Текст книги "Без маски"
Автор книги: Эйвин Болстад
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)
– Раскрыли большую подпольную группу у итальянцев!..
Хьелль Холм знал, что эти люди были способны лишь болтать да таинственно шептаться по углам, но у них не хватало мужества на решительные действия, на борьбу. Хьелль Холм внезапно увидел их будто в ярком свете прожектора. Следующая мысль была мучительна: «А ты сам, милый друг, чем ты лучше их?.. Да, ты, ты!..»
В конторе Холм попытался разобраться в своих коллегах и принялся классифицировать их. Некоторые расхаживали молча, с вымученной улыбкой на губах. Они делали вид, что погружены в работу и больше ничем не интересуются. Хьелль Холм пристально наблюдал за ними. Не может быть, чтобы их безразличие было искренним…
К столу Холма подошел Клойсен с пачкой бумаг. Наклонившись, он прошептал: «Будь осторожен с этим человеком», – и быстро прошел дальше.
Холм поднял голову. У барьера в выжидательной позе стоял посетитель. Этот коммерсант был хорошо знаком всем в конторе. Многие годы перед войной он вел дела с фирмой. Теперь он стал нацистом, квислинговцем. Холм поднялся из-за стола и подошел к барьеру.
– Прошу! – сказал он официально-любезным тоном.
Коммерсант заговорил быстро и отрывисто. Вдруг он на полуслове оборвал деловой разговор и сказал:
– Вы что, не знакомы со мною больше, господин Холм?
– Не понимаю, – сказал Холм несколько принужденно. Он знал, куда клонит этот человек, но хотел вести себя дипломатически.
– Вчера мы с женой прошли мимо вас, но ни вы, ни ваша супруга не сочли нужным обратить на нас внимание, не говоря уже о том, чтобы поздороваться. Надеюсь, у вас хватит мужества признаться в этом? Стало быть, вы не желаете с нами здороваться? Что же, хорошо. Пусть будет так!
Хьелль Холм ответил:
– Ни я, ни моя жена не заметили вас.
В то же мгновенье он почувствовал, что лучше всего было бы сказать коммерсанту всю правду: он не желает иметь ничего общего с квислинговцами. Но он не решился это сделать.
Человек чуть подался назад и окинул Холма презрительным взглядом.
– Я ничего не имею против вас, господин Холм, – сказал он. – Я знаю, что вы никогда не интересовались политикой. Но всё-таки, смотрите, не слишком злоупотребляйте нашим терпением. Чаша может переполниться! Мы, знаете ли, далеко не всё можем стерпеть, а если мы бьем, то уж бьем до конца!
Он резко схватил шляпу и ушел. Хьелль Холм продолжал стоять, охваченный мучительным чувством, что он до некоторой степени совершил предательство. Он вел себя еще более недостойно, чем те, которых он так презирал…
Вскоре вся контора заметила его презрение к сослуживцам и недоверие к их болтовне. Холма начали сторониться, ему перестали доверять.
Однажды к нему подошла фрёкен Олсен. Прищурив глаз, она сказала:
– Я человек прямой и потому спрашиваю вас без обиняков: вы доносчик?
Тут Холма взорвало. Он вскочил и стукнул кулаком по столу:
– О чем это вы спрашиваете? Все вы – жалкие болтуны, не способные ни на одно серьезное дело! Вы…
– Да как вы смеете? – На щеках фрёкен Олсен выступили красные пятна. Глаза за стеклами очков гневно сверкали.
– Вон отсюда! – почти закричал он и рывком открыл дверь.
Она негодующе проплыла мимо него, но в дверях обернулась и с бешенством произнесла:
– А всё-таки вы не ответили на мой вопрос. – Она с силой захлопнула дверь. В это время показался Йоргенсен.
Холм взял себя в руки и, дружески кивнув ему, спросил:
– Есть ли сегодня какие-нибудь новости?
– Не знаю, – холодно ответил Йоргенсен.
Но ведь Холм видел, как перед этим Йоргенсен что-то оживленно рассказывал другим.
Стало быть, Йоргенсен солгал ему. Они решили держаться подальше от него? Холм наклонился над столом и сжал голову руками.
