Текст книги "Поцелуй черной вдовы (СИ)"

Автор книги: Евгения Бергер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

Глава 11

Ричард уверенно продвигался вперед и вел за собой новых друзей. Толпа впереди гудела и выла, взрываясь время от времени восторженным ором. Сам воздух, казалось, вибрировал, накаленный эмоциями людей...

– Должно быть, схватка вот-вот начнется, – сказал актер, ныряя в толпу и прокладывая дорогу локтями. – Здесь главное начало не пропустить. Хочу, чтобы вы полюбовались на Сэкерсона, «звезду» вчерашних боев. Говорят, он выстоял в двадцати двух схватках с лучшими собаками Пэрис-Гардена по схеме «один на один» и «один против двоих». Слышал, он тот еще зверь! – И тише: – Шепчутся даже, он не просто какой-то медведь... Понимаете, да?

Соланж слышала его речь через каждое третье слово, так как рев людских голосов оглушал ее, да и вслушиваться в болтовню Ричарда не казалось таким уж важным, но на этих словах она вскинула голову и глянула на него.

– Хочешь сказать, что он...

– … Перевертыш, да, – поддакнул, не дав ей закончить фразу, актер. – Сам подумай, этот зверь слишком умен для простого медведя. Сотня мастифов не смогла его победить, а это что-то да значит! А вот, кстати, и он.

Они как раз протолкались к железному ограждению перед так называемой «ямой», в центре которой ко вбитому в землю столбу был привязан огромный бурый медведь. Его морда с ощеренными зубами и налитыми кровью глазами хмуро глядела вокруг на бесновавшихся за защитным барьером людей, казалось, медведь высматривал себе жертву, одну из тех, что пришли развлекаться, глазея на его ужас и боль.

Соланж сглотнула ставшую вязкой слюну.

Сердце толкнулось о ребра и зачастило с удвоенной силой...

В травле медведя не было ничего необычного, странного, вовсе нет, но ей все равно сделалось дурно от гомона голосов и острого запаха зверя, разлитого в воздухе.

Даже нос защипало...

Она на мгновенье прикрыла глаза, а, открыв их, столкнулась со зверем глазами, или ей показалось, что столкнулась глазами: в конце концов, он был достаточно далеко, чтобы она могла ошибиться. И все-таки по загривку скользнул холодок...

Неужели зверь, действительно, перевертыш?

Такой же, как и она?

Но при этом в наморднике, как простое животное.

– Видите, – тыкал Ричард в медведя указательным пальцем, – на нем защитный протектор – намордник и железный ошейник – это чтобы ни он, ни собаки не загрызли друг друга. Было бы жаль лишиться такого бойца в первых же схватках!

Нет, это, конечно, не перевертыш...

– Ты в порядке? – Теплые пальцы чуть сжали перчатку Соланж. Это Шекспир с беспокойством глядел на нее. – Выглядишь бледным. Может, ну его, и уйдем?

Да, все что угодно, лишь бы не видеть этого зверя!

– Я в порядке. Останемся. Ты так хотел побывать здесь!

Уильям, как будто смущенный, покачал головой.

– Я не думал, что в травле используют перевертышей, – сказал он. – Одно дело зверь, а другое... Сам понимаешь.

– Перевертыши – те же звери, разве не так? – с большей горечью, чем хотела, отозвалась она.

Шекспир снова сжал ее пальцы, да так крепко, что сделалось больно.

– И все-таки они в большей степени люди. Я так считаю... Ты – нет? – спросил в свою очередь он, и Соланж отвернулась, не в силах смотреть на него.

– Отвечу, когда повстречаю хоть одного, – не сразу, но отозвалась она, продолжая глядеть в центр «ямы» на... зверя? Или все-таки человека?

А Ричард, возбужденный происходящим, вскричал, обернувшись к ним:

– Начинается! Глядите, выпускают собак. Ну сейчас будет...

– Сэкерсон! Сэкерсон! – заголосила толпа, скандируя имя вчерашнего чемпиона.

Соланж замерла, против воли заинтригованная происходящим, даже сердце как будто притихло в груди – все ее естество сконцентрировалось на диком звере, вставшем за задние лапы и готовом отражать нападение двух собак, огромных мастифов-убийц.

