![](/files/books/160/oblozhka-knigi-karta-kostey-lp-378681.jpg)
Текст книги "Карта костей (ЛП)"
Автор книги: Франческа Хейг
Жанры:
Любовно-фантастические романы
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)
Глава 30
Сидя на посту, пока близнецы спали, я мучительно вспоминала каждую подсказку, которую пропустила или неверно истолковала.
Я думала о том, как Зои лучше Дудочника знала, как помогать мне отходить от видений. «Она еще не способна говорить, – сказала она ему, когда он попытался вытрясти из меня, что я увидела. – Подожди, оклемается через минуту». Я-то считала это пренебрежением, не узнав уверенность человека, который видел подобное много раз. Человека, который провел много ночей рядом с провидцем.
Ее слова, обращенные ко мне: «Ты не первая провидица».
Неохота, с которой она выходила в море, и руки, стискивающие румпель лодки, когда мы отплывали от Затонувшего берега.
Я швырнула ей в лицо: «Готова поспорить, ты радовалась ее смерти». Но именно кости своей умершей возлюбленной Зои искала во сне каждую ночь.
Я оглянулась через плечо на импровизированную палатку. Брезент провис под налипшим снегом. Близнецы спали спина к спине, совсем как сражались. На холоде, с натянутым до подбородков одеялом, они казались двухголовым существом.
Вечно я толкую все неверно. Я еще более слепа, чем Леонард. Я ошиблась, думая, что Исповедница ищет меня, а не Кипа. Ошиблась о снах Зои и о Лючии. Получать видения – это одно, а истолковывать их – совсем другое. Видения привели меня на Остров, но наше присутствие там навело на него и Исповедницу. Видения показали мне зернохранилище и позволили нам уничтожить базу данных, но это стоило Кипу жизни.
Мои способности провидицы – это оружие, которое я могу хватать лишь за лезвие: каждый раз, когда я пыталась с ним обращаться, в ответ получала лишь кровь. Видения показывали столь многое, а я понимала так мало.
Мне не пришлось будить Зои – как обычно, она проснулась сама, вылезла из-под полога и встала за моей спиной. Еще не рассвело, ниже по течению жалобно всхрапнула лошадь.
– Иди поспи, – велела Зои. – До рассвета еще пара часов.
– Это была ты, – прошептала я. Слова прозвучали утвердительно. – Это ты любила Лючию.
Было слишком темно, чтобы рассмотреть ее лицо, но я видела белые облачка пара.
– Мы любили друг друга, – ответила она.
Странно было слышать из ее уст слова о любви. От Зои, которая постоянно закатывала глаза и пожимала плечами. От Зои, которая ловко метала ножи.
– Прости, – повинилась я. – Я повела себя как идиотка.
– Не в первый раз и вряд ли в последний. – В ее голосе не слышалось презрения, только усталость.
– Не знаю, как до меня не дошло…
– А я знаю. Потому что я женщина. Потому что я альфа, а она была омегой. Потому что, хотя ты считаешь себя выше предрассудков и высокомерия, выходит, что ты не так уж отличаешься от большинства.
Мне ничего не оставалось, кроме как молча принять обвинения. Они пристали ко мне, как пепел.
– Почему ты мне не рассказала? – наконец спросила я.
– Это личное. – Зои помолчала. В темноте блеснули белки глаз, когда она посмотрела на меня и вновь отвела взгляд. – Кажется, будто от нее в этом мире осталось так мало. Я не хочу делиться этими крохами с окружающими.
Вспомнилось, с какой неохотой я говорила о Кипе. Были моменты, когда его имя казалось мне драгоценным обломком прошлого – всем, что от него осталось, и если пользоваться им часто, оно сотрется.
– Когда ты слушала музыку бардов у родника и рассказала о певице, которую вы с Дудочником слушали в детстве… Мне казалось, ты думаешь о брате.
– Я всегда буду помнить ту певицу, – фыркнула Зои. – Лючия при первой встрече очень мне ее напомнила. У них обеих были красивые руки. – Она усмехнулась. – И Лючия тоже любила петь. Постоянно мурлыкала себе под нос по утрам, расчесывая волосы.
