Текст книги "Поцелуй черной вдовы (СИ)"

Автор книги: Евгения Бергер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

Глава 3

На этот раз Соланж повезло больше: дверь оказалась закрыта не полностью. То ли отец по беспечности и торопясь поделиться новостью с сыном прикрыл ее не до конца, то ли бог ей подобных благоволил к девушке, только, прильнув ухом к двери, Соланж услыхала:

– У нас проблемы, Джеймс. Большие проблемы. Ты меня слышишь или упился до потери рассудка?

– Я слышу, – прозвучал сиплый голос. И ворчание, от которого ей захотелось глаза закатить: – Тут приходила Соланж и требовала дать денег. Она злая как черт. Чуть не убила меня!

Отец помолчал, будто взвешивая услышанное, и произнес:

– Это не самое страшное, сын: дело в том, что мы раскрыты. И вопрос стал ребром...

– Что значит «раскрыты»?

– То и значит, болван: кто-то знает все про Соланж. О том, что мы делаем ради денег!

Брат, наверное, выглядел ошеломленным, по крайней мере, именно так Соланж ощущала себя, и отозвался не сразу.

– Но как?

– Мне почем знать – мы были так осторожны. Это всего лишь четвертая смерть! Мы могли продолжать бесконечно.

Бесконечно?

Соланж сделалось дурно от этого слова. Вязкий вкус ненавистного бересклета наполнил рот, вызывая прилив тошноты... Но она, сконцентрировавшись на разговоре, а не на собственных ощущениях, снова продолжила слушать.

– А нельзя ли просто сбежать? – В голосе брата звучала надежда. – Собрать пожитки, деньги – и просто исчезнуть?

Соланж даже замерла, дожидаясь ответа. Знала, что братом, задавшим этот вопрос, двигали вовсе не братские чувства, а банальные корысть и эгоизм, но все равно была ему благодарна за этот вопрос.

– Нас найдут и тогда будет хуже, – ответил отец. – Человек, с которым я говорил, выглядел очень серьезно и сразу предупредил, что, как лица, внесенные в королевский реестр, в случае бегства, мы будем объявлены беглецами и вне закона, так что каждый охотник за головами сможет нас пристрелить. Что, хочешь пообщаться с охотниками, сынок? Я как-то не очень.

Повисла гнетущая тишина, в которую только сердце Соланж звучало так громко, что уши закладывало.

Что вообще это значит?

Их афера раскрыта и все-таки они до сих пор на свободе...

О чем тот, в капюшоне, и ее... ненастоящий отец договорились между собой?

– Тогда что он хотел, тот, о котором ты говоришь? – спросил Джеймс.

Сестра едва расслышала его голос, таким тихим он был. И вцепилась зубами в перчатку, усмиряя испуг, когда услышала:

– Он хочет Соланж.

– Что? Зачем ему эта увечная?

– Уж не затем, полагаю, чтобы в постели побаловаться. Он знает, что она ядовита, как белладонна, и именно потому... покупает ее! Вот, – в комнате звякнул мешочек с деньгами, – он дал нам залог.

– Сколько?

И это все, что брат мог спросить?! Деньги в момент затуманили его разум. Мерзкий червяк! Его не волнует, что родную сестру, пусть даже отчасти сводную, кто-то, настроенный очень серьезно, желает купить, как кобылу.

А главное, для чего?

Как отец и сказал, она – смертельно опасная белладонна. В этом и дар, и проклятие! Дар, потому что никто не сумеет ей навредить, ни один похотливый мерзавец с шаловливыми ручками, и проклятие – ведь она никогда не почувствует поцелуй любимого человека, не ощутит его нежных прикосновений... не убаюкает на руках собственное дитя

Соланж сглотнула подступившую горечь и выругалась в сердцах.

Никогда не думать об этом – ее первое правило.

Второе: никакой слабости. Никогда! Ни при каких обстоятельствах.

Она сильная. И в данный момент очень злая.

Отец, между тем, озвучил сумму в пятьдесят фунтов и убеждал брата в разумности данного шага, продажи ее, его дочери.

– Понимаю, это немного за девушку, как Соланж: с ее даром мы бы заработали много больше со временем, но мы перевертыши, Джеймс, мы изгои здесь в Англии, и при первом же подозрении в несоблюдении «Закона о компримации» нас просто-напросто растерзают. Королева боится нас! Сам знаешь.

– Но мы не нарушаем закона. На нас браслеты! – Брат, должно быть, подрыгал рукой, демонстрируя названую вещицу. – Дар Соланж вообще с перевертышами не связан. Перед законом мы совершенно чисты!

– Ты идиот? – вскинулся Сильвиан Дюбуа. – Мы убивали людей. Против этого тоже законы имеются! Обычные, человеческие, чтобы ты знал. На нас потому и надели браслеты, чтобы ни ты, ни подобные нам, не могли навредить как-либо людям. И вот мы, убившие четверых...

– Их убила Соланж, – вскинулся брат. – Если по существу, мы непричастны к тому, что она творит в супружеской спальне с мужьями.