Ей показалось, она и сама подалась вперед, вот-вот вывалится за шипастое ограждение прямо в «яму», вся превратилась в глаза, уши и непонятное самой ей волнение, не азарт, нет, – совершенно другое. Такое, что комом поднимается к горлу и влагой подступает к глазам...

Что за глупость такая?

Ей захотелось надавать себе по щекам, велеть успокоиться... Взять себя в руки.

Но первый пес кинулся на медведя, и Соланж закричала...

Неосознанно. Инстинктивно. И сама же зажала рукой распахнутый рот.

– А кто-то проникся, глядите-ка! – хохотнул Ричард, поглядев на нее. – А казался таким пуританином. Знал, что оценишь, малыш! – Он хлопнул ее по плечу и снова повернулся к арене.

Там уже оба мастифа нападали на зверя с двух сторон разом. Клацали смертоносными челюстями, вцепляясь то в бок, то в ногу медведя, и тот, отпихивая их лапой, ревел страшным голосом, заливая кровью из ран грязный песок.

– Не, этим не справиться с ним, – сквозь звон в ушах расслышала Соланж голос беседующих рядом мужчин. – Слишком глупые, чтобы уложить Сэкерсона. Он вон как ловко с ними справляется: раз – и отмахнул лапой пса. Им бы сгруппироваться, напасть слаженно, чтобы за уши его ухватить... Слышал, когда королева гостила у графа Лестера в Кенилворте, там два мастифа, ухватив медведя за уши с разных сторон, припечатали бедолагу к земле, будто четвертовали. Вот было зрелище, я полагаю! А это так, и смотреть не на что.

– Это да, вот бы увидеть такое, – мечтательно поддакнул второй. – Тут никаких денег не жалко. Но ты слышал про Сэкерсона, он якобы... перевертыш, из этих, как его там, из отступников...

– Да слыхал я, но правда ли это, Бог его знает. Зачем бы этим зверям так собой рисковать? Неужто только лишь из-за денег?

Второй хмыкнул:

– Заплатили бы мне сотню фунтов, я и сам бы в «яму» пошел. А что? – вскинулся он на удивленный взгляд собеседника. – Мне такие деньжищи за целую жизнь не заработать, а тут считай с неба свалились.

– Если жив, конечно, останешься...

– А тут уж как Бог даст: все лучше, чем мое нынешнее житье.

Оба задумались, замолчав на какое-то время, а потом первый с сомненьем произнес:

– Неужели целая сотня? Быть не может, чтобы так много... Вот ведь сатанинское племя: мало того, что перекидываются в зверей, что противно природе, так еще деньги гребут ни за что. Нет, права королева: оборотни есть зло, всем законам божьим и человеческим противные, гнать бы их с наших земель, проклятые отродья, да добра она слишком, чтобы так поступить.

Добра, в самом деле?

Соланж мысленно передернуло.

Их заковали в браслеты, ограничили естество перевертышей одной человеческой ипостасью, и всех противящихся тому убивают на эшафотах и выставляют их головы на всеобщее обозрение – и это, по мнению этих, добро?

Добро ли, рискуя собственной жизнью, состязаться в «яме», как зверь, для потехи орущей толпы? И все ради денег, которых иначе не заработать... Ведь перевертышей опасаются и боятся, а значит, с большой неохотой берут в подмастерья и на работу.

Каждый их шаг – непрерывная битва с собой и враждебным им миром.

И добра во всем этом едва ли на грош...

– Давай, Сэкерсон! Вперед, дружище, – закричал Ричард, и Соланж вздрогнула, снова сфокусировав взгляд на кровавом зрелище на арене.

Нет, такие забавы были не про нее, особенно в свете того, что медведь – перевертыш.

Или все-таки человек?

Именно эта неясность подпитывала азарт окружавших Соланж людей, ее же – отталкивала.

Толпа взорвалась криками радости, когда обе собаки, скуля и поджав хвосты, забились в угол, признавая тем самым победу медведя. А зверь, обведя зрителей взглядом, рванулся с цепи, да так сильно, что дрогнул столб, удерживающий его, казалось, вот-вот освободится и бросится на улюлюкающие трибуны.