Несколько минут она молчала.
– Жаль, что ты мне раньше не рассказала, – прошептала я. – Я бы поняла.
– Не нуждаюсь в твоем понимании.
– А мне не помешало бы твое.
Зои пожала плечами.
– Мои отношения с Лючией существовали не за тем, чтобы преподать тебе урок о горе. Она умерла не ради того, чтобы мы с тобой сблизились на почве потерь.
Она села рядом со мной на бревно и уперлась локтями в колени. Я видела в темноте ее руки, более светлую кожу пальцев – пять бледных пятнышек, когда она подняла руку, чтобы убрать волосы с лица.
– Да я как-то и не привыкла о ней говорить. Нам все время приходилось соблюдать осторожность. Работая на Сопротивление, мы не нуждались в лишнем внимании. Отношения между альфой и омегой грех, не говоря уж о том, что мы обе женщины. Вся эта чушь об обязанности альф размножаться. – Она фыркнула. – Как будто я тут же побежала бы искать милого альфу и начала вместе с ним строгать младенцев. – Ее смешок утонул в прохладном воздухе.
– Ей на Острове пришлось тяжко. Ты же знаешь, как люди в лучшем случае относятся к провидцам – всегда с подозрением, отторжением. Потом они узнали о наших отношениях и вообще перестали с ней общаться. – Зои сжала кулаки. – Плевать, что я годами работала на Сопротивление. Что сделала для него больше, чем почти любой из них. Или что Лючия ради них рисковала жизнью. Люди с радостью пользовались ее видениями и плодами ее трудов, но заговорить с ней считали ниже своего достоинства. Выгнали ее из дома. Называли предательницей, любительницей альф. Дудочник сделал для нее все, что смог – выделил комнату в крепости, по возможности пытался усовестить окружающих. Но он возглавлял Сопротивление и поэтому помогать ей мог лишь постольку-поскольку. И тогда она начала терять разум. Да, я знаю, что дело в видениях, но она лучше с ними справлялась, когда вокруг были друзья и просто люди, с которыми можно поговорить. Когда ее изолировали от общества, у нее остались лишь видения.
Я вспомнила томительное заключение в камере сохранения, когда горизонт ограничивался серыми стенами и ничто не отвлекало меня от ужасов видений.
– А меня рядом не было, – продолжила Зои. – Лючия хотела проводить больше времени на материке, даже переехать сюда окончательно. Но я сказала ей, что это слишком опасно и нужно подождать, пока я не найду для нас безопасное жилье на востоке, в стороне от патрулей. Чем дальше уходил ее разум, тем сложнее было обеспечивать ее безопасность. Она стала легко возбудимой. И дело не только в криках, вызванных видениями. Порой она не контролировала свою речь. Ты же видела, каков Ксандер. Мы не могли рассчитывать даже на то, что она сможет членораздельно выражаться, что и говорить о том, что придерживаться легенды.
Зои помолчала, глядя на свои руки. Небо светлело, ветер отгонял облака от луны. Зои сняла с пояса нож и начала вертеть его в пальцах.
– Это я сказала ей сесть на тот корабль. – Тишина. Зои покачала нож из стороны в сторону, рассекая воздух. – К тому времени она терпеть не могла возвращаться на Остров. Но я ее заставила. Накричала на нее, когда она попыталась отказаться. Сказала, что это ради ее же безопасности. – Она мрачно усмехнулась. – Как сказал Дудочник позавчера, она хорошо предсказывала погоду. Знаешь, вроде как ты безошибочно чувствуешь местность? Она так же предвидела погоду. Всегда чувствовала, если намечался шторм. Даже малейшее изменение ветра. В частности поэтому она была полезна Сопротивлению много лет – давала им знать, когда можно безопасно совершить переход. – Ее руки замерли, нож неподвижно лежал на ладони, словно подношение. – Она предупредила бы их о шторме, потому что точно о нем знала. Но они ее больше не слушали. Потому что она начала странно себя вести. И потому что они ее презирали из-за связи со мной. Из-за меня. Называли предательницей и хотели поскорее вернуться на свой драгоценный Остров. – Зои посмотрела мне в глаза, подзадоривая ей возразить. – Я знаю, что она пыталась их предупредить о шторме.
