Текст книги "Божественные истории (ЛП)"

Автор книги: Эйми Картер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

‒ Ещё как могу, ‒ отрезал Зевс. И не успела я и глазом моргнуть, как мой трон исчез вместе со мной.

Часть четвёртая

Семь дней и семь ночей я была заперта в маленьком, тёмном помещении, куда не проникал солнечный свет.

Никто ко мне не приходил. Вне всяких сомнений, Зевс наложил строгий запрет на посещения. Я тихо сидела на своём троне, коротая время, и прокручивала в памяти последние сто лет. Могла бы я поступить иначе, если бы знала, чем всё закончится? Была бы я более чуткой и менее одержимой своей гордостью?

Единственной ошибкой, о которой я сожалела, был мой брак с Зевсом. Ничего больше я бы не изменила.

Наконец, на восьмой день меня вернули в центр тронного зала без какого-либо предупреждения. Солнце ослепило меня, и, как бы я ни хотела не выказывать слабости перед советом, я всё равно зажмурилась.

‒ Гера, ‒ голос Зевса. Я не стала утруждать себя ответом. ‒ Мы приняли решение. Тебе есть что сказать, прежде чем услышишь приговор?

Я молчала, пока мои глаза не привыкли к яркому свету. В итоге я открыла их, заставив себя не щуриться. Прямо передо мной сидел Зевс, за моей спиной ‒ Аид. Я чувствовала его присутствие, мой оазис посреди бури.

‒ Я не сделала ничего плохого, ‒ произнесла я. Голос не слушался после семи дней молчания. ‒ Моей единственной целью было защитить совет, только и всего.

‒ Мы тебя услышали, ‒ ответил Зевс и поднялся со своего трона. ‒ Ты признана виновной в своих преступлениях. Решением совета с настоящего момента ты лишаешься титула королевы. У тебя остаются обязанности как богини и сохраняется место в совете. Но ты больше не участвуешь в правлении моим царством. И ближайшую тысячу лет твой голос не будет равен нашему. В случае ничьи мы позволим тебе принять решение. В остальное время ты не имеешь право участвовать в голосовании.

Я делаю медленный, глубокий вдох, стараясь не показывать боль. Он не просто лишил меня власти, которую я заслуживала по праву, и всего, над чем я работала столько лет, но и устроил из этого целое представление, чтобы ни у кого из его детей не осталось ко мне ни капля уважения. Возможно, он даже настроил моих сыновей против меня.

‒ Ты всегда будешь находиться под присмотром совета. Тебе запрещается уходить куда-либо в одиночку, и любая попытка интриг против совета или использования своих способностей, чтобы повлиять на наши решения, приведёт к изгнанию.

Я горела от унижения. Он забрал всё, что было мне дорого. Он прекрасно отдавал себе в этом отчёт и наслаждался каждой секундой моего отчаяния.

‒ А если я выберу изгнание прямо сейчас? ‒ я старалась говорить с достоинством, насколько это возможно.

Его лицо оставалось бесстрастным. Значит, он ожидал этого вопроса. Возможно, даже надеялся.

‒ Если ты этого хочешь, мы не станем тебя останавливать.

Вернуться к матери было бы самым простым решением. Уйти к ней, оставив совет позади. Это будет хорошим существованием, без всей этой боли и унижений. И я всерьёз обдумывала этот вариант.

«Гера», ‒ услышала я голос Аида в своей голове. ‒ «Будь сильной. Не сдавайся. Не забывай, кто ты и на что способна. Это всего один день из множества. Не вечность».

Я сглотнула ‒ первая эмоция, которую я позволила себе проявить.

«Ты защищал меня?»

«Да. И Деметра тоже».

«Вы останетесь со мной?»

Пауза, а затем уверенное:

«Навсегда».

Я выпрямилась на своё троне, держа голову настолько высоко, насколько это возможно.

‒ Я принимаю твои условия. Совет значит для меня намного больше, чем ты когда-либо поймёшь, Зевс, и я от него не откажусь. Мы соединены на веки вечные, независимо от того, как мы относимся друг к другу. Я тебя не оставлю. Никого из вас не оставлю.

На лице Зевса мелькнуло разочарование, но он кивнул.