Он снова вспомнил о своем соседе Гранстрёме. Слежка за ним продолжалась. Всё тот же человек, ведя на поводке английского сеттера, часто прогуливался перед их домом и сопровождал Гранстрёма в поезде, по пути в город, в контору.
Погруженный в свои мысли, Холм не заметил, как к нему вошел Хойг. Этот молчаливый человек редко вступал с ним в какие-либо разговоры. Но теперь он неожиданно заговорил:
– Не принимайте слишком близко к сердцу все эти неприятности, Холм. Эти люди много говорят, но мало кто из них оказывает настоящую помощь отечественному фронту.
– Я больше не могу! – выкрикнул Холм, закрывая лицо руками. – Я точно в заколдованном кругу. Мне кажется, что я самый трусливый и жалкий из них всех.
Сочувствие Хойга сменилось плохо скрытым презрением. Он переменил тему разговора.
– Вот бумаги на подпись, – сказал он холодно и направился к двери.
– Погодите! – сказал Холм дрожащим голосом.
Хойг остановился, изумленно глядя на Холма.
– Я хочу сообщить вам кое-что? – Холм открыл дверь и осторожно выглянул в коридор.
– Я не расположен выслушивать ваши признания, Холм, – презрительно ответил Хойг. – Позвольте мне пройти.
– Это касается Гранстрёма, – сказал Холм.
Хойг резко обернулся.
– Что с ним случилось? – тихо прошептал он.
Холм рассказал обо всем, что он видел. Волнение Хойга всё росло, на щеках выступил яркий румянец.
– Дальше, дальше! – торопил он. – Ближе к делу, к черту ваши нервы и переживания!
Когда Холм окончил свой рассказ, Хойг прерывисто зашептал:
– Послушайте! Вы живете в одном доме с Гранстрёмом. Ему легко будет пройти к вам в квартиру незамеченным. Не можете ли вы принести от него пакет? Он сейчас далеко, в шхерах, и вернется домой только к утру. Вы передадите мне пакет в поезде. Я буду вас ждать. За Гранстрёмом следят. Возможно, я тоже на подозрении. Вас же заподозрить никому и в голову не придет.
Холм кивнул. Ему казалось, что только сейчас он вздохнул свободно. Он сказал:
– У меня есть маленькая моторная лодка. Гранстрём может выйти через мой подвал, оттуда всего метров десять до пристани. Ему останется только прыгнуть в лодку, и переправиться через залив. Это займет у него минуты две-три, между тем как самый быстрый велосипед не сумеет обогнуть бухту быстрее чем за пятнадцать минут. Но я ставлю одно условие: он подождет, пока я уйду из дому и буду в полной безопасности.
Хойг с благодарностью протянул Холму руку:
– Вы даже не представляете, какую огромную помощь оказываете нам. Только бы всё сошло благополучно! Если мы останемся живы, то не забудем вас после войны, Холм. Прощайте, у меня еще много дел.
В эту ночь в доме Холма никто не спал. Сульвей лежала, устремив глаза на закрытую дверь, и прислушивалась. Но из кухни не доносилось ни звука. Холм сидел у окна, пристально глядя из-за занавески на улицу и ожидая прихода Гранстрёма. Холм был совершенно спокоен. Едва забрезжил рассвет, он стал натягивать пальто. Он уже был совсем готов, когда к дому подъехало такси. Из него выскочил Гранстрём и бросился к двери. Всё произошло в течение нескольких секунд. В то время, как Гранстрём с пакетом в руках входил в кухню Холма, в дверь квартиры Гранстрёма уже ломились четыре нациста.
– Быстрее! – крикнул Гранстрём, хлопнул Холма по плечу и убежал по черной лестнице, ведущей в подвал.
Холм двигался словно во сне. Он сунул пакет в сумку и быстро вышел из дому. Садовая ограда скрыла его от четырех гестаповцев, барабанивших в дверь квартиры Гранстрёма. Холм вышел на шоссе. Мимо проезжал автомобиль. Холм стал посреди дороги и улыбаясь поднял руку. Машина резко затормозила, он быстро сел рядом с шофёром и сказал:
– Поезжайте как можно быстрее!
