Текст книги "Серебряные яйцеглавы (сборник)"

Автор книги: Фриц Ройтер Лейбер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц)

36

– Да, ее написала ты, мамочка, – властно сказал Полпинты. – Она возникла, когда я рассказывал сюжет. Я все время думал о тебе, стараясь, чтобы получилось интересно для тебя. И эта девушка в повести – тоже ты. Или, может быть, она – это я. Ведь это у меня нет осязания... Нет-нет... я как-то запутался...

– Полпинты, – хрипло сказал Флаксмен, утирая слезы, – послушайте, дружище, мы тут тайком приготовили приз для победителя – серебряный диктописец... И я желал бы, чтобы вы были сейчас здесь, чтобы я мог вручить его вам и пожать вашу... Но во всяком случае, очень жалею, что вас сейчас здесь нет. Очень!

– Пустяки, мистер Флаксмен. Разве дело в наградах? И будет достаточно случаев.

– Нет! – громовым голосом воскликнул Флаксмен. – Вы получите свой приз, и немедленно! Гаспар...

– Не надо посылать Гаспара, – сказала мисс Румянчик. – Зейн уже побежал в Детскую за Полпинтой.

– Этот жестяной писака слишком много на себя берет... А впрочем, великолепно! Полпинты, дорогой, дружище, скоро вы...

Но тут телеэкран погас.

Однако это не охладило всеобщего ликования.

– Понимаете, – объяснял Каллингем, – все дело в сотрудничестве с редактором, в симбиозе, так сказать! Каждому яйцеглаву нужно общение с чутким человеком, которому он мог бы рассказывать... Тут важно найти каждому подходящего партнера. Вот дело, которое мне по душе! Это все равно что управлять брачной конторой.

– Ах, Калли, дорогой, какие остроумные у тебя идеи! – сказала Элоиза, ласково сжимая руку издателя.

– Не правда ли?.. – согласилась няня Бишоп, ласково сжимая руку Гаспара.

– И какие открываются перспективы! – мечтательно произнес Гаспар. – Трехстороннее сотрудничество: яйцеглавы, люди и словомельницы с их богатейшей памятью! Вот это будет соавторство!

– Не думаю, что словомельницы воскреснут, – задумчиво сказал Каллингем. – Я почти всю жизнь занимался их программированием, но, скажу откровенно, меня всегда угнетала мысль, что это – мертвые машины, которые могут работать только по заданным формулам... Кто знает, быть может, сегодня совершилось возрождение настоящей литературы?

– Калли, дорогой, сколько ты выпил? – участливо спросила Элоиза.

– Слушайте все! – воскликнул Флаксмен. – Как только Полпинты появится в дверях, сразу же окружите его самым дружеским вниманием, чтобы он не чувствовал себя призраком на пиру жизни. Зейн вот-вот явится с ним.

– Рысью домчит, мистер Флаксмен! – заметил Джо Вахтер, который успел пропустить пару рюмочек, воспользовавшись тем, что его брат рассматривал серебряный диктописец. – Только что-то он там долго копается...

– Ах, надеюсь, больше похищений не будет! – встревоженно вскрикнула мисс Румянчик. – Если с Зейном что-нибудь случится, я этого не перенесу!

– На похищения существуют разные точки зрения! – громко объявил Каллингем, поднимая бокал. – Одни бледнеют при мысли о них. Другим же они распахивают дверь в новую, лучшую жизнь...

– Ах, Калли, – трепетно произнесла Элоиза, но тут дверь распахнулась и в комнату медленно влетело большое серебряное яйцо. Оно парило в воздухе, футах в восьми над полом. Глаз, ухо и динамик были вставлены прямо в корпус, а внизу из-под маленькой серебристой платформы торчали два гибких щупальца, оканчивающихся небольшими коготками.

Флаксмен, словно зачарованный, следил за полетом яйца. Потом его глаза закатились и он стал валиться на пол.

Яйцо быстро подлетело к нему, вцепилось коготками в лацканы его пиджака и тем смягчило его падение.