– Хорош, зверюга, – похвалил Ричард снова и снова рвущегося с цепи зверя. – Переигрывает, но хорош. Хотел бы я посмотреть, каков он в обычном обличье! Наверное, впечатляющий.

– А я не думаю, что он человек, – с сомнением вставил Шекспир. – Посмотри, как он рвется с цепи... Человек бы не стал вести себя так.

Но актер возразил:

– Да играет он, говорю же. Пугает нас для острастки! Толпе нравится, сам видишь. Надеется, что за это заплатят побольше... Эх, нам бы такого в театр! – заключил он с видимым сожалением.

Той же ночью, уснув на своей жесткой постели, Соланж снова увидела лес.

Все такой же пасмурный и больной, он снова открылся ей сотнями нитей, пронизывающих его, сотней звуков и запахов, таких ярких, что слюна капала с языка. И мох пружинил под... лапами, увлекая в сладостный бег... в охоту за зайцем или полевкой.

Или кем-то другим, не менее теплым и... вкусным...

Она помнила, как наяву, как ласкают поджарое тело высокие травы подлеска и солнечный свет, бликами проникавший сквозь крону деревьев, и как манит приятной прохладой ручей, журчащий меж мшистых камней.

А потом перед ней выскочил он, тот медведь из Пэрис-Гарден: огромный, клыкастый, с бурым, блестящим мехом, но без намордника и цепи, удерживающей его, – он заступил ей дорогу и зарычал.

Соланж попятилась было, но уперлась в ствол дерева и затихла, не смея пошевелиться. Огромный медведь ее будто заворожил, сделал безвольной как деревянную куклу на ниточках...

А сам приближался.

Шаг… еще шаг…

Вот уже занес лапу с большими, отточенными, как рондель, когтями и...

… Она закричала, очнувшись от сна в своей комнате. В безопасности. С громко клокочущим сердцем. И услышала, как кто-то колотится в дверь...

– Роберт, открой! Я слышал, как ты кричал. И не уйду, пока не узнаю причину…

Медвежьи бои были излюбленным развлечением того времени. Пэрис-Гарден, расположенный, как и театры, за чертой города, славился лучшими представлениями по четвергам и воскресеньям. Королева Елизавета, действительно, отменила запрет парламента о травлях по воскресеньям, так как сама была рьяной поклонницей кровавых игрищ. А медведь Сэкерсон, надо заметить, упоминается в «Виндзорских насмешницах» Шекспира, он был чемпионом и любимцем толпы.

Полагаю, Уильям неспроста упоминает медведя в одной их своих пьес! ;))

Глава 12

Щеколда на двери, преграда достаточно хлипкая, чтобы кого-нибудь удержать, спрыгнула в два удара, и Шекспир, зыркнув по сторонам, ворвался в комнату.

– Роберт, что происходит? – спросил серьезно и только после того, как убедился, что в комнате никого постороннего нет.

– Н-ничего, – мотнула Соланж головой, – ничего страшного, в самом деле. – И натянула свое одеяло до шеи, укутавшись в него, словно в кокон. – Просто сон страшный приснился.

Уильям смерил ее недоверчивым взглядом.

– Просто сон? – повторил он. – И что же было в том сне?

– Медведь... В нем был медведь, тот самый из «ямы».

На самом деле из-за ворвавшегося в ее комнату Шекспира сон как-то враз улетучился из ее головы, все мысли заняла мысль: он поймет, кто она есть, если рассмотрит внимательней. Вон как глядит на нее!

Что вообще нашло на приятеля?

– Медведь, значит. – Он вдруг вздохнул и, подойдя ближе, сел на постель.

– Послушай, Роб... – начал он, осторожно подбирая слова. – Должен признаться, я знаю, почему этот медведь так сильно затронул тебя.

– Э... и почему же? – осведомилась Соланж, ощущая себя очень неловко в сложившейся ситуации, а тем более без перчаток, без которых и вовсе казалась себе обнаженной.

Уильям же поднял на нее проницательный взгляд голубых, но подернутых черными тучами глаз, похожих на небо над Лондоном, и сказал:

– Я еще в первый день догадался, кто вы такая, госпожа Аллен... узнал по перчаткам, мной же вам проданным. Помните наше знакомство в лавке отца?

