пока мы беседовали, у меня сложилось впечатление, будто она нащупывает дорогу, словно человек в незнакомом месте. Не то чтобы она была не уверена в себе или во мне – скорее в ситуации в целом.
«И вы думаете, что любой может стать моделью?» – с жалостью спросил я.
«Конечно», – ответила она.
«Послушайте, – сказал я, – фотографы тратят десятки кадров, чтобы получить одну приемлемую фотографию обычной женщины. Как вы думаете, сколько они тратят, чтобы получить действительно броское, гламурное фото?»
«Думаю, я справлюсь», – ответила она.
Надо полагать, мне следовало сразу вытолкать ее в шею. Может, меня восхитило хладнокровие, с которым она гнула свою линию. Может, тронул ее голодный вид. Но скорее всего, я злился, потому что все воротили нос от моих фотографий, и хотел выместить зло на ней, унизив ее.
«Ладно, я вас попробую, – сказал я. – Сделаю пару снимков. Но поймите, исключительно на свой страх и риск. Если кто-нибудь когда-нибудь захочет использовать вашу фотографию – а вероятность этого составляет примерно один к двум миллионам, – я заплачу вам стандартный гонорар. Не наоборот».
В ответ она улыбнулась мне. В первый раз. И сказала: «Идет».
Ну, я сделал три-четыре снимка, лицо крупным планом, потому что мне не нравилось ее дешевое платье. Должен сказать, она не дрогнула под натиском моего сарказма. Потом я вспомнил про «Милые ремешки», и, судя по всему, злоба никуда не делась, потому что я вручил ей корсет и велел переодеться за ширмой. И она подчинилась, вопреки моим ожиданиям, ничуть не смутившись, а раз уж мы зашли так далеко, я решил, что можно заодно снять и сцену на пляже, и так мы и сделали.
Все это время я не ощущал ничего необычного, разве что иногда накатывала эта слабая дурнота и я гадал, не отравился ли чем-то или не намудрил ли с реактивами.
Но знаете, я думаю, что мне постоянно было не по себе.
Я бросил ей визитку и карандаш.
«Напишите свое имя, адрес и телефон», – велел я и направился в темную комнату.
Немного погодя она вышла. Я с ней не попрощался. Меня злило, что она не суетилась и не нервничала из-за поз и даже не поблагодарила меня, только один раз улыбнулась.
Я закончил проявлять негативы, сделал несколько отпечатков, просмотрел их, решил, что они не намного хуже тех, что с мисс Леон. И внезапно сунул их к фотографиям, которые собирался взять с собой следующим утром.
Я проработал весь день, чувствовал себя измотанным и дерганым, но не решился тратить деньги на выпивку. Голода я не испытывал. Кажется, я пошел на дешевый фильм.
Я вовсе не думал о Девушке, разве что вяло удивлялся, почему при своем нынешнем одиноком статусе не попытался закрутить с ней интрижку. Судя по виду, она принадлежала к, так скажем, гораздо более доступному социальному слою, чем мисс Леон. Но, разумеется, имелись всевозможные сомнительные причины, почему я этого не сделал.
На следующее утро я отправился с визитами. Первым делом зашел в «Пивоварню Мюнша». Они искали «Девицу Мюнш». Папаша Мюнш питал ко мне теплые чувства, хотя высмеивал мои фотографии. Он хорошо в этом разбирался. Полвека назад он мог бы стать одним из малобюджетных парней, что создали Голливуд.
Сейчас он был на заводе, занимался любимым делом. Отставил запотевшую банку, причмокнул губами, выдал кому-то несколько технических терминов насчет хмеля, вытер толстые руки о свой огромный фартук и взял мою тощую стопку фотографий.
Он просмотрел половину, цокая языком, когда добрался до нее. Я мысленно отвесил себе подзатыльник за то, что вообще взял ее с собой.
«Это она, – сказал он. – Фотография так себе, но девушка что надо».
Все было решено в мгновение ока. Я недоумевал, почему Папаша Мюнш сразу распознал девицу, а я – нет. Полагаю, дело в том, что я сначала увидел ее во плоти, если можно так выразиться.
Однако в тот момент я просто ощутил дурноту.
«Кто она?» – спросил он.
«Одна из моих моделей», – ответил я, пытаясь говорить небрежно.
«Приводи ее завтра утром, – сказал он. – И приноси свое барахло. Снимем ее здесь. Я тебе покажу. – И добавил: – Эй, не нужно нервничать. Хлебни пивка».
В общем, я ушел оттуда, убеждая себя, что это простая случайность, что завтра она провалится со своей неопытностью и тому подобное.
И тем не менее, почтительно кладя следующую стопку фотографий на розовую рекламу «Милых ремешков» перед мистером Фитчем, я поместил ее первой.