‒ Да будет так, ‒ он махнул рукой, и путы исчезли. Я встала. Пускай мой статус понизился, но я всё ещё самая сильная среди них. Я дочь титана и, что бы ни сделал Зевс, останусь ей навсегда.

В этот самый момент вся злость, накопленная во мне, кристаллизовалась в горечь и жажду мщения. Она превратилась в холодную ненависть, поселившуюся в глубине души, и замерла в ожидании. Придёт день, и я смогу выпустить её на свободу. И я это сделаю. Я обещала Зевсу и сдержу своё слово.

Но стоило мне обернуться и посмотреть на Аида, как его улыбка, предназначенная только мне одной, принесла волну успокоения. Он мой союзник. Мой партнёр. Мой друг. Я всегда буду рядом: каждую минуту, каждый день. Я докажу ему свою преданность, как он доказал мне свою. Я не потеряю его.

И он прав. Ни один день, ни даже тысяча лет ‒ это ещё не вечность. Время пролетит, обиды забудутся, этот момент останется не более чем воспоминанием. Однажды я добьюсь своего. Я верну себе титул королевы. И чего бы мне это ни стоило, Аид станет моим королём.

* * * * *

БОГИНЯ ЛЮБВИ

Я люблю секреты. Папочка – ходячий набор клише – говорит, что глаза – зеркало души, но мне кажется, что только тайны, которые люди хранят в глубине души, дают понять, кто они на самом деле.

Понимаете, тайны – это то, что пытаются скрыть. А скрыть обычно пытаются самую интересную часть себя. Боязнь воды? Это о многом говорит. Шесть пальцев? Потрясающе. Похотливые мысли о племяннице? Полный кринж.

А вот мой секрет – я провалила своё испытание.

Я никогда никому не рассказывала. Папочка знает – это он застал меня в компрометирующей ситуации с сыном пастуха, – но он и словом не обмолвился об этом. Формально все члены совета, кроме изначальной шестёрки братьев-сестёр, должны пройти это нелепое испытание на проверку наших добродетелей, иначе нам нельзя войти в состав совета. Но я считаю, что это полный бред. Кто хочет, чтобы ими правила горстка самовлюблённых божков, считающих себя лучше других только потому, что могут на некоторое время укротить свою природу?

Да и чем так важны добродетели? Не то чтобы я жадная, эгоистичная или горделивая, но почти все члены совета такие в той или иной степени, особенно первая шестёрка. Я не знаю никого, кто был бы завистливее их. Стоит кому-то что-то получить, и они тут же его возненавидят, будь то по везение или результат упорного труда. Почему все не могут просто любить всех? Вот какими на самом деле должны быть правители. Руководствоваться любовью, а не страхом и силой. Я люблю папочку, но ему было бы намного проще, если бы он хоть изредка заботился о других.

Впрочем, он любил тебя, так что мне на что жаловаться.

К слову о любви и добродетелях. Почему похоть считается чем-то плохим? Все ведут себя так, будто заниматься тем, для чего наши тела и были задуманы таким образом, это нечто ужасное. Ладно, не все. Главным образом, Гера. Серьёзно, это из-за неё у всех проблемы, из-за неё у всех секреты. Из-за неё я провалила своё испытание. Более того, это именно она придумала проверку добродетелей, как будто бы сама им всем соответствует (привет, гордыня!). Из-за неё папуле пришлось солгать, чтобы я получила место в совете.

И вот тут кроется мой второй секрет. Главный из всех. Который сейчас пытается насильно накормить меня виноградом.

– Нет! – я отбиваю его руку и хихикаю. Наши тела переплетены в гнезде из шёлковых подушек на полу моей спальни. В солнечном свете, проникающем с балкона, всё как будто сияет золотом. Мне нравится, как лучи закатного солнца греют мои ступни, но ещё больше мне нравится, как Арес выводит невидимые узоры на моей спине.

– Тебе ещё понадобятся силы, – говорит он. Я убираю прядь тёмных волос, упавшую ему на глаза. Он красив: сильные мышцы виднеются под каждым дюймом кожи, и он смотрит на меня с таким жаром, что я могла бы сгореть в нём. Не то чтобы я против.

– Ммм, но у нас осталось не так уж много времени, я не хочу тратить его на еду, – мурлычу я. Каждое его прикосновение обжигает, будто нам достаточно просто находиться рядом, чтобы разжечь пламя. Я ещё никогда никого так не любила, как его.