На последнем слове она поперхнулась. Я ждала, пока она смотрела вдаль, восстанавливая ритм дыхания.
– Я видела, как это происходило с ней и Ксандером, – наконец выдохнула она. – Когда появилась ты, поначалу я надеялась, что все будет иначе. Дудочник так тебя превозносил. И ты сама отыскала дорогу на Остров – этим нельзя было пренебрегать. Даже после личного знакомства я все еще надеялась, что ты научишься управлять видениями и не угодишь в ту же ловушку, что Лючия и все остальные. Я пыталась тебе помочь, но не преуспела. Все повторяется снова: видения, крики, то, как закатываются твои глаза при виде взрыва. Даже когда ты разговариваешь с нами, иногда кажется, будто ты наблюдаешь за чем-то еще прямо за нашими спинами. Или смотришь сквозь нас. – Она потупилась. – Лючия тоже так себя вела ближе к концу. Поэтому я больше не питаю иллюзий насчет провидцев. Когда ты просыпаешься с криком, я уже знаю, что это значит. А когда ты рассказываешь о том, что видела взрыв, я понимаю, что все это уже слышала, и знаю, чем все закончится.
Я привыкла к тому, что она смотрит на меня раздраженно или с презрением. Привыкла к резким фразам о том, что мои ночные вопли навлекут на нас патруль Синедриона, и жалобам на то, что без меня они с Дудочником могли бы передвигаться вдвое быстрее. Однако сейчас в ее взгляде читалась неожиданная жалость. Я представила беспокойные руки Ксандера, его мечущиеся глаза. Я вспомнила свое будущее.
Зои посмотрела мне в глаза:
– Пойми, я не могу снова рассчитывать на провидицу – ни в вопросах будущего Сопротивления, ни даже счастья Дудочника. Мне будет невыносимо видеть это снова.
Она отвернулась. Я несколько минут подождала, но она больше ничего не добавила. Я скользнула обратно в укрытие, под теплый бок Дудочника. Несколько часов я видела сны Зои. Серые воды штормового моря, его черное подбрюшье, скрывающее свои тайны.
Ω
Утром обнаружилось, что она ушла. Я нашла Дудочника у пустого караульного поста. По его поникшим плечам я догадалась, что он уже в курсе.
Рассвет окрашивал небо на востоке в розоватые тона.
– Она оставила нам фонарь, – прошептал Дудочник. – И все вяленое мясо.
– У тебя получится ее догнать?
– Если Зои не хочет, чтобы ее нашли, у меня нет шансов. – Он поднял голову. – Вы с ней ночью поговорили о Лючии?
Я кивнула.
– Я думала, сейчас, когда мы все прояснили, все будет иначе. Что она перестанет меня ненавидеть.
– Да не в тебе дело, Касс. И никогда в тебе не было.
Он вернулся к импровизированной палатке и присел на корточки, чтобы отвязать брезент от дерева, стряхнуть снег и убрать ткань в мешок.
– Ты знал, что она собиралась уйти? – спросила я.
– Нет. – Он надолго замолчал. – Но я не удивлен. – Он встал и повесил мешок на плечо. – Я видел, как тяжело она переживала гибель Лючии, и каково ей было смотреть, как вы с Ксандером сражаетесь с видениями.
Ω
Той ночью, сидя с Дудочником у костра, я думала о том, как море отказалось отдавать кости Лючии. Думала о Леонарде в неглубокой канаве. О теле Кипа на полу зернохранилища. Похоронили ли его? Или же заброшенное зернохранилище стало могилой и ему, и Исповеднице? Я не могла решить, что хуже: мысль о незнакомых солдатах, которые куда-то его тащат, чтобы закопать, или о том, что его не тронули.
Той ночью во сне я снова увидела Кипа плавающим в баке. Своим криком я напугала лошадей. Дудочник обнял меня и прижимал к себе, пока я не перестала трястись.