Шофёр и сидевшие в машине пассажиры прислушались. Грохот в квартире Гранстрёма был слышен на всю улицу. Взглянув на Холма, шофёр погнал машину на предельной скорости. Через некоторое время они достигли станции. Поезд уже отходил от платформы. Холм вспрыгнул на подножку и побежал по вагонам. В одном из них он сразу увидел и Хойга и человека с английским сеттером. Тот стоял, разговаривая с двумя рослыми парнями.
На лбу Хьелля выступил холодный пот. Огромным усилием воли он заставил себя успокоиться и не спеша приблизился к Хойгу. Тут же стояли и другие сослуживцы. Когда Холм подошел, фрёкен Олсен демонстративно отвернулась. Йоргенсен высокомерно вскинул голову, а Клойсен посмотрел Холму в глаза и не поздоровался.
Хойг громко смеялся, рассказывая о какой-то забавной шахматной партии. Всё произошло как во сне. В мгновение ока Хойг обменялся с Холмом пакетами. Холму показалось, что все пассажиры заметили это. Трое с собакой стали медленно подходить к Хойгу.
Дальнейшее произошло в течение одной минуты. В руке Хойга оказался пистолет. Прозвучало три выстрела. Человек с английским сеттером получил пулю в лоб. Он был готов. Двое других пригнулись к полу, пытаясь вытащить что-то из карманов, но замерли на месте, увидев устремленное на них дуло пистолета. Тогда они медленно подняли руки.
– Прыгай, как только я дерну за стоп-кран, – сказал Хойг, обращаясь к Холму. Голос его был почти спокоен.
Он дернул за стоп-кран, и поезд остановился.
– Скорее! – закричал он, и Холм спрыгнул. Позади слышались выстрелы, а он бежал, не разбирая дороги, и опомнился лишь тогда, когда, совершенно обессиленный, очутился в доме своей старой тетушки. Он никого не знал, у него не было никаких связей. Что ему было делать?
Холм пробыл на свободе пять дней. Потом его арестовали. На всех станциях были повешены объявления о Хойге и Гранстрёме с обещаниями награды за поимку и смертной казни за укрывательство.
Однако их так и не нашли. А Холм прошел через всё то, что представлялось ему в его самых страшных снах. Потом его казнили в гамбургской тюрьме.
Биржевые спекулянты просчитались
(Перевод Л. Брауде)
Лишь два человека в городе совершенно не подозревали о том, что все считают совладельцев фирмы «Сталлер и Кран» просто парой мошенников. И это были сами господа Сталлер и Кран. Многих разорили они на своем пути к обогащению.
На бланке фирмы их имена стояли рядом с ее названием – «Импорт и экспорт». Конторщик Кнютсен не раз задумывался над тем, что же они, собственно говоря, импортируют и экспортируют. За исключением авторучек, нейлоновых чулок, козьего сыра, каких-то мехов и кислой капусты, к ним поступали в основном загадочные письма. Они касались, должно быть, акций и других ценных бумаг. По-видимому, фирма имела деловые связи со Стокгольмом, а больше всего с Копенгагеном.
Обычно Кнютсен сидел в приемной и терпеливо разъяснял посетителям, что шефов нет на месте. При этом у него был такой невинный и простоватый вид, что сразу же становилось ясно: он говорит неправду. Энергичные мужчины, понимая, что он поднимает цену своим хозяевам, снова начинали добиваться приема. Тогда Кнютсен, поражавший всех своим сходством с бараном, отворял двери в кабинет шефов и докладывал о посетителях. Действуя таким путем, конторщик быстро вырос во мнении своих хозяев. Он даже получил надбавку к жалованью после бурной и свирепой баталии в приемной, когда подрался с настойчивыми посетителями, непременно желавшими проникнуть к шефам. Выяснилось, что «баранья голова», как обычно величал Кнютсена Кран, обладает большей физической силой, чем можно было предположить с первого взгляда. Кроме того, Кнютсен знал толк в секундах и метрах, в атлетах различного веса, а также был в курсе дел всех футбольных клубов на континенте. Господь бог наделил его щуплой фигуркой и длинной шеей с могучим кадыком. Глаза Кнютсена удивительно наивно смотрели сквозь очки. Сталлер терпеть его не мог, но более хладнокровный и дальновидный Кран ценил Кнютсена чрезвычайно высоко. Большего идиота никогда не бывало в их фирме с тех самых пор, как она пошла в гору…
В настоящее время совладельцы фирмы «Сталлер и Кран» пустили ко дну небольшое строительное предприятие, затеянное акционерным обществом «Стена и постройка», и очень потешались по этому поводу. Правда, существовал некий таинственный документ, какой-то контракт, с помощью которого подрядчик мог бы в самой высшей судебной инстанции вывести спекулянтов на чистую воду. Но документ исчез, и все попытки подрядчика добиться правды оказались тщетными. Слава богу, что он отделался лишь своей долей судебных издержек…
– Теперь-то подрядчик будет благоразумнее, – сочувственно заметил Кран.