Нет, «любила» – не то слово. То есть, это тоже, но я чувствую к нему нечто большее. Он поглощает меня. Я ощущаю его присутствие, даже когда пытаюсь сосредоточиться на чём-то другом, и он этим нагло пользуется. Именно так мы оказались в моей спальне посреди бела дня, за несколько минут до того, как ко мне должен зайти папочка.

Иногда мне кажется, что Арес делает это специально.

– Ну… – протягивает он своим бархатным голосом, всегда немного хрипловатым от частых боевых кличей. – Тогда нам стоит заняться делом.

Он целует меня, его губы сминают мои, наши языки переплетаются. Я много целовалась раньше, но никто ещё не вызывал во мне таких эмоций. Когда я с ним, я чувствую себя по-настоящему живой, а не просто бессмертной. И поверьте, между этими понятиями огромная разница. Бессмертной быть легко – для этого нужно просто находиться здесь. Но тогда вся жизнь проходит мимо тебя, и вечное существование теряет всякий смысл.

Быть живым – вот что самое трудное. Когда сердце бьётся, глаза распахнуты, и я вижу и слышу всё, чувствую все запахи и вкусы. Это жар от огня, это шум волн, это гром после молнии. Смертные воспринимают это всё как должное. А вот я нет. Особенно рядом с Аресом.

Он прижимается ко мне бёдрами, как вдруг кто-то прочищает горло. Я так увлеклась нашим поцелуем, что от внезапного звука подскакиваю на месте и отталкиваю с себя Ареса. За долю секунды, что я поворачиваюсь к занавеске, отделяющей мою комнату от коридора, я мысленно молюсь, чтобы там был кто угодно, только не папочка. Пусть даже Гера. Или Гефест.

Вздрагиваю. Нет, тут я не уверена, что хуже.

Моё сердце ухает вниз. Скрестив руки на груди, под аркой стоит папа. Прищуренные голубые глаза, каменное выражение лица. Он убьёт кого-то одного из нас или сразу обоих? Могу только представить, как выгляжу в этот момент: раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами и опухшими губами. Ужасно.

– Привет, папочка, – говорю я, обнимая подушку. Он ничего не отвечает. – Эм, ты сегодня рано.

Всё ещё тишина. Я бросаю беспомощный взгляд на Ареса, но тот откидывается на подушки с наглой ухмылкой, из-за которой мне хочется его ударить. Кажется, я плохо на него влияю.

Удивительно, как порой замедляется время. Я просто сижу и жду сама не знаю чего. Чего-нибудь. Наконец, за занавеской появляется ещё один силуэт. На секунду во мне загорается надежда, но в следующее мгновение, когда рядом с папой останавливается Гефест, она разбивается вдребезги. Ну разве ситуация может стать ещё хуже?

Нет, беру свои слова обратно. Нельзя бросать вызов мойрам.

– Отец, – приветствует Гефест. Он высок, даже выше папеньки, у него мощные бицепсы от занятий кузнечным делом. Его можно было бы назвать привлекательным, если бы не искривлённые ноги.

Это не его вина, конечно же. Но у каждой девушки есть своя планка. К тому же я видела, как он смотрел на меня до того, как папочка пообещал меня ему в жёны, и вижу, как он смотрит на меня сейчас. Не так жадно, как Арес, но тоже с любовью. Более нежной, лёгкой, доброй. Вот только это всё мне не нужно, когда я с его братом.

– Вернись в тронный зал, Гефест, – папочка сжимает кулаки. У Гефеста непревзойдённый талант выводить отца из равновесия. Этого не может никто другой в совете, а то и во всём мире. Обычно Гефест всячески старается держаться подальше от папы, но сейчас, видимо, не тот случай.

– Арес и Афродита не делали ничего плохого, – обращается он к отцу. Самая чистая правда, на мой взгляд. Неужели он, наконец, принял тот факт, что я не хочу за него замуж? – Он просто показывал ей несколько приёмов самозащиты.

Я прикусила себя за щеку, чтобы не уронить челюсть. Смириться с тем, что я хочу быть с другим, – это одно дело, но лгать ради меня?