– Помню, конечно. – В первый момент ошеломленной Соланж захотелось все отрицать, но побуждение длилось не дольше секунды: отрицать очевидное было бы глупо, да и Шекспир, покрывая ее столько времени, вряд ли желал навредить ей. – И почему ты молчал?

– Не хотел вас смущать, да и понял мгновенно, что вы такая же, как и я...

– Это какая же?

– Убегающая от прошлого в надежде на лучшее будущее.

Они посмотрели друг другу в глаза, и Соланж удивилась, как точно он выразил ее устремление. У поэтов это, должно быть, врожденное, проникать в самую суть, как и у художников-портретистов...

– Ты прав, – подтвердила она, – я убегаю. И очень надеюсь, что ты не выдашь меня!

– Если бы я хотел это сделать, то времени у меня было достаточно... – произнес собеседник. И продолжил: – Я ведь знаю, каков был ваш муж и видел отца... Вы вряд ли по своей воле пошли за толстяка Аллена. Вас заставили?

– Да, мне пришлось, – отчасти слукавила девушка.

Мужья были работой, такой же как штопка или дубление кож, она шла за них ради денег, отнюдь не собираясь провести в их ненавистном ей обществе целую жизнь.

Но Шекспиру об этом знать необязательно.

– Вы потому сбежали из дома, что не хотели более подчиняться отцу?

– Отчасти... да. Я устала жить по указке других и мечтала проложить собственный путь...

– Как и я. – Уильям кивнул. – А поэтому никогда вас не выдам. Тем более что понимаю... такой, как вы, нелегко бороться за жизнь. – Он явно смутился, сцепив руки перед собой. – Такие, как вы... вас незаслуженно притесняют. И вы должны знать, – вскинул он взгляд, – я не приверженец королевской позиции в отношении... перевертышей.

Он шумно выдохнул, произнеся самое сложное для себя, и Соланж во второй раз за эту беседу ощутила яростное желание откреститься от правды, особенно от такой, но опять же после секундной душевной борьбы решила довериться даже в этом. В конце концов, преданный друг ей бы не помешал, а Шекспир против воли располагал к себе...

– С чего ты решил, что я не человек? – спросила она. И на краткий, стремительный миг продемонстрировала ему не окольцованные запястья.

Шекспир поднялся на ноги и прошелся по комнате.

– Об этом шептались все у нас в Стратфорде, – сказал он. – Особенно мужчины в таверне. Вы с семьей, ясное дело, не афишировали свой статус, но кто-то заметил ваши браслеты и понял мгновенно, кто вы такие. Тут же нашлись сторонники и противники Аллена: одни осуждали его за кровосмешение... с оборотнем, другие завидовали... Ну, вы, наверное, знаете, что говорят...

– Нет, просвети меня.

Уильям потер заднюю сторону шеи, не смея на нее посмотреть.

– Это неловко, – признался он, покраснев. – Вам вообще не стоит слышать такого.

Соланж усмехнулась.

– Уилл, поверь, меня сложно шокировать чем-то после работы в актерской среде и дружеских попоек в трактирах, – заверила она парня на полном серьезе. – Вряд ли твои слова окажутся более откровенны, чем Ричард и прочие парни со сцены, обсуждающие девиц...

И это было воистину так: женщины отчего-то боготворили актеров, и некоторые – такие, как Ричард Бёрбедж – бессовестно этим пользовались.

– Говорят... вы чересчур волосаты... в определенных местах... – неловко начал Шекспир.

– Не более, чем прочие женщины, – тут же вставила девушка.

– … И частично перекидываетесь в процессе...

– С браслетом-то? С ним это вряд ли возможно.

– Но у вас нет браслета... А был. Я видел его, когда продавал вам перчатки!

Соланж прищурилась, молча глядя на собеседника и гадая, как много ему рассказать. В конце концов он и так знал достаточно...

– На нас напали в дороге, и браслет мой сломался, – призналась она. – Слышала, его можно подпольно восстановить, но пока толком не знаю, куда обратиться... Сам понимаешь, для начала не помешало бы влиться в местную жизнь и прислушаться к шепоткам по углам.

– Кто напал на вас?

– Я не знаю, – опять слукавила девушка. – Просто разбойники. Они убили отцовского Пса, и я убежала...

Уилл удивился:

– Простите, кого убили разбойники?