Позже, когда пот охладил лицо, а руки перестали дрожать, я села рядом с Дудочником и поведала ему правду о прошлом Кипа. Некоторые истории проще рассказывать в темноте. Дудочник слушал молча, не перебивая. Наконец он заговорил:
– Кип делал ужасные вещи. Но он ведь за них поплатился, верно? Когда ему отрезали руку и на долгие годы поместили его в резервуар. Когда он пожертвовал собой, чтобы спасти тебя.
Я не знала, что на это ответить. Какую меру прощения можно купить ценой руки или жизни? И кому дозволено отмерять наказание и назначать плату? Точно не мне, терзаемой собственной виной.
Ω
Мы ехали еще пять дней. Единственный раз нам повстречалась погоня: одинокий всадник, который настиг нас однажды вечером вскоре после заката. На каменистой равнине негде было укрыться, и когда мы пересекли ведущий на север широкий тракт, Дудочник решил рискнуть и доскакать до леса в нескольких километрах впереди.
Всадник заметил нас первым – к моменту, когда я углядела красный плащ в сотне метров впереди, он уже разворачивал коня. Даже с такого расстояния он разглядел, что у Дудочника недостает руки. Ездить верхом омегам не дозволялось – если всадник доберется до своего гарнизона, погони не избежать.
Дудочник не стал задавать вопросов, лишь пригнулся и пустил лошадь в галоп. Я последовала за ним, не уверенная, гонюсь ли за всадником или хочу остановить Дудочника.
Нам не суждено было его нагнать – слишком большая была фора, а наши лошади проголодались и устали от долгого путешествия среди снегов и льдов. Но Дудочник и не собирался его догонять. Мы были метрах в тридцати, когда он метнул нож. Поначалу мне показалось, что Дудочник промахнулся – наездник не дернулся и не крикнул. Но через несколько метров он начал падать вперед. Когда он уткнулся лицом в конскую гриву, я увидела блеск лезвия, вошедшего в шею. Затем альфа чудовищно медленно начал сползать в сторону, и когда соскользнул с седла, одна нога запуталась в стремени. Конь испугался и понес, таща мертвого всадника за собой. К топоту копыт присоединилось ритмичное постукивание головы солдата по обледенелой дороге.
Эта невероятная погоня продолжалась как будто вечно: конь скакал вперед, а мы медленно к нему приближались. Солдат висел вверх тормашками, его голова подпрыгивала, отскакивала и порой болталась между задними ногами животного. Когда мы наконец поравнялись, конь был весь в мыле, с бешено вращающимися глазами. Дудочник перехватил поводья, и конь встряхнулся, словно пытаясь сбросить собственную голову. Копыта гулко топали по льду, пока конь гарцевал на месте.
Были времена, когда я накричала бы на Дудочника, спросила бы его, зачем он убил двоих людей. Теперь я не сказала ничего. Если бы нас поймали, Ковчег и Далекий край ускользнули бы от Сопротивления еще дальше. Зак и Воительница победили бы, а резервуары приняли новых жертв.
Дудочник соскочил с лошади и высвободил ногу солдата из стремени. Я тоже спешилась, сложила все три повода вместе и придавила к земле тяжелым валуном. Мы стащили тело с дороги, чтобы спрятать в мелкой канаве; я встала на колени рядом с Дудочником, помогая забрасывать коченеющий труп снегом. Кровь черной лужицей вытекала из шеи, края раны розовели на белом снегу.
Как никогда мне показались правдивыми слова Зака на дороге близ Нью-Хобарта. Я отрава. Он был прав. Я, фигура в капюшоне на белой пустоши, олицетворяла саму смерть. Мои передвижения за последние несколько месяцев нанесли на землю карту костей.
Если я и пророчица, то предсказываю только смерть и сама выполняю свои пророчества. С того самого дня в зернохранилище я пыталась узнать такого знакомого Кипа в человеке, которого описала Исповедница. Теперь впервые в жизни я задалась вопросом, а узнал бы он меня.
Дудочник протянул руку ладонью вверх и вслух порадовался снегопаду:
– По меньшей мере скроет следы. И выиграет нам время – больше, чем если бы солдат поднял тревогу. До рассвета они тело не найдут, даже если станет ясно, что патрульный пропал. Но нам сейчас же надо уходить с дороги.