Возможно, папуля бывает удивительно слеп, когда дело касается меня (по крайней мере, в большинстве случаев), но сейчас его губы сжимаются в тонкую линию. Он даже не смотрит на Гефеста.

– Афродита знает, как я отношусь к её общению с твоим братом, – говорит он так, будто нас с Аресом здесь нет. Словно мы не смотрим прямо на него.

– И почему это, отец? – вмешивается Арес. – Почему мне нельзя общаться с ней, тогда как сам ты проводишь всё свободное время со смертными женщинами и младшими богинями?

Папочка стискивает зубы.

– Мои дела тебя не касаются…

– Ещё как касаются, потому что это задевает маму, – Арес встаёт и подходит вплотную к папочке. Он не такой высокий, но физически сильнее, и они оба это знают. – Вот прекратишь встречаться с другими женщинами, тогда я перестану учить Афродиту приёмам самозащиты.

Несколько секунд они прожигают друг друга взглядами. Я обхватываю себя руками, смотря на них распахнутыми глазами в ожидании, что хоть кто-нибудь моргнёт. Папуля никогда не заботился о своих сыновьях так, как обо мне, но и не швырялся в них молниями. И сейчас не станет. Только не из-за меня и не из-за всей этой ситуации. Это неправильно.

– Папочка, пожалуйста, – прошу я, но меня никто не слушает. Наконец, Гефест касается их плеч, словно его мозолистые руки каким-то образом могут остудить их пыл.

– Хватит, – тихо произносит он. – Это моя война, отец, не твоя. И я отказался от борьбы.

Арес фыркает.

– Трус.

С молниеносной скоростью папа наносит удар ему в челюсть. Арес ошеломлённо пялится на него. Если до этого время замедлилось, то теперь оно окончательно остановилось.

Они сейчас реально подерутся из-за меня. Может, даже начнут войну. Не понимаю, почему это так волнует папу. В конце концов, Арес говорит правду. Верность не входит в число папиных достоинств, да и я ещё не вышла замуж за Гефеста. Но как бы то ни было, папу это задевает, и это только обостряет конфликт.

Но не успеваю я что-либо предпринять, как Арес вылетает из моих покоев, и меня охватывает острое чувство потери. Больше, чем просто тоска по близости. Потому что я знаю этот папин взгляд. Небольшое облегчение от того, что войны не случилось, мгновенно испарилось.

– Афродита, – по дрогнувшему голосу я понимаю, что он всё ещё очень зол, – идём.

Вздыхаю и встаю. Если попытаюсь сейчас заговорить, это только усугубит моё положение. Папа стремительным шагом уходит по коридору. Я не успеваю за ним, но знаю, куда он направляется. На пороге я задерживаюсь.

– Спасибо, – шепчу Гефесту. – За то, что прикрыл меня.

Он пожимает плечами, и проводит пальцами по моей руке. Есть в нём какая-то застенчивость – тихий омут, который я не понимаю.

– Пустяки, – отвечает он, и убирает руку прежде, чем я успеваю отреагировать на прикосновение. Тем лучше, правда. Арес – это клубок из огня, страсти и волнующих ощущений, тогда как Гефест…

Не могу его описать, но он точно не про страсть. Если бы не Арес, может, я бы и смирилась с вынужденным браком, но довольствоваться малым, когда рядом есть идеал, это слишком жестоко.

Не оглядываясь на Гефеста, я спокойно иду за папочкой. Нет смысла спешить на очередную головомойку. Я провела на Олимпе всего сотню лет, но кое-что успела уже понять. Когда папа зовёт к себе в кабинет – ничего хорошего не жди.

К тому времени, когда я захожу к нему, я уже успеваю успокоиться. Его кабинет находится на другом конце Олимпа, так что за время пути я успеваю продумать, что ему скажу. В этот раз я не позволю ему отчитывать меня, как ребёнка. Это моя жизнь, а не его.

Папочка сидит за столом, смотрит в портал, который показывает ему, что происходит на земле. Его внимание сосредоточено на незнакомом мне пляже, с высокими скалами на фоне. За те несколько секунд, пока он не замечает моего присутствия, я успеваю разглядеть женскую фигуру. Кажется, это Гера, но я не уверена.

– Афродита, – портал исчезает. – Садись.