– Он может стать прекрасным каменщиком, и ему это гораздо больше подходит, – серьезно добавил Сталлер.
То обстоятельство, что жизнь молодого человека была исковеркана, а репутация навсегда загублена, не очень заботило компаньонов.
После периода длительного застоя в конторе фирмы «Импорт и экспорт» вновь закипела работа. Сталлер и Кран только и говорили, что о процентных бумагах и курсах ценностей на бирже. Глаза их при этом алчно блестели.
Однажды Кран быстро прошел через приемную и захлопнул за собой дверь. При этом он подметил, что при виде его Кнютсен пытался припрятать «Информационный листок», в котором обычно расписывались достоинства тех или иных футболистов. Это зрелище всегда доставляло большое удовольствие Крану. «Должно быть, парень, в числе прочих идиотов, болеет за какую-нибудь футбольную команду», – подумал довольный Кран. Он захлопнул за собой дверь и только поэтому не видел, что Кнютсен мгновенно очутился у дверей кабинета, скомкав на ходу газету и бросив ее в корзинку для бумаг. Не заметил он и того, что «Листок» был трехнедельной давности.
– Мастерски сработаны эти двери, – прошептал Кнютсен, поджав тонкие губы, и засеменил обратно к своему столу, откуда извлек новые газеты, чтобы они лежали на виду. Потом он обхватил голову руками и задумался. У него был такой же сосредоточенный вид, как во время соревнования в беге на пятьсот метров, когда он обычно только и думал, что о реакции зрителей, и мечтал о победе…
В кабинете шефов царило возбуждение.
– Я всё выяснил, – сказал Кран. Его глаза сверкали.
Сталлер быстро поднялся:
– Пароль?
Кран прошептал:
– Фирмы «Old Dry Dock» и «Palmer Shipbuilding»[22].
Он поспешно обернулся, на цыпочках подошел к дверям и неожиданно распахнул их. В приемной по-прежнему сидел этот идиот и пытался засунуть под корреспонденцию «Информационный листок». Слава богу, всё в порядке! Этакий бездельник! Кран снова плотно затворил за собой двери.
– Это вполне надежные сведения? – осторожно спросил Сталлер.
– Абсолютно надежные, – решительно ответил Кран. – Мне пришлось несколько нарушить… гм… общепринятые законы и правила… гм… да, вот так-то. Но теперь это уже вполне надежно. Это – наша самая крупная афера! Если только она удастся, мы отправимся в довольно длительное заграничное путешествие. А может, вообще эмигрируем в Южную Америку, вот так-то! Южная Америка – превосходная страна, Сталлер. Биржевой маклер Хюннеланн достаточно стар и опытен, чтобы выйти сухим из воды, когда мы исчезнем с горизонта. Ну и довольно об этом! А этой «бараньей голове» Кнютсену мы спокойно можем преподнести годовую подписку на «Информационный листок». Пусть себе радуется!
Сталлер состроил гримасу. Ему хотелось, чтобы дело сошло с рук как можно благопристойней.
– Ну, хорошо, хорошо, – сказал он. – А как же мы теперь пронюхаем, на какую фирму делать ставку, на «Old Dock» или «Palmer Ship».
– Послушай-ка, – сказал Кран, устроив свое костлявое тело в глубоком кресле. – Обе эти фирмы сцепятся между собой. Тот, у кого будут в руках акции нужного общества, заработает триста-четыреста процентов за несколько дней.