– Не бойтесь, мистер Флакси! – воскликнуло яйцо. – Это же я, Полпинты, только переделанный. Меня переделал Зейн Горт. И теперь мы можем пожать друг другу руки. Обещаю не царапаться!

37

– Проект «Эль», – начал Зейн Горт, когда Флаксмена привели в чувство и порядок был восстановлен, – это, попросту говоря, «левитация». Задача была чисто инженерной, никакого научного открытия здесь нет.

– Не верьте ему! – вмешался Полпинты. – Этот робот только наполовину состоит из жести, все остальное в нем – чистая гениальность...

– Не перебивайте! – сказал Зейн. – Я всего лишь воспользовался уже разработанной схемой применения антигравитации для поднятия малых тяжестей. В платформе находится генератор антигравитационного поля, и Полпинты управляет им сам. Как и щупальцами, которые заменяют ему руки. Все это – откинув антигравитацию – можно было сделать еще во времена Цуккерторта. Но он хотел создать бестелесные существа, витающие в мире чистых идей. Вот почему он отобрал именно писателей и поэтов, то есть людей, далеких от техники, не способных воспринять руку как систему шарниров, а ногу – как колесо. С той же целью он создал и пресловутый свод правил. Яйцеглавам внушалось, что они беспомощные паралитики, и так же на них смотрели окружающие. Диктописцы подсказали мне выход. Если яйцеглавы смогли управлять диктописцем, то почему бы им с помощью голоса не приводить в действие руки или антигравитационную платформу? Да после некоторой практики они сумеют управляться с любыми инструментами...

– Эй-эй, не сманивайте моих писателей! – воскликнул Флаксмен. – Им положено сидеть в Детской и создавать повести и романы, а не шляться по Солнечной системе...

– Вспомните похищение Полпинты, – возразил Зейн. – Новые впечатления – как раз то, что им нужно... Иначе из яиц никогда не проклюнутся шедевры...

– Совершенно верно! – подтвердил Полпинты. – Уж я-то знаю!

Его поддержал многоголосый хор воплей, визгов, свиста и мяуканья, донесшийся из Детской.

– Ну, хорошо, – сказал Флаксмен, – но только по согласованию со мной! – И он снял трубку зазвонившего телефона.

– Ну, теперь мы с тоской будем вспоминать те дни, когда кругляши только пели и визжали! – радостно сказала няня Бишоп. – Теперь у нас будут парты, и столы для пинг-понга, и рабочие инструменты...

– А мне придется налаживать двадцать девять антигравитационных платформ. Чувствую я, что Зейн опять отделается одним образчиком.

– Это совсем нетрудно, Гаспар, – сказал робот. – И потом, яйцеглавы теперь сами смогут тебе помогать! Клянусь Карелом, когда я думаю об открывающихся перспективах, я чувствую, будто заново собран. Этому стоит посвятить свою жизнь...

– Слушайте вы, все! – крикнул вдруг Флаксмен, кладя трубку. – Пока вы тут хлопали друг друга по спинам и ворковали, я занимался делом: собирал информацию о том, что намереваются делать другие издатели и что они уже делают! Новостей множество, и заявляю вам, что «Рокет-Хаус» должен немедленно сотворить чудо, иначе мы вылетим в трубу! У Харпера ученые переделывают аналоговые машины в словомельницы! Хотон-Миффлик устроил ту же комбинацию с шахматно-логистической машиной. Издательство «Даблдей» просеяло десять тысяч потенциальных бумагомарателей и получило на донышке семь многообещающих гениев! «Рэндом-Хаус» организовал поиск на всех планетах и отыскал трех одаренных роботов-сирот, которые всю жизнь провели среди людей, лишенные металлических знакомых, и в результате не только думают и чувствуют, но и пишут, как люди! Дантон выпустил два романа – их написали сами издатели! Агенты «Оксфорд-Пресс» обнаружили на Венере колонию интеллектуалов, которые уже два столетия живут в полном отрыве от нотодробильной музыки, абстрактно-компьютерной живописи и словомольной литературы, и пятьдесят процентов этих колонистов – писатели! Если мы не засучим рукава и не начнем немедленно работать в шестьдесят писательских сил – каждое яйцо за два! – то нам крышка! Это вас всех касается. Зейн Горт, где продолжение «Доктора Вольфрама»? Знаю, знаю, спасения, изобретения... но где рукопись? Она должна была лежать у меня на столе еще две недели назад!