Соланж выдохнула в сердцах.

– Отцовского лизоблюда. Так понятнее? Ему было велено сопроводить меня в Лондон в целости и сохранности. – Уильям в задумчивости молчал, и Соланж подсказала: – Почему ты не спросишь, почему меня отправили в Лондон?

– И почему же?

– Да потому, что нашли мне нового мужа. По крайней мере, так сказал мне отец!

– Так вот почему вы сбежали...

– Отчасти, как я уже и сказала.

Стоило вспомнить Сайласа Гримма и вообще произошедшее на дороге, как Соланж распалилась так сильно, как и сама от себя не ожидала. Закутавшись в одеяло, она вскочила с постели и заметалась из угла в угол мимо стоявшего у постели Шекспира... Лишь на минуту задержавшись у стула с одеждой, она, едва ли осознавая, что делает, торопливо натянула перчатки, и опять закружила по комнате...

– Эй, миссис Аллен, – в какой-то момент окликнул ее молодой человек, и она, резко остановившись, указала на него пальцем.

– Не надо, – сказала она, – не надо звать меня так. И мисс Дюбуа звать не нужно... И обращаться на «вы». Я ведь Роберт Доусон, паренек из... – она задумалась, пытаясь вспомнить мало-мальски знакомый ей городок.

– Из Амерсхейма? – подсказал Уилл.

– Из Амерсхейма. Все верно! А потому зови меня Робертом, как и прежде. И думать забудь, кто я есть, хорошо?

– Я постараюсь. – Молодой человек попытался остановить ее бег, коснувшись плеча, но Соланж резко отпрянула. Ее реакция смутила его. – Эм... я ничего такого не думал, – вскинул он руки ладонями вверх. – Просто твои глаза...

– Что с ними? – Соланж, остановившись на миг, кинулась к зеркальцу на подоконнике. Схватила его и тревожно вгляделась в свое отражение, как делала каждое утро перед уходом в театр.

– Они светятся, – в ужасе констатировала она. – Но почему? Действие бересклета еще не должно было пройти.

– Так они такие всегда, если вы не принимаете бересклет? – с любопытством осведомился Уилл. – Это тот яд, который нам предлагал на мосту тот пройдоха?

– Да. Без него глаза светятся в темноте, днем же желтые, как у кошек.

– Знаешь, это даже красиво.

Соланж фыркнула:

– Глупости. – И опять глянула в зеркальце.

Желтизна сделалась глуше, свет угасал, и она поняла вдруг, что должно быть, чрезмерно разволновалась, вот те и вспыхнули. Брат говорил как-то, что сильное возбуждение, переизбыток эмоций никаким бересклетом не скрыть...

Вот ведь досада.

Нужно быть осторожнее!

Сдержанней.

– Они тухнут, как странно, – услышала она голос Шекспира, и отозвалась:

– Я просто разволновалась. Извини, не хотела тебя напугать!

Он улыбнулся.

– По-твоему, я напуган? Нисколько. Ты первый мой перевертыш, и это даже волнительно!

Соланж, сильнее закутавшись в одеяло, удивленная больше, чем хотела бы показать, спросила с сомнением:

– Неужели совсем не боишься? Вдруг я сейчас обращусь и...

– Вряд ли ты вообще обращалась. – С извиняющейся улыбкой молвил Шекспир. И добавил, заметив, как помрачнело лицо собеседницы: – Просто ты всего несколько дней без браслета, вот я и предположил...

Соланж отвернулась к окну, за которым чернильная мгла поглотила улицы Доугейта, а казалось, сожрала их всех с потрохами, и все они бултыхаются в ее брюхе.

– Все верно, – сказала она, – браслет надежно удерживал меня в этом теле, и я, если честно, даже не знаю, кем являюсь по сути... В другом образе, понимаешь? – Обернулась она. – Может быть, я медведица, как тот Сэкерсон в Пэрис-Гарден, или... волчица. Или... Я просто не знаю. И это, если подумать, как лишиться половины души: ты будто не знаешь о себе нечто важное, тщательно скрытое ото всех. И от себя самого в первую очередь!

– А ты хочешь знать…

– Хочу! И боюсь, если честно, узнать. Вдруг я себе не понравлюсь? Вдруг я...