– А другие? – спросил Сталлер.
– Они, очевидно, потеряют столько же, – усмехнулся Кран. – Сегодня же вечером я поеду в Копенгаген и отыщу Хумлена. У него на редкость хорошие и надежные деловые связи. В случае абсолютной уверенности я пошлю тебе телеграмму. Ну-ка, подумаем! Вот так! Если это окажется «Old Dry Dock», я телеграфирую: «Всё в порядке. Приветом. Одд». Если же это окажется «Palmer Shipbuilding», я телеграфирую: «Палмер шлет привет». Запиши. Понял?
– Я же не идиот, – внезапно вспылил Сталлер.
– С чем и поздравляю, – невозмутимо заявил Кран.
– А теперь пошли.
Кран на цыпочках подкрался к дверям и снова неожиданно распахнул их, а Кнютсен в это время так неловко держал газету, что уронил ее. Сейчас он еще больше, чем обычно, походил на барана. Когда компаньоны проходили мимо Кнютсена, Кран состроил конторщику гримасу. Кнютсен стоял, сконфуженно усмехаясь, и вид у него был такой, словно он изо всех сил старается проглотить свой кадык. Но услышав шум спускавшегося вниз лифта, он приободрился и даже развеселился, будто первым пришел к финишу после соревнования в беге на пятьсот метров. Ведь и здесь речь шла о своего рода решающем пробеге. Кнютсен прекрасно понимал, что вся эта история означала конец не только его карьеры в конторе этих мошенников, но, быть может, конец самой фирмы «Импорт и экспорт». Он остановился в распахнутых настежь дверях кабинета и оглядел приемною. Вытащив из кармана связку ключей и какой-то странный инструмент, напоминавший отмычку, он вошел в кабинет.
Прошло несколько дней. Всякому бросилось бы в глаза, что Сталлер был необычайно взволнован. Каждые пять минут он появлялся в дверях кабинета.
– Это не посыльный с телеграфа? – кричал он.
Такая история повторялась изо дня в день, а кончилась тем, что стала действовать на нервы и Кнютсену. По мнению Сталлера, вид у конторщика был весьма смущенный. Шеф в глубине души то и дело посылал к чертям этого «застенчивого подлеца».
Телеграмма пришла на третий день, как раз тогда, когда Сталлер находился в приемной. Он расхаживал там взад и вперед, прерывая это занятие лишь для того, чтобы взглянуть в окно – не идет ли посыльный. Сталлер вскрыл телеграмму. Потом он быстро прошел в кабинет, захлопнул за собой двери, запер их и, усевшись за письменный стол, протер глаза и перечитал телеграмму. Время для него остановилось. Шумело в голове, да и в кабинете стоял какой-то страшный шум. Выходит, что Крану всё же удалось разнюхать это дело… «Приветом Одд» – было написано в телеграмме. Сталлер схватился за сердце. Теперь надо действовать как можно быстрее, распорядиться всем кредитом и… Сталлер выпрямился за своим письменным столом и взялся за телефонную трубку. С этой минуты телефонная трубка фирмы «Импорт и экспорт» извергала огонь и пламя. Без конца приходили и уходили разные посетители. Это были несколько подозрительные, но хорошо одетые личности. Потрепанные жизнью, с усталыми глазами и красными опухшими лицами типа «видал лучшие дни», они испытующе присматривались к окружающей обстановке. Вечером неожиданно пожаловал еще один такой субъект. Потом еще и еще… Сталлер совсем измотался. Но в один прекрасный день все дела были наконец закончены. Оставалось купить билеты и немедленно исчезнуть, как только вернется Кран. Следовало поторопиться. Выражение глаз Сталлера смягчалось, когда он думал об этом дельце, которое им удалось провернуть столь удачно.
Через несколько дней рейсовым самолетом вернулся Кран. Сталлер сидел в кабинете, откинувшись на спинку стула. Перед ним стояла наполовину опорожненная бутылка шампанского. В стакане тоже слегка искрилось шампанское. Ароматный дымок дорогой сигары медленно поднимался к потолку. Яркие блики солнца плясали на великолепной картине, купленной на каком-то подозрительном аукционе. А может, ее взяли под залог у какого-нибудь «друга».