Отец, кажется, усмехнулся. То ли брат его позабавил, то ли по-своему восхитил – в любом случае, на одну длительную минуту в комнате сделалось тихо, как ночью на кладбище.

А потом отец произнес:

– Пусть забирает ее, я все решил. Этот тип мог бы и вовсе не заплатить нам, сам понимаешь, но сотня фунтов – больше, чем ничего. Возьмем деньги и уедем на Острова! Там нас никто не достанет. Там, как я слышал, можно ходить без браслетов...

В отцовском голосе явно прорезались нотки надежды и предвкушения, брат же доволен услышанным не был. Еще бы: Джеймс – жуткий трус, снять браслет для него все равно, что взглянуть в зеркало и увидеть саму свою суть, вряд ли приятную.

Кто он там, во второй ипостаси?

Жалкий хорек или белка?

Соланж живо представила брата, сидящим на ветке с сосновой шишкой в маленьких лапках и тоскливо глядящим на землю. Брат даже на стул подняться не мог, так страшила его высота, а уж на дерево... Девушка улыбнулась.

Нет, перевертыши, как она, все, как один, были хищниками, опасными, злыми... Их потому и боялись. И ограничили этими чертовыми браслетами. Обращаться посреди города и вообще обращаться было строго-настрого запрещено «Законом о компримации».

Не доглядел, сломался браслет – заплати штраф.

Снял браслет – заплати головой.

Полутонов не было. Перевертыши были злом, которое добрые англичане терпели помимо собственной воли, а что делать, расовая терпимость – залог мира и процветания. Так наставляла народ королева Елизавета, одна из первых мечтавшая извести каждого перевертыша на своих землях...

Венценосная лицемерка.

Соланж с детства ее ненавидела и мечтала уехать на Острова. Там, в Северном море, на границе с Атлантическим океаном, рассыпаны, словно бисер, сотни маленьких островов Шетландского архипелага, заселены лишь немногие, как она слышала, и зима там довольно суровая, но зато перевертыши там живут без браслетов, а значит, и обращаться имеют право в любое время ночи и дня. И никто не погонится за тобой с криками: «Перевертыш! Зверь. Убить зверя!»

Соланж, в отличие от своего трусливого брата, хотела бы знать, кто она есть.

– Но там дикие земли, – возразил брат, и голос его надломился. – Только голые скалы и несколько крохотных поселений. Что нам там делать?

– Жить свободными. Этого мало?

Джеймсу, конечно, на Острова не хотелось, и свобода, коли пришлось бы платить за нее ценой многих лишений, была ему не нужна. Уж больно он прикипел к игорным домам, борделям и театральным подмосткам – оставить все это – слишком большая цена для него.

И Соланж это знала.

Отец тоже знал, но продолжал верить в мечту.

А ведь это, действительно, только мечта: он и сам не продержится там даже неделю. Взвоет с тоски!

– И все-таки я не уверен, отец...

Они продолжили препираться, решая уже не ее, а собственную судьбу, и Соланж, отойдя от двери, поднялась к себе в комнату.

Сердце ныло...

Стучало в висках.

Что делать? Как быть? Может, сбежать прямо сейчас, бросить братца с отцом разбираться с тем типом самостоятельно?

Вряд ли он покупал ее просто так. Может, сделает цирковой «обезьянкой» в каком-нибудь шапито и станет возить из города в город, веля убивать бродячих кошек или собак для потехи честного народа...

Или... или придумает что-то еще, не менее неприятное.

«Мамочка, мама, как же мне тебя не хватает!»

Соланж обхватила плечи руками и скукожилась на кровати, раскачиваясь из стороны в сторону как помешанная. Так хотелось, чтобы хоть кто-то ее пожалел, сказал, что жизнь эта дрянная наладится, что она не одна...

Но после того, как мамы не стало, ни один человек не прикасался к Соланж.

Нет, прикасались, конечно, но сразу же умирали в агонии, ей же хотелось простого человеческого тепла... Она и не знала, что так тоскует по материнским рукам – и стало стыдно, что она так разнюнилась.

«Прекрати, жалкая тряпка!»

Девушка подхватилась на ноги и выглянула в окно. День был солнечным, ясным, таким, что лишь о хорошем и думать.

Не о плохом, как сейчас.

Мама единственная прикасалась к ней без боязни, на нее странный дар дочери не распространялся. Соланж помнила, как в тринадцать, когда пробудилась эта странная сила, мать нашла ее плачущей на сеновале.

– Соль, милая, что случилось? – спросила она. – Я повсюду искала тебя.

И протянула ладонь, желая ее приласкать, но Соланж в ужасе отстранилась.

– Не надо, не трогай меня, – заикаясь, выдала через силу. – Я плохая. Я наврежу тебе!

У матери, помнится, потемнело лицо, в ясных глазах отразился испуг, но она взяла себя в руки.

– Ты ничего мне не сделаешь, дорогая, – пообещала она. – Я абсолютно в этом уверена!

Но Соланж затрясла головой.