– Я лучше постою, – я никогда ему не хамила (по крайней мере, намеренно), но сегодня я не буду сдерживаться. – За что ты так со мной?

Стоит мне произнести эти слова, как на глаза набегают слёзы. Ну замечательно. Теперь он точно не воспримет меня всерьёз.

Впрочем, иногда слёзы помогают – его выражение лица смягчается. Но такая победа мне не нужна. Я хочу, чтобы он любил меня достаточно сильно, чтобы ставить моё счастье превыше своей войны с Герой.

– Милая… – он встаёт из-за стола и подходит ко мне с протянутыми руками. Я позволяю ему обнять меня. Он пахнет дымом костра и речной водой, даже не знаю почему.

– Просто я… – начинаю икать, глотая слёзы. – Я люблю Ареса, папочка. Правда. Я очень, очень сильно люблю его. И он тоже любит меня.

– Ты уверена в этом?

Я отстраняюсь, глядя на него в ужасе.

– Конечно, да! Как ты можешь такое спрашивать?

Он пытается вновь притянуть меня к себе, но я уклоняюсь.

– Я только хотел сказать, что он не выглядел обеспокоенным из-за того, я застал вас двоих, когда вы занимались… эм, самозащитой. Я мог бы запросто запретить вам видеться, но его это не…

– Ты бы не сделал этого, – я отшагнула назад. Он потянулся ко мне, но его руки схватили воздух. – Папуль, ты не можешь со мной так поступить. Мне всё равно, что происходит между тобой и Герой… Но выдать меня замуж за Гефеста, лишь бы ей было больно…

– Ты думаешь, дело в этом? – перебивает папа. – Ох, милая.

– Только не надо охать, – огрызаюсь я. Впервые за всё своё существование я ответила ему так грубо. – Это моя жизнь, не твоя. Тебе же без разницы, за кого из них двоих я выйду, так почему это не может быть Арес? Гера будет в бешенстве в любом случае.

Хотя, возможно, если бы выбирала я, то она бы не злилась. Тем утром, когда она пришла поговорить со мной перед советом, на котором мы должны были проголосовать за смещение папочки, Гера уверяла, что хочет дать мне выбор. Может, она готова была сказать что угодно, лишь бы свергнуть папу, но мне кажется, дело не только в этом. Мне хочется верить, что её искренне волнует если не моя судьба, то её сыновей.

А ведь я бы проголосовала за неё. Жаль, что она вмешалась прежде, чем я сказала это вслух.

– Я выбрал Гефеста, потому что посчитал его лучшим вариантом, – поясняет папенька. – Я вижу, как развиваются ваши отношения с Аресом, и поверь мне, милая, такая любовь долго не продлится. Огонь не может гореть вечно.

Я вспыхиваю до корней волос.

– Ты обручил меня с Гефестом, потому что он попросил тебя об этом, а не потому что ты всё хорошенько обдумал.

– Оба мои сыновья просили твоей руки. И я тщательно взвесил своё решение. Тебе следует научиться видеть не только то, что лежит на поверхности, милая. Гефест будет любить тебя…

– Но не так, как я хочу, – я снова вытерла слёзы. В эту минуту я бы отдала всё, лишь бы перестать плакать. – Почему я не могу выбрать сама? Кому будет от этого плохо?

– Тебе, – он снова тянется ко мне, но я так и не поддаюсь.

– Так ты хочешь сказать, что я слишком глупа, чтобы выбирать самой?

Он хмурится.

– Нет, конечно…

– Тогда позволь мне выбрать.

– Милая, я прожил тысячи лет…

– Да какое мне дело до твоего опыта, – я топаю ногой. Честно говоря, никогда раньше так не делала, и теперь чувствую себя совсем глупо. Но в то же время это помогает успокоиться. – Почему ты не берёшь в расчёт мои чувства? Я люблю Ареса, он любит меня, и мы хотим быть вместе.

Папа долго молчит, прежде чем вновь заговорить:

– Ты правда веришь, что эта искра между вами останется навсегда?

Я хлюпаю носом.

– Конечно!

Он смотрит на меня. Солнце, что светит с балкона, слепит меня, но я не отвожу глаз. Не могу. На кону стоит слишком многое, чтобы проморгать свой шанс.

После затянувшейся паузы он вздыхает.