– Роберт, твои глаза снова светятся, – упреждающе произнес молодой человек. – Не стоит так волноваться по пустякам: уверен, тебе понравится твоя скрытая часть.

– Если когда-то я вообще увижу ее...

Когда она думала о своей звериной натуре, все в ней противилось признавать, что она не совсем человек, а существо непонятного толка, стоящее где-то между людьми и животными. Усредненное нечто...

Да еще с этим даром-проклятием, от которого ей, и без того отщепенке, и вовсе стоять где-то с париями.

Незавидная перспектива...

Глава 13

Явившись в театр на следующий день, Шекспир с «Робертом» застали Джеймса Бёрбеджа в крайней ажитации. Он метался по сцене, размахивая руками, и стеная время от времени сжимал ими голову, будто, треснув, голова эта вот-вот расколется на две части, и он эти части скреплял, не давая такому случиться.

– Подумать только, такая великая честь: сама королева выбрала нас усладить ее очи и слух новой пьесой в день Святого Иоанна Крестителя, а у нас этой пьесы и нет. Ни одной новой пьесы, разрази меня Мельпомена! – сверкал он глазами похлеще библейского левиафана. – Марло шляется по кабакам, забросив писательство, Деккер в тюрьме, Бомонт, заполучив богатую вдовушку, все туда же – не пишет. Что же нам представлять королеве?! Что, скажите мне, олухи?

Вопрос, наверное, был риторическим, но Соланж, видя, что сам Уильям скромно молчит, заметила между прочим:

– Почему бы вам не поставить Шекспира? Мой друг пишет отличные пьесы. Заезжий театр в нашем маленьком городке однажды играл его пьесу, и людям понравилось.

Бёрбедж, остановившийся в своем беге и внимательно ее слушавший с раздраженным лицом, теперь возмутился:

– Главное из всего этого «маленький городок», там еще может понравиться пьеска сына перчаточника, но здесь, в Лондоне, люди пресыщены лучшими постановками в лучших театрах, и какой-то там...

– Сэр, испытайте меня! – подался вперед молодой драматург. Не выдержал наконец-то! – Прочитайте хоть одну мою пьесу и, если сочтете ее хоть отчасти подходящей, поставьте ее здесь на сцене. Посмотрите, понравится она зрителям или нет! И если дадите мне шанс, обещаю, клянусь всем самым ценным, что есть в моей жизни, я напишу для королевы особую пьесу... Такую, что разом прославит этот театр! И вашу труппу, сэр. Только дайте мне шанс...

Речь получилась проникновенной и искренней, даже Бёрбедж, Соланж видела это, проникся ей. Для вида выдержал паузу, а потом с легкой небрежностью кинул, взмахивая рукой:

– Что ж, давай поглядим на твои пописульки. Есть что с собой?

– Да, сэр, конечно. – Уильям кинулся к своей сумке, с которой обычно не расставался, и вытащил кипу помятых листов. – Это «Генрих VI», сэр, про короля, который...

Бёрбедж презрительно отмахнулся:

– Я знаю, кто такой Генрих VI, не утруждайся рассказом. – И он начал просматривать текст.

Хмыкал, кривился, издавал прочие странные звуки, по большей части неблаговидные, и Соланж, переживая за друга, шепнула ему:

– Уверена, ему твоя пьеса понравится.

– Никуда не годится! – равно в этот момент громыхнул своим басом актер. И тут же добавил: – Но попробовать можно, разве что изменить кое-что здесь вот и здесь... А еще здесь. – Тыкал он пальцем в исписанные листы. – А королева, чтобы ты знал, обожает комедии.

– Я напишу ей комедию, сэр, самую лучшую, обещаю, – заверил антрепренера Уилл.

– Что ж, напиши, а я посмотрю, так ли она хороша, как ты уверяешь, – милостиво разрешил тот. – Но учти: это праздник, Уилл, день середины лета и все такое. Пусть это будет что-то по-летнему легкое и забавное... Цветочки там, козочки и любовь, а не мертвые короли и кровавые жертвы.

– Я учту, сэр.

– Вот и славненько. – Бёрбедж хлопнул в ладони. – Тогда хватит здесь прохлаждаться, лентяи, все за работу. Немедленно! Играем сегодня «Испанскую трагедию», а завтра «Генриха VI». Эй, ты, – поманил он Соланж, – писать можешь?