– Минуточку, – невозмутимо ответил синевато-стальной робот и повернулся к своей розовой соплеменнице. – Мисс Румянчик, согласны ли вы вступить со мной в вечное и нерушимое матримониальное замыкание?

– О да! – воскликнула роботесса и со звонким лязгом упала к нему на корпус. – Зейн, я твоя! Мои транзисторы, реле, контакты и розетки будут вечно принадлежать одному тебе, мой возлюбленный, и пламенным днем, и жаркой ночью!

Полпинты в восторге запрыгал в воздухе вокруг Флаксмена. Но издатель даже бровью не повел на этот раз.

– Знаете, это просто поразительно, – с недоумением сказал он, – какое облегчение испытывает человек, когда его детские кошмары вдруг становятся явью!

Элоиза Ибсен подняла бокал.

– Калли, дорогой! – воззвала она. – Я думаю, и тебе пора объявить о некоторых переменах, прямо касающихся издательства.

– Верно, дорогая! Друзья и соратники, одиннадцать часов тому назад мисс Ибсен и я вступили в законный брак! Отныне она является владелицей пятидесяти процентов моих акций и ста процентов моего сердца!

Гаспар повернулся к няне Бишоп.

– У меня нет акций, и я не жестяной гений, – сказал он, – а для левитации я слишком тяжел. Но я думаю, что второй такой, как ты, нет ни среди девушек, ни среди роботесс!

– А я думаю, что закалкой с тобой не сравнится никто, – сказала она, падая в его объятия. – Даже сам Зейн Горт!

Зеленое тысячелетие

I

Фил Гиш проснулся в отличном расположении духа. Как будто вся его прежняя жизнь случилась с двумя другими людьми – ах, несчастные бедолаги!

Если прежде молниеносные рефлексы заставляли его вскакивать в кровати как штык, натягивать шорты с носкасинами и тут же лихорадочно искать взглядом банку крема для растворения бороды, то на сей раз он каким-то чудом обхитрил в себе внутреннего тирана и сумел несколько минут полежать с закрытыми глазами, наслаждаясь новыми удивительными ощущениями. Не хотелось делить их даже со стенами холостяцкой каморки, завешанными рекламными плакатами.

Да это же просто чудо что такое, решил он через некоторое время. Самое настоящее, возмутительно невероятное чудо!

Ему даже показалось, что он живет в каком-то другом мире, а не в этом, где вот уже пятьдесят лет горячие и холодные войны непредсказуемо сменяют друг друга, точно вода в неисправном кране, где Соединенными Штатами Америки заправляют Федеральное бюро лояльности и «Корпорация удовольствий» в лице вечно пьяного фермера и любителя песнопений – президента Роберта Т. Барнса, – и где, согласно кремлевскому Новостному спутнику, расположенному на орбите Земли, разрабатывается новый план по обмену потомками военнопленных Корейской войны (отгремевшей, между прочим, полвека назад). Куда-то подевался даже сам Фил Гиш, неудачник, принявший с утра четыре пилюли снотворного, чтобы скоротать время во сне и не думать о потерянной работе, которую теперь в пять раз быстрее и в два раза точнее выполнял робот. Фил как будто и не взрывался по этому поводу – а равнодушное начальство не отправляло его к психиатру.

Он с удовольствием сделал глубокий вдох – воздух словно приправили золотистой пыльцой, отменяющей все заботы и печали.

Фил Гиш открыл глаза и посмотрел на свою впалую бледную грудь с двумя волосинами – последним язвительным приветом из той дикой эпохи, когда тело человека-обезьяны украшали густые заросли. Однако теперь на ум пришло слово «стройный», а не «тощий». Собственное тело даже понравилось Филу: компактный и аккуратный кусок плоти. Он зевнул, потянулся, почесал грудь в том месте, где росли две волосины, посмотрел по сторонам. На подоконнике большого круглого окна сидел и улыбался зеленый кот.