Уходя, мы увели с собой коня солдата. Тот все еще пугливо дергал за поводья, а мы с Дудочником вымотались и хотели отдохнуть. К полуночи мы добрались до леса, распрягли и привязали лошадей, и Дудочник вызвался дежурить первым. Я проснулась, вновь увидев взрыв, и не смогла не оценить противоположность ощущений: тело дрожало от холода, а разум полыхал огнем.
Дудочник наблюдал за мной, но несколько отстраненно – я к этому уже привыкла за последние несколько дней после ухода Зои. Казалось, будто он где-то далеко, изучает расстояние за горизонтом моего лица.
Он ни разу не обвинил меня в том, что я отпугнула Зои. Этого и не требовалось. Теперь я видела себя ее глазами, находясь одновременно в своем теле и вне его. Я сознавала, как дрожу, когда приходит видение. Как просыпаюсь с широко открытым ртом, когда во сне вижу резервуары, словно только что вынырнула из липкой жидкости и жажду воздуха. Словно в первый раз услышала свои крики при виде взрыва. Подавленные вопли, которые никто не услышит, потому что не осталось никого, да и самого мира, в котором они могли бы раздаваться.
– Как думаешь, куда ушла Зои? – спросила я Дудочника.
– Есть одно место на востоке, где она собиралась поселиться с Лючией. Суровый край прямо на границе с мертвыми землями, но очень далеко от всего происходящего здесь. – Ему не потребовалось объяснять, что он имел в виду.
Когда-то я бы поспорила, сказала бы, что Зои не должна бросать Сопротивление. Но после всех допущенных ошибок я не имела права утверждать, что знаю ее. Или просить у нее больше, чем она уже дала.
– По-твоему, она вернется? – спросила я.
Дудочник не ответил.
Глава 31
Я почувствовала реку раньше, чем Ковчег. Мы вышли из леса на пастбище, и на безмолвной равнине я ощутила далекое течение воды. Дудочник указал на восток, где горизонт перекрывал горный хребет. Вспомнив рисунок из Ковчега, я узнала Разбитую гору и плоскую вершину горы Олсоп.
Через несколько часов езды я почуяла и сам Ковчег. Казалось, в земле притаилось нечто чужеродное. Впереди нас дальше по равнине я чувствовала упрямое твердое тело, сделанное не из земли и не из камня. И внутри этого закопанного в почву панциря на месте земли был воздух.
Я чувствовала и скопившихся там солдат. Словно наяву услышала голос Ксандера: «Шум в лабиринте костей». Ковчег мерно гудел. Если прежде я не была уверена, что Синедрион отыскал Ковчег, теперь сомнения испарились. Он представлял собой улей, из которого в любую минуту может вылететь рассерженный рой.
Мы остановились в рощице за несколько километров от реки и привязали лошадей. Мне не хотелось вот так их оставлять: за исключением парочки полузамерзших мелких луж там не было воды, а я не знала, надолго ли мы уходим. Но отпускать лошадей на свободу, где их могут заметить солдаты, весьма рискованно.
– И они еще могут нам понадобиться, – сказал Дудочник. Я отметила сослагательное наклонение; мы оба думали об одном: «если мы вернемся».
Пригнувшись в высокой траве, мы пустились в путь. Впереди возвышался широкий холм, где деревья боролись за каждый клочок земли с камнями и валунами. Река огибала его с запада. Темные воды не замерзли из-за глубины реки и скорости течения.
– Нам нужно через нее перебраться? – спросил Дудочник, настороженно глядя на реку.
Я покачала головой и указала на холм:
– Ковчег на этой стороне, внутри холма.
Теперь я чувствовала его яснее, чем раньше. Под холмом таился металл – я ощутила на языке привкус железа. Двери и коридоры, следы металла и воздуха под землей.
Я повела Дудочника на холм, лавируя между деревьями, к тому месту, где чувствовала выход на поверхность. Здесь еще сильнее ощущался металл – двери, листы железа, вгрызшиеся в склон.