Кран остановился в дверях, разглядывая Сталлера. Тот вскочил со стула, с распростертыми объятиями бросился навстречу компаньону и обхватил обеими своими жирными руками костлявые кулаки Крана.
– Добро пожаловать, – взволнованно сказал Сталлер. – От всего сердца добро пожаловать. Здесь всё в порядке; в полном порядке, лучше и быть не может! Но… что с тобой?.. Ты болен?
Кран фыркнул.
– Я не болен, – злобно сказал он. – В животе у меня пусто… А уж о том, чтобы заложить за галстук, как некоторые другие, и говорить не приходится. Получай обратно доверенность!
Кран бросился на стул, сдвинул шляпу на затылок и буквально заскрежетал зубами. Он не мог успокоиться: путешествие самолетом стоило так дорого! Да еще деньги, которые ему пришлось выложить из собственного кармана в Копенгагене. Ну уж и Сталлеру тоже придется раскошелиться на кругленькую сумму. Да, кругленькую…
– Итак, ничего не вышло, – изрек он, наконец, с тяжелым вздохом, не обратив ни малейшего внимания на то, что выражение лица его компаньона, только что благодушно распивавшего шампанское, резко изменилось.
– Не вышло? – повторил дрожащим голосом Сталлер. – Не вышло? – завопил он. – А телеграмма? Послушай, ты!
– Телеграмма? Какая телеграмма? – злобно переспросил Кран.
– Вот эта! – взвизгнул Сталлер, размахивая телеграммой перед самым носом медленно поднимавшегося Крана.
Кран прочитал телеграмму и вытаращил глаза. Всё его костлявое тело страшно напряглось.
– Я не давал никакой телеграммы! – в отчаянии воскликнул он. – Что ты наделал? Скотина, разве ты не читал утренних газет? Надо было ставить на фирму «Palmer Ship», а к этой бумажке я не имею ни малейшего отношения! Ни малейшего! Ни малейшего!
Сталлер в изнеможении откинулся на спинку стула.
В дверь постучали, и вслед за этим просунулась голова очень унылого и, как всегда, сконфуженного Кнютсена.
– Извините, – заикаясь промямлил он. – Не приносили ли тут на днях для меня телеграмму? Хе-хе, извините…
Оба мошенника взглянули друг на друга. С минуту в кабинете царило молчание. Потом Кран молча протянул телеграмму этому конфузливому дураку, который, жалобно икая от душившего его смеха, одобрительно кивал, знакомясь с содержанием телеграммы.
– Это ваша? – прошептал Кран.
Кнютсен радостно переступил с ноги на ногу и конфузливо икнул.
– Да, да, да. – Смех бурлил в его горле.
– Что это значит? – спросил Кран, зажав в кулаке какую-то статуэтку.
– Это, – икнул Кнютсен, – это значит, что мой брат Одд будет участвовать в соревнованиях на первенство страны по футболу.
– Вон! – завопил Кран и поднял тяжелую статуэтку. – И чтобы ноги вашей здесь никогда не было… Вы… вы… вы…
Кнютсен в ужасе отступил назад и, спотыкаясь, поспешил к выходу. Но, собираясь закрыть за собой двери, он вдруг преобразился. Перед ними стоял молодой человек, в глазах которого не было страха, отнюдь нет. Глаза его были холодны и светились ненавистью.
– Одд, – тихо сказал он, – это мой брат Одд Кнютсен, управляющий бывшего акционерного общества «Стена и постройка». А с этим документом вы знакомы?
Кнютсен держал перед собой припрятанный жуликами контракт, который Кран собственными руками запер когда-то в сейф.
Оба компаньона оцепенели и во все глаза смотрели на двери, которые медленно закрылись за дурашливым Кнютсеном. Скоро к ним постучат более жестокие руки, и безжалостные глаза уставятся на них из-под козырька форменной фуражки. И их ожидают более крепкие двери, защищенные множеством запоров, и малокомфортабельные крошечные тюремные камеры. И дело с фирмой, которая брала подряды, снова выплывет на свет. Случится то, хуже чего и быть не может. Выплывет история с подставной фирмой на имя их жен, куда вложены запасные капиталы на тот случай, если фирма «Импорт и экспорт» прогорит…
И в мире станет двумя мошенниками меньше.