– Это сон, что ли?

Звук собственного голоса с намеком на утренний сип послужил ответом на этот вопрос.

Или у меня окончательно шарики за ролики заехали? Второй вопрос, хоть и не заданный вслух, был стремительно изгнан из головы. Слишком уж хороша жизнь, нечего терзаться! А пусть и безумие – гип-гип ура паранойе!

Да и нетривиальный окрас кота вполне можно объяснить. Не далее как вчера Фил видел на улице молодую даму с двумя розовыми пуделями. Заметив под ее плащом намек на платье с открытой грудью, он подошел ближе и услышал, как она заверяет своего спутника: «Они не крашеные, дурачок! Они – мутанты!»

И потом, существуют ведь от природы зеленые звери – трехпалый ленивец, например? Только вот зеленоватый оттенок шерсти ленивца придает не то грибок, не то плесень, а никакой плесени на этом лощеном дружелюбном клубочке нет и в помине.

– Ну здравствуй, Везунчик, – тихо произнес Фил. С первого взгляда на кота он понял, что зверек ассоциируется у него с новым неизъяснимым чувством внутреннего благополучия. Если в его жизни наступает новая эра, неглупо будет придумать для нее символ – символ зеленый, как сама весна. Да и кличка подходящая...

– Ко мне, Везунчик! – позвал Фил кота, не поднимая головы с поролоновой подушки. – Кис-кис!

Второе приглашение, сразу показавшееся Филу немного глупым, было лишним. Кот скинул с подоконника свое пухлое тельце и потрусил к Филу, словно маленькая лошадка на мягких копытах. Фил сразу ощутил небывалый, почти пугающий душевный подъем. Кот на секунду скрылся за краем кровати и тут же вынырнул оттуда, положив на одеяло крошечные зеленые лапки. Два медных глаза внимательно изучали Фила.

– Как дела, дружок? – спросил он. – Рад знакомству. Ты отличный парень, я смотрю. Откуда ты взялся?

Кот поднял мордочку.

– Сверху?—уточнил Фил и тут же посмеялся над своей попыткой истолковать жест кота. – Погостишь у меня немного? Ты классно выглядишь, и цвет мне очень нравится. Я сам иногда мечтаю стать зеленым. Просто для разнообразия.

Морда у кота была странная и на диво приятная. Большие уши, высокий лоб, мохнатый нос, почти невидимые усики и рот такой формы, словно Везунчик надул губы или хотел кого-то поцеловать. На миг Филу пришла странная мысль: если застать этого зверька врасплох, он будет выглядеть совсем иначе и куда меньше напоминать кота. И он действительно был зеленый – цвета зеленой медной патины, только ярче.

Почему-то Фил не сомневался, что перед ним именно кот, а не кошка, хотя в его толстом брюшке вполне могли быть котята.

Тут Везунчик опять улыбнулся, и все мысли покинули голову Фила, остались лишь чувства. Он с опаской протянул руку, отдернул ее, когда кот тоже выкинул вперед лапу, устыдился и вновь протянул руку. Шелковистая лапка коснулась его среднего пальца. Фил ее погладил. Ни намека на когти: видно, они были запрятаны глубоко в мягкие ножны.

– Вот и подружились, – хрипло проговорил Фил.

Кот бесстрашно запрыгнул на кровать. Медные глаза приблизились, и пушистая щека потерлась о его щеку – непринужденно и по-мужски добродушно. Глаза Фила вдруг наполнились слезами, но через край вода не потекла.