– Прости, Афродита, но я не могу пойти против своей интуиции. Я люблю тебя, и не хочу, чтобы ты обожглась таким образом. Я не могу позволить Аресу разбить тебе сердце.

С тем же успехом он мог бы дать мне пощёчину. Я медленно выпрямляю спину и расправляю плечи, собираясь с силами.

– Пусть так. Если ты не хочешь дать мне свободу, тогда я добьюсь её сама.

Я разворачиваюсь и выхожу из его кабинета с высоко поднятой головой. К счастью, он не пытается меня остановить, хотя, возможно, он просто не верит, что мне хватит духу это сделать.

Ну и пусть. Я просто докажу ему, что он был неправ.

Я прохожу через весь Олимп к покоям Ареса. Нам необязательно здесь оставаться. Мы вполне можем распоряжаться собственными жизнями. Если позволить папе выиграть этот бой, то победа в войне будет за ним. Я люблю папочку, но в этом вопросе окончательное решение не за ним. Отныне решать буду я.

Я нахожу Ареса в его покоях. Точнее, не нахожу, а слышу его ещё до того, как подхожу к комнате. Он кричит на кого-то, и его голос эхом разносится по коридору, из-за чего поначалу сложно разобрать слова. Я подбегаю к арке, но замираю на пороге, увидев, что происходит внутри.

В его покоях настоящий погром. Кровать перевёрнута, занавески сорваны, его коллекция оружия разбросана по полу. Один острый топор даже застрял в стене, рядом с аркой в коридор.

И посреди всего этого бардака Арес и Гефест.

– Она моя! – рычит Арес, ударяя себя кулаком в грудь. Его ярость физически ощутима, от него исходит едва заметное красное свечение. – Не твоя, братец. МОЯ!

Гефест вздрагивает.

– Ты уже говорил это, – тихо отвечает он. – Но она не твоя собственность.

Сказал тот, кто попросил отца преподнести меня ему на блюдечке. Я фыркаю, и они одновременно поворачивают ко мне головы.

– Афродита? – Гефест делает шаг ко мне, но Арес преграждает ему путь весьма внушительным мечом.

– Не лезь в это, – Арес бросает на меня предупреждающий взгляд. В его глазах по-прежнему горит огонь, вот только это не пламя страсти. Это военный азарт.

– Не лезть? Чтобы вы сами тут разобрались между собой и выяснили, кто женится на мне, вместо того чтобы спросить меня? – я приближаюсь к ним, обходя огромный щит. – Кого-нибудь вообще волнуют мои желания?

Гефест открывает рот – разумеется, чтобы заверить, что его волнуют, – но Арес перебивает его.

– Сейчас не время. Я поговорю с тобой, как только разберусь с Гефестом.

Арес прожигает меня взглядом, но на этот раз я стойко его выдерживаю. Хватит с меня на сегодня конфликтов. Хотят воевать из-за меня? Пускай. Я не собираюсь смотреть с первого ряда или вручать победителю приз.

– Ладно, – выпаливаю я, разворачиваюсь и ухожу. Врываюсь в свои покои и начинаю собирать вещи. У меня их не так уж много: ручное зеркальце, украшенное жемчугом, которое мне подарила нимфа ещё до того, как папа меня увидел, несколько моих любимых подушек и наше с папой изображение, где мы играем на пляже. И хотя меня часто заваливают подарками – безусловно, красивыми и дорогими, – но по-настоящему дороги моему сердцу только те вещи, что пропитаны любовью – их ценность не материальная, а эмоциональная. Как бы я ни злилась на папулю, я не могу бросить эти вещи.

Когда я заканчиваю сборы, на пороге появляется Арес. Его руки сложены на широкой груди. Он ухмыляется, выглядя до ужаса довольным собой. Вот же засранец.

– Так что, ты победил? – интересуюсь я. Каждое слово пронизано горечью.

– Не начинай. Что это ты делаешь? – произносит он своим хриплым голосом, который я так обожаю.

Застываю. А что я делаю?

– Я ухожу, – произношу, наконец, потому что это правда. – Я бы хотела, чтобы ты пошёл со мной, но не могу заставить.

Он наблюдает за мной с любопытством, словно пытается разгадать головоломку. Но никакого подвоха нет. Он заслуживает право выбора, как и я.