Мистер Фитч повел себя как настоящий искусствовед. Внимательно изучил фото, прищурился, взмахнул длинными пальцами и произнес:
«Хм-м-м. Что вы думаете, мисс Уиллоу? Вот так, при этом освещении. Разумеется, ракурс выбран неправильно. И, возможно, нам следовало бы использовать проказливого бесенка вместо ангела. Но эта девушка... Биннс, идите сюда. – Очередной взмах пальцами. – Мне нужна реакция женатого мужчины».
Он не мог скрыть своей заинтересованности.
То же самое повторилось в «Бассейнах и местах развлечений Буфорда», только Да Косте не понадобилось мнение женатого мужчины.
«Горячая штучка, – сказал он, облизываясь. – Ах вы, фотографы!»
Я помчался обратно в студию и схватил визитку, которую дал ей, чтобы она написала имя и адрес.
На визитке ничего не было.
Честно скажу, следующие пять дней были самыми худшими в моей жизни. В привычном смысле. Наутро, по-прежнему не зная, где ее искать, я принялся тянуть время.
«Она больна», – сказал я Папаше Мюншу по телефону.
«Она в больнице?» – спросил он.
«Не настолько серьезно», – ответил я.
«Тогда тащи ее сюда. Головная боль – пустяки».
«Простите, не могу».
Папаша Мюнш заподозрил неладное.
«У тебя правда есть эта девчонка?»
«Конечно, есть».
«Даже и не знаю. Я бы решил, что это какая-то нью-йоркская модель, если бы не распознал твою кривую работу».
Я рассмеялся.
«Слушай меня. Завтра она должна быть здесь. Ты понял?»
«Я постараюсь».
«Не старайся. Она должна быть здесь».
Он понятия не имел, как я старался. Я обошел все модельные агентства и бюро по найму. Провел хитроумные детективные расследования в фотографических и художественных студиях. Потратил последние центы на объявления в трех газетах. Просмотрел школьные выпускные альбомы и фотографии служащих в местных фирменных журналах. Побывал в ресторанах и аптеках, где изучал официанток, и в хозяйственных магазинах и универсамах, где разглядывал продавщиц. Я наблюдал за толпами, выходящими из кинотеатров. Я бродил по улицам.
Вечерами я болтался среди проституток. Почему-то это казалось правильным.
К середине пятого дня я понял, что мне конец. Крайний срок Папаши Мюнша – он несколько раз отодвигал его, но этот был последним – истекал в шесть часов. Мистер Фитч уже отказался иметь со мной дело.
Я был в студии, смотрел в окно на Ардли-парк.
Она вошла.
Я столько раз мысленно проигрывал этот момент, что ни на миг не растерялся. Даже слабая дурнота не сбила меня с толку.
«Привет», – сказал я, не глядя на нее.
«Привет», – ответила она.
«Еще не разочаровалась?»
«Нет». – Ни смущения, ни вызова. Простое утверждение.
Я покосился на часы, поднялся и резко бросил: «Послушай, я дам тебе шанс. Один мой клиент ищет девушку твоего типа. Если хорошенько постараешься, можешь попасть в модельный бизнес. Успеем встретиться с ним прямо сегодня, если поторопимся. – Я собрал вещи. – Пошли. И в следующий раз, когда понадеешься на одолжение, не забудь оставить свой номер телефона».
«Не-а», – ответила она, не трогаясь с места.
«Что ты хочешь этим сказать?» – спросил я.
«Я не собираюсь встречаться с твоими клиентами».
«Еще как собираешься, – возразил я. – Это ради твоей же пользы, идиотка».
Она медленно покачала головой.
«Нет, детка, тебе меня не обмануть. И не мечтай. Они хотят меня».
И она улыбнулась мне во второй раз.
Тогда я решил, что она увидела мое объявление в газете. Сейчас я в этом не уверен.
«А теперь я скажу тебе, как мы будем работать, – продолжила она.—Ты не получишь ни моего имени, ни адреса, ни номера телефона. Никто не получит. И все снимки мы будем делать прямо здесь. Только ты и я».
Можете представить, как я на нее орал. Я испробовал все – злость, сарказм, терпеливые объяснения, безумства, угрозы, мольбы.
Я бы ударил ее по лицу, только это был фотографический капитал.
В конце концов мне пришлось позвонить Папаше Мюншу и сообщить ее условия. Я знал, что шансов у меня никаких, но что мне оставалось делать?
Он разъяренно высказал все, что обо мне думает, несколько раз сказал «нет» и повесил трубку.
Это ее не отпугнуло.
«Начнем снимать завтра в десять», – заявила она.
Около полуночи перезвонил Папаша Мюнш.