Какой же ты никчемный одинокий болван, сказал он себе, если плачешь при виде кота. И ведь правда: собственная жизнь теперь представлялась ему выцветающей картинкой. Хотя родители поначалу казались Филу теплыми и чудесными, потом он начал чувствовать их серую неопределенность и тоску. Школа в какой-то момент сулила так много – открывала бесконечные горизонты знаний и идиллического духовного братства, однако слишком часто эти горизонты внезапно заканчивались знаками «проход запрещен», «подрывная деятельность» или совсем уж сводящими с ума пустыми табличками предумышленной тишины (например, человечество пообещало себе в ближайшее время добраться до других планет, но все никак не добиралось). Было время, когда Фил обзавелся настоящими друзьями и даже влюблялся в девушек, но и это в конечном счете потеряло всю прелесть. А потом... бесконечная череда работ, которые снова и снова отнимали у него роботы в белых воротничках. Начиная с робота-сортировщика – тот безупречно раскладывал письма по нужным отсекам благодаря фотоэлектрическому сканированию адресов. Похоже, единственное, чего еще не умели делать роботы, это сидеть в окопах. Здесь механических конкурентов у Фила пока не было.

Да, жизнь пуста и бессмысленна, сказал себе Фил и тут же удивился, почему даже эта мысль не омрачает его нежданное счастье.

А потом он очнулся от короткого забытья и обнаружил, что кот шагает по кровати, внимательно изучая его голое тело.

– Эй, мы, конечно, друзья, но это уже слишком! Бесстыдник!

Фил с хохотом выскочил из постели, схватил со стула легкий халат, накинул его, вздрогнув всем телом, насвистел «Поцелуй в невесомости» и станцевал шаффл, отчего коту тут же захотелось цапнуть его за ноги.

– Нет, откуда ты все-таки взялся, Везунчик? – повторил Фил. В три шага добравшись до окна, он посмотрел на почти пустой пузырек со снотворным, и на миг в его душу закралось жуткое подозрение: а может, эти резкие перемены в мировосприятии связаны с утренней передозировкой? В конце концов, кота нормальным не назовешь (как и галлюцинации!), а это безумное неизъяснимое счастье очень похоже на внутреннее состояние божественной безупречности, в которое рано или поздно погружается любой параноик.

Тут Филу представилось весьма необычное зрелище, настроение вновь изменилось, и он выбросил из головы неприятные мысли.

Окно выходило в узкий внутренний двор переоборудованной исполинской гостиницы, в которой Фил сейчас снимал комнату. Рискнув жизнью и посильнее высунувшись из окна, он мог краешком глаза увидеть улицу, угол залепленного рекламой Дворца единоборств, принадлежавшего «Корпорации удовольствий», и вертолетную площадку на его крыше. Изначально гостиница должна была стать роскошным дворцом для богачей, сколотивших состояние на войне 1970-х, однако из-за дефицита жилья в 1980-х ее просторные номера поделили на крошечные спальные отсеки. Кое-что, впрочем, осталось от былого великолепия, например, большие круглые окна из двух слоев поляризационного стекла. Внутреннее стекло можно было крутить, таким образом слегка затеняя окно либо делая его совершенно черным. Еще одна необычная роскошь заключалась в том, что окна по-настоящему открывались. Сегодня, когда климатические системы в здании почти полностью вышли из строя, этой последней возможностью пользовались гораздо чаще, чем следовало ожидать, хотя днем большинство окон все же были закрыты.

Раньше Филу казалось, что эта серая стена с рядами черных зловещих бойниц в десяти футах от его окна – самое мрачное зрелище на свете, символ его вечной отчужденности и неприкаянности. Но сейчас, стоя у окна и касаясь короткими волосами закопченной круглой рамы, он чувствовал, что может мысленно проникнуть сквозь эту стену, словно она сделана из материала, проводящего чувства, – как медь проводит электричество. Он не видел, а скорее чувствовал сквозь нее все многочисленные текстуры теплых, жалких, восхитительных, нелепых людских душ, живших в этих отсеках: на две пятых счастливых, на девять десятых несчастных, лелеющих свои страхи и разочарования, потому что человеку положено что-то лелеять, или наоборот, выковавших из своих страхов и разочарований крепкую броню. Вот старик рассеянно перекладывает замызганные продуктовые карточки времен трех ком-муно-капиталистических войн; вот мальчик играет в космические странствия, представляя черное окно бойницей межгалактического лайнера; вот три безработных секретаря встретились для любовных утех, но, запуганные Федеральным бюро морали, лишь нервно расхаживают по комнате; вот толстяк наслаждается ласками проститутки по «ручному радио», вспоминая похождения юности; вот старуха кормит свой страх перед микробами и радиоактивным пеплом, непрерывно протирая, протирая, протирая пыль...