– Хорошо, – соглашается он. – И куда мы пойдём?

Всего пять слов, и всех моих тревог как ни бывало. С улыбкой до ушей я налетела на него, повиснув на шее и обсыпая поцелуями.

– Я так сильно тебя люблю, – шепчу ему.

Он крепко держит меня: у него сильные руки и надёжная хватка. Как будто он не собирается меня отпускать. Никогда в жизни. Я безумно надеюсь, что так и будет.

– Это и есть твоё новое место? – дразнит он.

Я снова целую его, отдавая всю себя. Словами много не выразишь, а то, что я чувствую к нему… невозможно описать.

– Домой, – отвечаю я. – Мы собираемся домой.

* * *

Я нечасто говорю о своей жизни до Олимпа. А если точнее, то никогда. В этом нет смысла. Большую её часть я провела на острове вместе с нимфами, которые заботились обо мне, как об одной из них. Но я не была дочерью какой-то нимфы. Я не была ничьей дочерью. И как бы сильно они меня ни любили, понимание, что мои настоящие родители бросили меня, всегда ранило. Папочке нравится строить теории, мол, у меня и не было никаких родителей, что я родилась из крови титанов, но это даже хуже. Кто хочет появиться на свет в результате боли и кровопролития?

Но кое-что хорошее из детства у меня осталось: остров. У него не было названия, когда я росла. И люди по-прежнему его не нашли, поэтому он всё ещё безымянный. Это моё убежище. Место, куда я сбегаю, чтобы побыть одной. И теперь, приведя сюда Ареса, я чувствую себя как никогда уязвимой.

– Ого!

По крайней мере, его первая реакция меня не разочаровывает. Мы стоим на валунах, сглаженных за многие годы водой, смотрим на водопад и прозрачную гладь озера. Сиреневые и розовые цветы лианами свисают с деревьев, как занавески. А небо над нашими окрашено цветами заката.

– Это моё самое любимое место в мире, – я сжимаю его ладонь. – Кроме как рядом с тобой, конечно же. Но когда ты здесь, это вообще идеально.

Арес обнимает меня за плечи, от его былого гнева не осталось и следа. Жизнь вдали от Олимпа пойдёт нам обоим на пользу. Аресу нужно это даже больше, чем мне. Он научится видеть красоту во всём, а не только в конфликтах, кровопролитии и войне.

Мы стоим так несколько минут, глядя на закат. Как только глубокий синий цвет ночи окрашивает небо, я веду Ареса по краю озера к водопаду.

– Идём, я покажу тебе, где я выросла.

Он следует за мной, и хотя он ничего не говорит, я чувствую его напряжение. Никто из богов, кроме Посейдона – ну, и меня, конечно же, – не чувствует себя комфортно рядом с водой. Это не их царство, как и Подземный мир. Но он не жалуется, и когда мы оба проходим под водопадом, его смелость вознаграждается сполна. Там, в скрытом гроте, находится мой дом.

На протяжении многих лет я приносила сюда разные мелочи, которых накопилось немало. Нимфы, должно быть, знали, что мы придём сюда, потому что уютный костёр уже разожжён посреди пещеры, освещая всё своим согревающим пламенем. Гнездо из подушек занимает целый угол, создавая достаточно места для нас двоих. Драгоценности свисают с потолка, сверкая в тусклом свете, и моя коллекция изображений висит на стенах, удерживаемая силой мысли. Если бы кто из смертных случайно забрёл в эту пещеру, он бы жутко удивился. Многие из них верят в наше существование, но верить и видеть своими глазами подтверждение тому – всё-таки разные вещи.

– Тебе нравится? – спрашиваю я. Свежий виноград ждёт нас на золотой тарелке. Я веду Ареса к ложу из подушек.

– Это невероятно, – выдыхает он, в кои-то веки не притворяясь, что он выше всего этого. – Здесь ты выросла?

Киваю.

– Это моё тайное место. И теперь твоё тоже.

Он поцеловал меня с тем же страстным напором, что и раньше, его пальцы запутались в моих волосах. Он уложил меня на подушки. Мысль о разлуке с папочкой всё ещё ранила меня, но я знала, что это не навсегда. Рано или поздно он извинится и позволит мне выйти замуж за Ареса.