«Не знаю и не хочу знать, в какой психушке ты откопал эту девицу, но я ее беру, – сказал он. – Приходи завтра с утра, и я попытаюсь вбить в твою пустую башку, какие мне нужны фотографии. Кстати, я рад, что вытащил тебя из постели!»
Дальше все пошло как по маслу. Даже мистер Фитч передумал и после двух дней рассуждений о том, почему это невозможно, принял ее условия.
Само собой, Девушка всех околдовала, и вам не понять, на какие жертвы пошел мистер Фитч, отказавшись руководить съемкой моей модели в роли Бесенка Милых ремешков, или Чертовки, или на чем там мы в конце концов остановились.
На следующее утро она явилась точно по расписанию, и мы приступили к работе. Должен сказать, она никогда ни уставала и никогда не возмущалась тем, как я суетился над снимками. Все было неплохо – за исключением этого едва заметного чувства, будто меня чего-то лишали исподтишка. Быть может, вы испытывали нечто подобное, глядя на ее фотографии.
Когда мы закончили, я обнаружил, что есть и другие правила. Была середина дня. Я собрался спуститься с ней вниз, чтобы перехватить сэндвич и кофе.
«Не-а, – сказала она. – Я спущусь сама. И смотри, детка, если хоть раз попробуешь проследить за мной, если хотя бы высунешь голову в окно, когда я буду уходить, можешь искать себе другую модель».
Можете представить, как вся эта чушь подействовала на мое самообладание – и мое воображение. Я помню, как открыл окно после ее ухода – сперва выждав несколько минут – и стоял, дыша свежим воздухом, пытаясь разгадать, что кроется за всем этим: может, она прячется от полиции или от родителей, или ей взбрело в голову, что быть чокнутой – круто, или, скорее всего, Папаша Мюнш прав и у нее действительно не все дома.
Но меня ждали фотографии.
Оглядываясь назад, я поражаюсь тому, как быстро ее магия начала окутывать город. Вспоминая, что последовало за этим, я боюсь за свою страну – а может, и за весь мир. Вчера я прочел в «Тайм», что фотография Девушки появилась на рекламных щитах в Египте.
Выслушав мою историю до конца, вы поймете, почему я так напуган. Однако у меня есть теория, которая объясняет причину моего страха, хотя и выходит за эти самые «определенные рамки». Она касается Девушки. Расскажу в нескольких словах.
Сами знаете, современная реклама заставляет нас всех смотреть в одну сторону, желать одних и тех же вещей, представлять одно и то же. И сами знаете, психологи подрастеряли свой скепсис по части телепатии. И у меня есть две мысли. Представьте, что одинаковые вожделения миллионов людей сосредоточились на одной телепатической личности. Предположим, девушке. И сформировали ее по своим представлениям.
Представьте, что она знает самые заветные желания этих миллионов. Понимает эти желания лучше, чем люди, которые их испытывают, видит ненависть и стремление к смерти, что кроются за похотью. Представьте, что она подстраивается под этот абсолютный образ, оставаясь равнодушной, будто мраморная статуя. А теперь представьте голод, который она должна испытывать в ответ на их голод.
Но я ухожу от фактов. Причем некоторые из этих фактов – чертовски весомые. Например, деньги. Мы делали деньги.
Вот забавная вещь, о которой я собирался вам рассказать. Я боялся, что Девушка меня обчистит. Она в прямом смысле держала меня на мушке.
Но она не просила ничего сверх обычного гонорара. Позже я настоял, чтобы она брала больше, намного больше. Но она всегда принимала деньги с пренебрежительным видом, словно собиралась выбросить их в первую попавшуюся канаву.
Может, она так и делала.
Как бы то ни было, у меня появились деньги. Впервые за много месяцев я мог позволить себе напиться, купить новую одежду, вызвать такси. Я мог охмурить любую девушку. Только выбирай.
И, разумеется, мне приспичило выбрать...
Но сперва я расскажу вам про Папашу Мюнша.
Папаша Мюнш не был первым парнем, попытавшимся встретиться с моей моделью, но, думаю, он был первым, кто всерьез запал на нее. Я видел, как меняются его глаза, когда он смотрит на ее фотографии. Становятся сентиментальными, трепетными. Мамаша Мюнш уже два года лежала в могиле.
Он хитро все спланировал. Заставил меня обронить какой-то намек, по которому понял, когда она приходит в студию, и одним прекрасным утром протопал по лестнице за несколько минут до ее появления.
«Я должен ее увидеть, Дэйв», – сказал он мне.
Я спорил, я насмехался над ним. Объяснял, что он не понимает, насколько серьезно она относится к своим безумным правилам. Я заявил, что он потопит нас обоих. Даже, к своему изумлению, наорал на него.
Он был на себя не похож. Просто повторял как заведенный: «Но, Дэйв, я должен ее увидеть».