Не дойдя до двери, мы заметили первых солдат. Накрытую брезентом телегу, запряженную четверкой лошадей, охраняли восемь верховых. Мы с Дудочником присели в снегу. Высокая трава скрывала нас, но каждый раз, когда кто-то из солдат поворачивался и обозревал равнину, я вздрагивала. На повороте дороги альфы были всего-то метрах в тридцати от нас, достаточно близко, чтобы я разглядела рыжую бороду возчика и тунику замыкающего всадника, протертую на боку рукоятью меча.
Наконец они проехали мимо. Мы следили за тем, как они подъезжали к шраму на склоне холма, где когда-то скрывалась дверь. Но теперь ее там не было: осталось лишь выдолбленное укрытие площадью метров сорок. За четыреста прошедших лет каменистая земля поглотила металлический каркас двери, которую я чувствовала. Судя по всему, солдаты попотели, раскапывая склон, представлявший собой массу земли и валунов порой размером с лошадь. Деревья тоже выкорчевывали с корнями и стаскивали вниз, где они лежали жалкими обломками столетий. Перед входом выстроился по меньшей мере десяток солдат, словно красный язык, высунутый из раскрытого рта холма.
Больше часа мы наблюдали за входом. Солдаты сновали между холмом и телегой туда-сюда, но караульные не сходили с постов. Сторожили не только они – Дудочник засек лучницу чуть выше на холме метрах в двадцати от входа. Ее было почти не видно за валунами, меж которых она притаилась. Если бы Дудочник не сказал, на что именно надо обратить внимание, я приняла бы торчащий над валуном лук за молодое деревцо. Но он сдвинулся с места, когда лучница повернулась, обозревая происходящее внизу. Любой вышедший из высокой травы равнины, погиб бы, не приблизившись к двери и на пятьдесят метров.
Разделив руками траву, я соскребла с земли снег, закрыла глаза, прижалась щекой к промерзшей почве и попыталась нащупать размеры погребенного под холмом Ковчега. Ушло несколько минут, чтобы понять, почему он казался таким знакомым: он походил на Остров, но наоборот. В то время как Остров был конусом, выросшим из морских глубин, Ковчег представлял собой конус острием вниз. Внешние коридоры на уровне поверхности замыкались грубым кругом диаметром в несколько километров. В пределах этого круга, постепенно сужающегося по мере погружения в глубину, скрывалась сеть комнат и коридоров. Целое гнездо опоясывающих Ковчег коридоров уходило все ниже под землю. Но даже внешний контур Ковчега находился глубоко под землей. Перед нами, за закопанной в холме дверью, вниз круто спускался проход, примыкающий к первому коридору. И в архитектуре Ковчега соблюдалась симметрия, поняла я, мысленно блуждая среди камня и стали. Проходы на поверхность были сооружены на одинаковом расстоянии друг от друга по всей окружности внешнего кольца.
– Помнишь, что говорилось в документах? – прошептала я. – Замеры уровня радиации производились у выхода номер один. Там есть и другие. Я чувствую по меньшей мере три – по одному на каждую сторону света.
Остаток дня мы медленно огибали холм, прячась в высокой траве. Три раза я чувствовала ведущие к поверхности проходы, и все три раза, когда мы подползали ближе, взору представала одна и та же картина: караульные, мечи и луки. Перед западной дверью стоял палаточный лагерь, в котором могла расквартироваться по меньшей мере сотня солдат.
Ближайшую к реке южную дверь время пощадило, и нам открылся вид не на раскопку, а на проржавевшую стальную конструкцию. Она была круглой, скорее напоминая не дверь, а люк высотой в два человеческих роста. Похоже, Синедрион каким-то образом ее взорвал, чтобы проникнуть внутрь: в центре люка зияла дыра, обрамленная острыми рваными краями, которые загибались внутрь, словно чудовищные зубы.
Когда мы отползли от нее подальше, Дудочник тяжело выдохнул.
– Придется вернуться с войском. Даже будь с нами Зои, нам не удалось бы прорваться ни в один из входов. А если бы и получилось, нас сразу схватили бы внутри. – Он пнул снег.