«Что ж, у моего нового “я” весьма богатое воображение», – с улыбкой подумал Фил.

Из окна тремя этажами ниже высунулась морщинистая рука и вытряхнула на улицу невидимую пыль.

«Просто совпадение, – решил он. – Или я когда-то наблюдал за старухой да позабыл об этом». И все же приятно было думать, что он теперь – новый, открытый миру человек. Но тут на ум пришла другая особенность противоположной стены, и Фил помрачнел.

Окно стало для него своего рода наблюдательным пунктом, с которого он часами напролет шпионил за всеми девицами, чьи жилые отсеки хотя бы частично попадали в поле зрения. Не считая новенькой – той, что недавно поселилась прямо напротив и убирала черные волосы в старомодный хвост. В ее красоте было что-то бойкое и немного звериное, а еще Фил иногда слышал, как она занимается чечеткой. Да и жила она слишком близко. В общем, подсматривать за ней он не решался. Девушка смутно напоминала дриаду и вообще наводила на Фила легкую жуть, да к тому же исправно затеняла свою бойницу. Вот и сейчас окно напротив – хоть и слегка приоткрытое – неприятно зияло чернотой.

Зато все остальные девушки были объектами его неусыпного стерильного внимания. Например, этажом ниже и чуть слева жила красотка с белокуро-зеленоватыми волосами – мисс Фиби Филмер (однажды Фил предпринял беспрецедентно рискованный шаг, чтобы выяснить ее имя). О, сколько часов досуга он посвятил наблюдению за этой соблазнительной распутницей! Сейчас она как раз разгуливала по своей каморке в коротеньком халатике, – эта многообещающая сцена в нормальных обстоятельствах могла обездвижить Фила минимум на двадцать минут. Однако теперь он сумел отвернуться – даже не испытав страха пропустить нечто интересное. Господи, да если уж тебе так хочется глазеть на эту Фиби Филмер, сказал он себе, наберись храбрости и познакомься с ней!

– Мррр!

Пушистый комочек ткнулся ему в руку. Фил посмотрел на яблочно-зеленую мордаху кота в обрамлении своих указательного и большого пальцев.

– Чего тебе, котик?

Везунчик вывернул голову так, чтобы заодно потереться о пальцы лбом и ухом, затем поставил лапки на оконную раму. Фил предостерегающе выставил руку: ему не хотелось выпускать Везунчика на подоконник, да и вообще расставаться с котом. Но что-то подсказывало, что остановить зеленого зверька, если тот в самом деле захочет уйти, он не сможет.

Филу пришла в голову радостно-постыдная мысль, что в гостинице «Скайуэй тауэрс» запрещено иметь домашних животных (со времен войны с микробами кошки и собаки вообще были редкостью в жилых домах, ведь тогда их почти полностью истребили как возможных переносчиков). Следовательно, хозяин Везунчика не сможет вывесить объявление о пропаже и вообще открыто искать питомца.

Между тем Везунчик, по всей видимости, и не думал уходить. Он спрыгнул на пол и посмотрел на Фила.

– Мрррр!

– Ты проголодался, да?

– Мррр-мррррр!

Фил провел мысленную инвентаризацию своих припасов и почему-то вспомнил о концентрате клюквенного сока, который у него завалялся с неизвестно каких времен. Кошки такое не едят, но Фил почему-то не сомневался, что Везунчик будет доволен.

Все произошло очень быстро: Фил взял в руки темно-красный шарик (при соприкосновении с водой тот превратился в сверкающий рубиновый мяч для гольфа), а затем, вновь по какому-то необъяснимому наитию, капнул сверху липкое содержимое витаминной капсулы.

Последний ингредиент пах довольно мерзко; Фил робко поставил тарелку со странным лакомством на пол. Везунчик понюхал ее и одобрительно мяукнул, а затем посмотрел на Фила. Тот понял: его новый пушистый друг хочет поесть в одиночестве. Мало ли какие причуды бывают у кошек!