Выбор. Любовь. Преданность. Разве я о многом прошу? Когда-нибудь папа уступит. Обязательно.

* * *

Я всегда была не в ладах с временем. Я могу, конечно, сказать, сколько длится день и в каких фазах бывает луна, но постепенно всё смешивается, какой бы живой я себя ни чувствовала.

Именно так ощущается времяпрепровождение с Аресом – как вихрь жизни. Мы вместе день за днём исследуем остров, и впервые за целую вечностью я чувствую себя чьим-то центром мира. Ничто не сравнится с осознанием, что ты для кого-то как солнце. Я растворяюсь в Аресе и нашей совместной жизни.

Годы идут – я так полагаю, потому что, пускай и едва заметно, но сезоны сменяются, – и я уже почти не помню запах Олимпа.

У нас родился сын. Поначалу меня не вдохновляла идея стать матерью. Я слишком молода. Я столько всего ещё могла сделать, прежде чем связать себя семейными узами и остепениться, как Гера. К тому же я нередко забыла сама о себе позаботиться, что уж говорить о ребёнке. Но Эрос – самое прекрасное создание, которое я когда-либо видела. Его светлые кудряшки, голубые глазки и розовые щёчки прям как у меня, но внимательный взгляд – от Ареса. И его подбородок. Да, подбородок однозначно его. Арес никогда ещё не был таким счастливым, как в тот момент, когда нимфа передала ему на руки Эроса.

В день, когда он родился, мой мир перевернулся, и Эрос стал моим солнцем. Я вижу, как Арес смотрит на меня, когда я убаюкиваю младенца, но он ничего не говорит. Рождение ребёнка стало самым счастливым событием в моей жизни, но с этого же момента наши идеальные отношения с Аресом стали давать трещину.

– Ты всё ещё любишь меня, правда? – шепчу я на третий день после рождения Эроса. Он теперь моё время, моя луна и звёзды, я никогда не забуду день его появления на свет. Устроившись среди подушек, я укладываю спящего Эрота рядом. Арес точит свой меч у костра.

Он медлит с ответом, повисшую тишину заполняет скрежет металла. Каким-то чудом этот звук не мешает спать малышу.

– Почему ты спрашиваешь?

Его уклончивый ответ только растит мои сомнения, холодным грузом лежащие на сердце.

– Эрос… Я просто хотела убедиться… Ничего же не изменилось между нами?

Он откладывает меч и присоединяется к нам на ложе. Мы не занимались любовью, пока я носила под сердцем Эроса, но сейчас Арес обнимает меня. Он скользит рукой по моей спине и утыкается носом в волосы.

– Я люблю тебя, – тихо произносит он. – А ты? Всё ещё любишь меня?

– Больше, чем прежде, – шепчу я в ответ, и это правда. Я не думала, что это возможно, но моё сердце переполнено любовью. Я любила всей душой, но теперь любви во мне стало ещё больше – и для Ареса, и для Эроса.

Пламя костра потрескивает. Арес проводит подушечкой большого пальца по моим губам.

– Завтра мне нужно уйти. Назревает война, а я и так уже довольно долго пренебрегал своими обязанностями.

Меня как будто ледяной водой облили. Все сомнения возвращаются с новой силой.

– Но… зачем? Тебе необязательно сражаться.

Он усмехается, но как-то безрадостно. На долю секунды мне показалось, что он взглянул на меня, как тогда, на Олимпе, во время их ссоры с Гефестом. Словно я ребёнок. Словно я ничего не понимаю.

– А если бы я сказал, что тебе необязательно любить?

Я фыркаю.

– Что за бред?

– Тогда почему ты говоришь мне, что я не должен сражаться? – он целует меня в щёку. – Я просто выполню свои обязанности, только и всего. Нимфы позаботятся о вас с Эросом, а я скоро вернусь.

– Насколько скоро? – спрашиваю я. Он пожимает плечами.

– Как только кто-нибудь победит. Но я буду думать о тебе каждую секунду, обещаю.

Мы оба знаем, что не будет – не тогда, когда его мысли заняты войной, но я ценю его заботу.

На закате следующего дня он целует меня и Эроса на прощание. На моих губах он задерживается. В небе мелькает зелёная вспышка, и от моего возлюбленного остаются только следы на песке.