На это не было времени. Некогда предпринимать рискованное путешествие обратно в Нью-Хобарт и снова сюда возвращаться. Некогда затевать очередную битву, в которой прольется немало крови. Сколько нам отмерено времени и везения? Солдаты Синедриона каждый день выкапывали из Ковчега новые знания и силы, а убежища неустанно поглощали новых омег.
Дудочник присел на валун и обреченно усмехнулся:
– Этот бедный дурень Хитон погиб, пытаясь оттуда выбраться, и вот они мы, рвемся внутрь.
При упоминании профессора Хитона я резко вскинула голову.
– Есть еще один вход.
– И что? – устало вздохнул Дудочник. – Синедрион вряд ли оставил дверь без охраны.
– Это другое, не дверь. Твои слова о Хитоне напомнили мне о кое-чем. Помнишь, что Инспектор вычитал в отчете о парне, который убил Хитона при попытке покинуть Ковчег?
Дудочник кивнул. Я уже рассказывала ему и Зои о находке Инспектора и завершении истории Хитона.
– Там говорилось о том, где это случилось, – продолжила я. – Он хотел проникнуть в вентиляционную шахту. Тогда я не придала этому значения, не зная, что такое эта шахта. Но теперь понимаю, что он пытался выбраться не через главные выходы. Ясно почему: должно быть, их тщательно охраняли. Поэтому Хитон решил пойти другим путем.
– То есть вентиляционная шахта – это что-то вроде печной трубы?
– Вероятно, так. Им же нужно было откуда-то брать свежий воздух.
Да, похоже, это и есть труба – проход на поверхность, но более узкий и крутой, чем ведущие к главным выходам коридоры.
– И она достаточно широкая, чтобы по ней мог пролезть человек? – спросил Дудочник. – Безопасно ли это?
– Хитон полагал, что да.
– Однако у него ничего не вышло.
– Но не потому, что он ошибался насчет шахты, – возразила я, – а потому, что его поймали при попытке туда забраться.
– Разве в таком случае они не заделали бы проход, ведь примеру Хитона могли последовать и другие?
– Если бы Хитону удалось сбежать, возможно. Но раз все случилось, как случилось, есть шанс, что шахта по-прежнему открыта. Ведь Хитон не преуспел. С точки зрения властей Ковчега система работала: сбежать не удалось никому. И только подумай о названии «вентиляционная шахта». Посредством нее с поверхности в Ковчег поступал воздух. Не так-то просто ее заделать, особенно если принимать во внимание все остальные проблемы.
– И тебе не кажется, что Синедрион ее нашел и засыпал?
– Только если они знали, что она там, – ответила я.
Но меня больше беспокоил не Синедрион, а столетия, на протяжении которых двигались земля и корни, которые похоронили три из четырех главных входов. Эти входы тщательно охранялись, но находились на расстоянии в несколько километров друг от друга. Мы выбрали место ровно посередине между восточным и северным входами и дождались темноты, прежде чем выйти из-под прикрытия луговых трав. При переходе огибающей холм дороги Дудочник велел мне прыгать с камня на камень, чтобы не оставлять на снегу следов, которые потом могут обнаружить солдаты.
Оказавшись среди валунов на склоне холма, мы очутились прямо над Ковчегом и в равном удалении от всех четырех постов Синедриона. Теперь, стоя так близко к Ковчегу, я ощущала его явственнее. Размеры и глубина его поражали воображение, причем во многом потому, что при взгляде на холм было совершенно непонятно, что в нем таится. Осознание пустоты под ногами проявлялось так сильно, что я поймала себя на том, что ступаю на снег крайне осторожно, словно боясь провалиться, пусть и знаю, что до Ковчега метры и метры. И хотя в отдельных частях Ковчега кипела бурная деятельность, в целых секциях я ощущала лишь наполненную воздухом пустоту далеко в глубине.
Было не так уж просто взбираться ночью на гигантский холм, прячась за валунами и низкорослым кустарником. Без моего дара предвидения сомневаюсь, что мы отыскали бы люк. Он выглядел очередной ямкой в земле между валунами и деревьями. Но я чувствовала под ним пустоту, отсутствие земли, как в прикрытой травой ловушке на тропинке, ведущей к дому Салли, но намного более глубокое. Я встала на колени и всмотрелась в землю, раздвигая траву, чтобы хоть мельком увидеть ржавчину, более оранжевую, чем окружавшая ее земля.