– Ладно, дружок, я пойду в душ. Обещаю не подглядывать.

В ванной он установил душ на чередование едва теплой и очень теплой воды, но тот по собственной воле решил переключиться с ледяной на обжигающую; Фил с криком выскочил из кабинки, однако настроения эта неприятность ничуть ему не испортила. Вытираясь полотенцем (воздухоосушители ему никогда не нравились, а роботы-полотенцетёры вызывали смутную тревогу), Фил напевал:

 
Мы в космосе вдвоем, и нам не скучно,
Пол слился с потолком – вот это новости!
Давай же потанцуем в воздухе, а лучше
Целуй меня, люби меня, родная, в невесомости!
 

Он вышел из ванны, чувствуя себя императором, который намеревается обозреть свои владения – целый мир. Причем мир этот принадлежал любому, кто осмелится попросить. Надевая брюки, носкасины и куртку, Фил объяснил свои чувства Везунчику, который к тому времени подчистую слопал яркое угощение.

– Видишь ли, как оно выходит, дружок: я всю жизнь был на три четверти покойник. Но с меня хватит. Да, хватит страхов, неприкаянности и тоски – довольно! Не буду больше раскладывать бумажки и резать липкую ленту на работе – переживая, как бы меня не заменил очередной свежеизобретенный робот. Я отправляюсь на улицу, в мир – себя показать да на других посмотреть. Хочу говорить с живыми людьми, хочу понять, что к чему! И у меня будут настоящие приключения, настоящая жизнь! Ничего себе установочка, а? И знаешь, кто во всем виноват? Ты!

Везунчик прямо-таки засиял от радости и распушил блестящую зеленую шерстку.

Интересно, который теперь час? Наручные часы Фила – бестолковая железяка! – остановились вчера, ровно через пять месяцев после замены батареек. Фил высунул голову из окна и посмотрел наверх, куда на головокружительную высоту взмывали ряды черных бойниц. Заканчивались они тонкой полоской голубого неба. Только верхний этаж попадал под лучи настоящего солнца, однако ниже уже виднелся свет искусственного – натриевой зеркальной лампы, которая огибала всю Землю по орбите и освещала города вечером и ночью.

Фил подхватил Везунчика на руки – ему даже в голову не пришло оставить зверя дома или попытаться как-то спрятать от посторонних взглядов. Зеленый, как листва, кот тут же соскочил с его рук и сам подошел к двери, словно говоря: «Дружище, я с тобой и готов к приключениям, но нянька мне не нужна».

Вместе они дошли до лестницы и спустились на двадцать восьмой этаж: лифт останавливался только на этажах с четными номерами. На площадке Фил столкнулся с Фиби Филмер: та деловито шелестела халатиком, направляясь, по всей видимости, в буфет.

– Добрый день, мисс Филмер, – услышал он свой голос. – Я давно вами восхищаюсь!

– Правда? – Фиби подозрительно на него покосилась. – А откуда вы знаете, как меня зовут?

– Да просто спросил робота за стойкой, что за красавица живет в номере 28—ЗОЗа.

Она хихикнула почти кокетливо.

– Да кто же разговаривает с роботом за стойкой? Там просто надо нажимать кнопки! И он не выдает имена жильцов кому попало – нужен особый ключ.

– А я знаю подход к роботам, – возразил Фил. – Умею заговаривать им зубы.

– Это хорошо, – сказала мисс Филмер, поглаживая свои зеленовато-золотистые волосы.

– Как вам мой зеленый котик? – спросил Фил.

– Зеленый котик?! – потрясенно воскликнула мисс Филмер и стала осматриваться по сторонам. – Где?

Фил тоже осмотрелся. Везунчика нигде не было. В груди у Фила материализовалась ледяная глыба.

– Простите, – сказал он мисс Филмер. – Мне надо бежать. Надеюсь, мы еще встретимся.

Он помчался по коридору и почти сразу увидел Везунчика: тот стоял у двери лифта.

– Ох, дружок! Больше никогда так не делай. Меня чуть инфаркт не хватил!