Клеймо
(Перевод Ф. Золотаревской)
Никто в конторе не знал, что Кристен Уре когда-то находился на излечении в больнице для алкоголиков. Ведь глядя на него, никто не мог бы и подумать об этом. Он был коренастым мужчиной небольшого роста, с осанкой гимнаста, румяным лицом, прямыми бровями и хрящеватым носом. Его густые черные волосы топорщились ежиком. На висках серебрилась седина, которая очень шла к нему. Словом, это был сорокапятилетний мужчина в расцвете сил.
В конторе о Кристене Уре сложилось единодушное мнение: спокойный, обходительный человек, которого одинаково любят и подчиненные (он был начальником канцелярии), и все, то и дело сменяющиеся, директора, которых бог посылает фирме. Сам генеральный директор относился к Уре с большой симпатией. Он не раз с похвалой упоминал о нем на заседаниях правления.
Но те, кто знавал Кристена Уре шесть лет назад, хранили в памяти совсем иной его портрет, и им трудно было бы поверить, что Кристен Уре и тот человек – одно и то же лицо. Тогда у него были тусклые глаза, расслабленное тело и неуверенная походка. Платье висело мешком, щёки обросли густой щетиной. В те времена Кристен Уре жил в маленьком городке на юге Норвегии. Когда-то, в молодости, он бывал частым гостем в лучших домах города. Известный спортсмен, хороший певец, он был, что называется, душою общества. Там, где появлялся Уре, сразу же воцарялись веселье и радость. И тогда-то он постепенно пристрастился к доброму стакану вина. Как известно, люди всегда требовательны к любимцу общества, и поддерживать эту марку нелегко. Кристену нельзя было повторяться, он должен был всегда казаться оригинальным и новым. И ему всё чаще приходилось прибегать к вину, чтобы взбодрить себя, поднять настроение. Однажды в откровенной беседе он признался своему другу, как тяжело быть популярным в обществе, остроумным, общительным и сохранять со всеми приятельские отношения. Друг не придал особого значения его словам. А между тем в этом-то и таилась трагедия Кристена Уре. Он всегда уклонялся от принципиальных споров и потому втихомолку презирал себя. А это, разумеется, никак не могло облегчить его борьбу со всё возраставшим пристрастием к выпивке.
И вот с Кристеном Уре случилось то же, что случается со многими другими. Он вступил на стезю, по которой человек опускается всё ниже и ниже, хотя и не перестает горячо клясться, что раз и навсегда покончит с пьянством.
И эта борьба с самим собою, которую ему теперь приходилось вести ежечасно, также мучила его. Он старался заглушить и подавить тоску, и пил еще сильнее. В одну из таких минут он собрал все свои силы и отправился в лечебницу для алкоголиков. Спустя год он вернулся в свой городок совершенно здоровым. Старые пациенты рассказывали ему, как встречают тех, кто выходит из больницы для алкоголиков и пытается начать жизнь сначала: многие несчастливцы не выдерживают остракизма, которому подвергает их общество, и опять попадают в лечебницу.
Скоро Кристен Уре увидел, что ему рассказывали правду.
Старые его друзья, которые втихомолку пили больше, чем когда-то он, теперь приветствовали его презрительно прищурив глаза. Приглашения и визиты прекратились. Он стал всё реже и реже показываться на людях.
Прежняя должность в конторе была занята другим. Он не мог получить работу ни в одной из фирм города. Даже в соседних городках распространилась история об «этом милом и способном Кристене Уре, который теперь стал конченным человеком».
Ему пришлось вести отчаянную борьбу за свою жизнь, за жизнь жены и двоих детей. Он слышал, что бывшим туберкулезным больным тоже трудно получить работу, но часто ему думалось: пусть бы уж лучше он заболел туберкулезом. В этом случае людей отпугивала опасность физического заражения, между тем как к нему и ему подобным все относились как к носителям духовной заразы. Правда, большинство считало, что тот, кто нашел в себе силы победить порок и снова стать полноценным человеком, достоин всяческой поддержки. Но это оказывалось пустыми словами, когда дело доходило до настоящей помощи. О, как нуждался он теперь в чьей-нибудь помощи!