Мы разгребли снег и повыдергивали траву, которая резала пальцы и выдиралась из земли, унося с собой налипшие на корни почву и мох. Очистив таким образом круглую площадку, мы увидели люк – металлический круг диаметром чуть больше полуметра, утопленный в металлический обод. Крышка была не цельной, а решетчатой, все еще засыпанной землей. По периметру окружности обнаружились четыре ржавых металлических прута, лишь на несколько сантиметров выступающих из земли.
– Похоже, давным-давно решетку что-то прикрывало. Навес или что-то в этом роде, – предположил Дудочник.
Чем бы оно ни было, его давно нет – то ли исчезло при взрыве, то ли в последующие столетия. Я наклонилась к люку. На вид он казался совсем узким – всего-то на ширину моих плеч. Дудочнику, чья спина была вдвое шире моей, он, должно быть, казался еще меньше.
– Черт возьми, Касс. По-твоему, какого телосложения был этот Хитон?
– Тут неподалеку есть и другие туннели. – Я их чувствовала – воздушные туннели, ведущие от поверхности к сердцу Ковчега, словно холм под нашими ногами истыкали зубочисткой будто торт, который проверяли на готовность.
– Больше этого?
Я покачала головой:
– Наоборот, меньше. – Судя по моим ощущениям, диаметр каждого не превышал дециметра. – И вспомни, что говорилось в документе: «основная вентиляционная шахта». Этот туннель самый большой.
Дудочник принялся ковырять край люка ножом, откапывая почву и мох. Когда он очистил всю окружность, я взялась за край, продела пальцы в дырки решетки и потянула. Люк не сдвинулся с места, но нехотя скрипнул.
Дудочник снова принялся очищать края. Вскоре снег оказался усыпан ярко-оранжевыми ошметками ржавчины. Дудочник что-то пробурчал о том, что нож затупится, но продолжил свое дело, и оба мы стискивали зубы при скрежете стали о ржавчину.
Дудочник отряхнул лезвие и кивнул мне. Я попробовала снова. Ничего. Но когда он взялся своей рукой между моими и тоже потянул, решетка заскрипела и подалась.
Мы оттащили ее в сторону и бросили на снег, но туннель все еще оставался закрытым чем-то на первый взгляд похожим на слой грязи. Дудочник потянулся вниз и ткнул грязь кончиком ножа. Лезвие на пару сантиметров погрузилось в пыль, и когда Дудочник повел его в сторону, под слоем грязи обнаружилась сетка из тонкой проволоки: фильтр, который пропускал воздух, но задерживал частички почвы, проскочившие через стальную решетку наверху. Когда я своим ножом обвела его по кругу, он легко подался и я его сняла – диск из пыли и проволоки, но пыль тут же унесло ветром, стоило вытащить его на поверхность. Он оказался не последним: пришлось убрать еще четыре слоя, располагавшихся в нескольких сантиметрах друг от друга, а последний находился более чем в метре от поверхности. Дудочник держал меня за талию, пока я разрезала последний фильтр, по пояс свесившись в шахту.
Дудочник помог мне выбраться, и я бросила рядом с люком последний фильтр. Он почти ничего не весил и даже не продавил рыхлый снег. Никогда в жизни не видела столь искусной работы – проволока была не толще паутины. Мембрана между Ковчегом и внешним миром.
Разворошенная нами пыль и грязь непотревоженной накапливалась здесь веками. Если бы мы просеяли налипшие частички с каждого фильтра, то смогли бы отследить прошедшие годы. Сверху свежий снег и привычная пыль: земля и семена травы. Под ней остатки былых времен, когда восстановление шло медленно и постепенно. Возможно, следы первых появившихся после взрыва растений. Почти в самом низу – черный пепел Долгой зимы, достаточно плотный, чтобы годами отравлять небо. И на дне пепел самого взрыва, частицы зданий и костей.