– Могу, сэр.

– Вот, возьми рукопись и держи ее у себя. Будешь нашим «хранителем книг»... Временно, ясное дело. Пока Генри не отоспится...

– Он в запое, как с ним частенько бывает, – шепнул ей на ухо Ричард с легким смешком.

– В перерыве внесете нужные правки, и ты перепишешь исправленные сцены, – продолжал, между тем, наставлять Бёрбедж. – И смотри мне, бумагу без надобности не трать. А пока – всем на сцену! И живо.

Актеры повысыпали на сцену и, все еще возбужденные перспективой в недалеком будущем играть перед самой королевой, принялись вспоминать свои роли и текст, а Соланж с госпожой Люси направилась в гримерку. Они на пару занялись штопкой одежды, и в какой-то момент женщина произнесла:

– Это такая честь, стать труппой самой королевы. Мало того, что нам заплатят хорошие деньги, здесь самое главное авторитет. Его ни за какие деньги не купишь! Эх, надеюсь, твой друг, парень, знает, что делает и действительно смыслит в писательстве.

– Он смыслит, уверяю вас, смыслит, – горячо уверила Соланж женщину, хотя читала, надо признаться, лишь несколько строк из того самого «Генриха VI», но ей понравилось.

– Будем надеяться.

Перед началом представления, когда она снова металась по сцене, занятая декорациями и костюмами актеров, Шекспир поймал ее на минутку.

– Спасибо, что помогла мне, – произнес он. – Я тебе от души благодарен и, вот увидишь, не подведу.

– Себя не подведи. – Хлопнула она его по плечу. Переняла она от мужчин некоторые привычки и старалась тем самым соответствовать возложенной на себя роли. – Я в тебя верю, Уилл.

– Спасибо, Роб. Кстати, – удержал он ее, – Ричард предлагает отметить мой новый статус писателя-драматурга этим вечером. Ты ведь с нами пойдешь? – Соланж уже собиралась отговориться непредвиденными делами, но Шекспир вдруг добавил: – Говорит, поведет нас в «Погребок Эссекса», там якобы есть на что поглазеть. Выглядел он таинственней некуда, когда говорил мне об этом...

– «Погребок Эссекса»... – повторила Соланж, живо вспомнив слова незнакомца, погибшего на дороге. «Поезжай в Лондон и найди Эссекса...» Что, если речь шла о кабаке? Всего-то о кабаке, а не о конкретном человеке. – Да, я пойду, – сказала она, переменив решение. – Надеюсь, там будет действительно так интересно, как обещает балабол Ричард, – улыбнулась она.

Вскоре послышались крики и гам, в «яму» хлынула взволнованная толпа. Несколько женщин, хватаясь за сердце, громко вещало, как сорвавшийся с цепи Сэкерсон погнался за ними, когда они проходили мимо Бэнксайда, спеша на представление. Другие подхватывали, мол, да, Сэкерсон бежал и за ними, они до смерти перепугались, но его уже изловили. Девицы при этом странно хихикали, их глаза возбужденно горели... Лишь позже Соланж поняла из шепотков среди зрителей, что, полагая медведя оборотнем-перевертышем, женщины в самом деле желали, чтобы медведь их догнал и... Здесь они замолкали и обмахивались руками.

Ненормальные, решила Соланж, зная из первых рук, что оборотни-мужчины в любви те же, что и обычные люди. Чего от них ждали эти девицы: необузданной страсти, звериной выносливости? Впрочем, опыт ее ограничивался никогда прежде не обращавшимся Джеймсом, ее братцем, трусливым, как крыса, и, наверное, столь же холодным в любви, но эти томные взгляды и шепотки отчего-то ее раздражали.

– Ну что, ты готов идти? – осведомился Шекспир уже после «Испанской трагедии», уже облачившись в обычный наряд и поджидая ее в компании Ричарда, Филдса и еще двух актеров из компании молодого Бёрбеджа.

– Готов.

– Тогда вперед!