В один прекрасный день семья Уре выехала из города, и никто не знал, куда.
Первый год в столице был самым страшным в жизни Кристена Уре. Он узнал, что такое голод. У них не было жилья. Они бродили от пансиона к пансиону, но всюду квартирная плата была слишком высока. Однажды всей семье пришлось ночевать в полицейском участке. А младший сынишка был тогда болен бронхитом. Наконец им удалось занять каморку в жалкой лачуге, в Ниттердале. Им стало немного легче. Но если бы не его маленькая мужественная жена, они всё равно погибли бы. Она мыла по ночам автобусы в парках, и на этот скудный заработок существовала вся семья. Жена хорошо знала, какую жестокую борьбу с самим собою вел Кристен Уре, как часто находило на него непреодолимое желание напиться, чтобы хоть на один день забыть всё. Тогда он стал бы конченным человеком!
Но вот ему предложили место в торговой фирме. Он горячо ухватился за него. Это было спасением. Им владела лишь одна мысль: он должен утвердить свое право на жизнь. Он целиком отдался работе: он был предан фирме, как никто другой. Постепенно он сделался одним из самых ценных работников. Правда, начальство считало его несколько ограниченным человеком.
Уре ни с кем не общался, никто ни разу не видел его ни в кино, ни в театре, ни в кафе. Никто не знал, как он живет. В конце концов решили, что он просто педант, для которого не существует ничего, кроме цифр и инструкций. Так что никто не удивился, когда, после ухода Расмуссена в конкурирующую фирму, Уре назначили начальником канцелярии.
И вот однажды Кристен Уре вошел в кабинет генерального директора с кипой документов на подпись. В глубоком, удобном кресле для посетителей сидел Сиверт Юнсен. Густые брови Кристена слегка дрогнули, но он и вида не подал, что знаком с Сивертом: официально поклонившись, он положил бумаги на стол и быстро вышел. В коридоре Уре остановился и потрогал лоб, взмокший от лота.
Когда рассеянный и элегантный Сиверт Юнсен вышел на улицу, пряча в бумажник деньги, которые получил взаймы от генерального директора – старого друга его отца, навстречу ему из-за угла вышел Уре.
– Ага, стало быть ты всё-таки знаешь меня, – Юнсен оглушительно захохотал. – А там, наверху, ты не признал меня!
– Я не мог иначе, – лихорадочно заговорил Уре, – ты отлично знаешь, что не мог. Но… пожалуйста, будь добр, делай вид, что незнаком со мной, если мы опять встретимся здесь. Хорошо, Сиверт?
– Ах, так? – язвительно сказал Юнсен. – Ты, я вижу, не нуждаешься в куске хлеба. Вот так оно и бывает. Некоторые живут припеваючи, а я хожу без работы; беден, как церковная мышь. А ты еще смеешь плакаться на свою судьбу! Ну, хорошо, я не скажу ничего, только…
Кристен Уре знал, что Юнсен живет на подачки своих светских знакомых. У него была разработана определенная система, и он делал займы очень тактично, никогда не надоедая часто одним и тем же людям.
– Вот, возьми пятьдесят крон, больше у меня нет, – поспешно сказал Уре. – Если может тебе помочь…
Юнсен взял деньги и равнодушно сунул их в карман:
– За такое дело мог бы и побольше раскошелиться, но ладно уж, можешь быть спокоен, я не проговорюсь. Пока!
Сиверт медленно шел по улице. Видно было, что он нетвердо держится на ногах.
Так в бюджете Кристена Уре появился новый расход. Сиверт требовал всё больше и больше, и Уре платил до тех пор, пока был уверен, что тот ничего не говорит. Сиверт обычно приезжал к нему по вечерам, предварительно позвонив по телефону. В доме Уре затаилась тревога…
– Скажите мне, – обратился к нему однажды генеральный директор, – почему вы не поставили нас в известность о том, что находились когда-то в больнице для алкоголиков?