И Ричард повел их по Найтрайдер-стрит мимо церкви Апостола Фомы к Клоак-лейн. В этом районе, не самый благоприятном, в переулках, пропахших мочой, проводили бои без правил, причем без всяких ограничений. Деньги здесь крутились немалые, и многие ради дельного куша готовы были убить. На кой Ричард лез в эту клоаку, да еще вел сюда их, Соланж в самом деле не понимала, но он в конце концов толкнул неприметную дверь и ввел их в полутемное помещение в целом обычной таверны и занял один из столов. Еще по столешнице не успел постучать и поднять один палец, привлекая внимание, как им уже принесли пенные кружки, и Ричард с друзьями принялись шумно и оживленно болтать, смеяться и в целом вести себя так, словно все еще развлекали почтенную публику, находясь на подмостках. Должно быть, это было врожденное, лицедействовать, и окружающим это нравилось: посетители то и дело глазели на них, подсаживались за стол перекинуться парочкой слов, отпускали сальные шуточки.

Соланж же, глядя по сторонам, все пыталась понять, что в этом месте такого особенного, но ничего эдакого не замечала. И почему, если убитый направил ее в эту таверну, он все-таки это сделал? Что в «Погребке Эссекса» такого особенного?

Вечер, между тем, шел своим чередом, внутрь входили и выходили разношерстные посетители. Они пили, играли в карты и балагурили точно так же, как в прочих местах, и только когда появилась компания из шести человек в сопровождении молодой рыжеволосой девицы, Соланж перестала скучать. Заметила, как эта рыжая с Ричардом переглянулись, и молодой человек подхватился со стула.

– Я отойду на минутку, – кинул друзьям и скрылся за одной из ближайших дверей.

Новоприбывшие, между тем, выбрали стол у окна и заказали чего-то покрепче, но рыжей уже среди них не было, и Соланж догадалась, что они с Ричардом оба отсутствуют неспроста.

Так этот павлин притащил их сюда просто чтобы с девицей перепихнуться?!

– Говорят, скоро введут ограничение на передвижение для перевертышей, – расслышала она за соседним столом. – Без специальной бумаги нельзя будет выехать и на несколько миль... Королева нарочно делает все, чтобы нас притеснить. Венценосная тварь! – говоривший шибанул по столу кулачищем, да так, что подпрыгнули кружки, и Соланж вздрогнула.

Огляделась, пытаясь понять реакцию окружающих на оскорбление королевы, высказанное к тому же в столь резкой форме, но ни спутники говорившего, ни другие посетители этого места, казалось, даже внимания на это не обратили.

Филдс наклонился к ней:

– Что, шокирован, парень? Не бойся, «У Эссекса» вне юрисдикции королевы. Здесь собираются отщепенцы самых разных мастей, в том числе перевертыши. Эти как раз из таких...

Так вот в чем здесь дело…

– Я не боюсь, – сказала она. – Просто... не знал, что такие места существуют. А куда ушел Ричард?

Филдс кривовато ей улыбнулся.

– Хочешь пойти поискать? Вперед, парень, не отказывай себе в удовольствии. – И молодой человек подтолкнул его в бок.

Соланж сама не знала зачем, но поднялась с лавки и направилась к той самой двери, за которой не так давно скрылся Ричард.

Ричард Бёрбедж, к слову, историческая личность: младший сын Джеймса Бёрбеджа, «столяра, который стал актером и театральным импресарио, построившим знаменитый театр The Theatre. The Theatre был первым в Англии (England) театральным зданием, выстроенным исключительно для театральных постановок, и вторым театром, имевшим постоянную труппу – в эпоху расцвета Елизаветинской драмы спектакли ставились, как правило, на импровизированных сценах, а актерские труппы были бродячими и путешествовали из города в город. Его старший брат Катберт Бербедж (Cuthbert Burbage), в молодости бывший популярным драматическим актером, около 40 лет был успешным театральным агентом и сыграл одну из ключевых ролей в строительстве шекспировского театра Globe Theatre».

Мощный талант Ричарда Бербеджа и широта его репертуара проявляются в размерах ролей, которые он играл. Из сотен пьес и тысяч ролей, написанных в 1580-1610 годах, только около 20 ролей содержат более, чем 800 строк текста. Легендарный Эдвард Аллен (Edward Alleyn) был первым английским актером, справлявшимся с такими ролями, но большинство их, 13 из 20, сыграл Бербедж.