– Я убила Пушистика, – возразила она. – А потом Рыжую Нэлл. Не специально, я просто к ним прикоснулась! И тебя убью. – Слезы с удвоенной силой полились из глаз.

Рыжая Нэлл и Пушистик были двумя дворовыми кошками, любимицами Соланж, и то, что она их убила, желая просто-напросто приласкать, разбило ей сердце.

– Не убьешь, милая. Вот увидишь! – Мать все-таки потянулась и погладила ее по щеке. – Вот видишь, все хорошо.

Пораженная, обливаясь слезами, она кинулась в объятия матери и рыдала целый час кряду, пока слезы наконец не иссякли.

Только после того мама ей рассказала, что она необычная девушка, в ней проснулся особенный дар.

И подарила самые первые в жизни перчатки.

Глава 4

Не в силах оставаться на месте, особенно в этом доме рядом с предавшими ее родными, как она полагала, людьми, Соланж как можно тише спустилась по лестнице и вышла на улицу. Стратфорд-на-Эйвоне был небольшим городком, примерно двести дворов, расположенных на семи основных улицах, но жизнь в нем била ключом не хуже, чем в Лондоне. И Соланж, подхватив край длинной юбки, дабы не вымазать оный в грязи, ступила на деревянные доски, положенные по краю широкой Шип-стрит, на которой, собственно, и стоял дом ее почившего мужа.

Называть дом своим у нее не поворачивался язык... Казалось странным ассоциировать себя с человеком, погибшим отчасти из-за тебя... отчасти из-за собственной похоти. Разве она виновата, что Винсент захотел взять ее замуж? Она авансов не делала – о браке сговорился отец у нее за спиной.

Как обычно.

– Мое почтение, миссис Аллен, – поздоровался с ней проходивший мимо мужчина, и Соланж кивнула в ответ.

В этом городе частной жизни как будто и вовсе не существовало: все знали всех. И обо всем. В отличие от нее, новенькой в городе. Даже на похороны Винсента явилось так много народа, что на маленьком кладбище возле церкви Святой Троицы, построенной из грубого местного камня из кемденских каменоломен, яблоку некуда было упасть. Каждый высказывал ей соболезнования и рассматривал, как какой-нибудь раритет, должно быть, гадая в душе, что такого она сделала в спальне, что у крепкого с виду мужчины сердце не выдержало. Женские взгляды из-под ресниц и мужские заинтересованные до сих пор ощущались на коже невидимыми ожогами...

– Миссис Аллен. – Приподнял шляпу еще один пешеход. – Прекрасный день, миссис Аллен, – поздоровалась какая-то женщина.

Соланж как раз прошла по Шип-стрит до Милл-Лейн и, лишь на секунду замешкавшись, свернула на Ротер-стрит. Эта улица показалась ей тише прочих, хотя запах стоял здесь дай Боже... Но именно он подсказал Соланж направление: где-то здесь располагались кожевенные мастерские, а значит, перчатки.

Перчатки стали для девушки своеобразным фетишем, предметом особенной силы. Благодаря им она отчасти взаимодействовала с другими людьми и, наверное, потому каждый раз, когда на душе делалось так паршиво, хоть вой, шла покупать очередные перчатки.

Вот и сейчас, заметив на доме циркуль перчаточника, она сразу же потянула за ручку и вошла внутрь. Колокольчик над дверью звякнул, сообщая о посетителе, и женский голос позвал:

– Джон, у нас посетитель! Джооон. Уильям! Кто-нибудь, я сейчас занята.

– Иду, мам.

Под аккомпанемент этого краткого диалога Соланж успела окинуть маленькую, полутемную комнатку внимательным взглядом. Она не была лавкой в прямом смысле этого слова, скорее передней обычного дома, приспособленной под прилавок с различными товарами: выделанными из кожи уздечками, кожаными ремнями и перчатками в том числе.

– Чем могу быть полезен, мэм? – Перед Соланж появился симпатичный молодой человек с курчавыми волосами. Ей показалось, она его уже видела, должно быть, на похоронах, и приветливо улыбнулась.

– Я хотела бы приобрести пару перчаток.

– Для езды верхом или?.. – говоривший взглянул на руки Соланж. Вполне нормально для человека, собиравшегося продать ей перчатки, но девушка подобралась.

– Для повседневного ношения, – сказала она. – Я редко когда их снимаю.

Она уловила искорку любопытства в глазах собеседника, но, к счастью, Уильям, так, кажется, его звали, не стал спрашивать на сей счет.

– Тогда вам определенно подойдут лайковые перчатки из кожи молодого ягненка. Они мягкие и идеально растянутся по руке... Можно мне? – Он протянул ладонь, желая, должно быть, оценить размер ее ручки, но Соланж, испугавшись чего-то (перчатки все-таки были надежной защитой), торопливо стянула одну и протянула ее молодому Уильяму.

– Вот, подберите по ней.

Он кивнул, завозившись за узким прилавком, и вскоре выложил перед ней несколько пар различных перчаток.

– Вот, все идеально по вашей маленькой ручке, мэм. – И пока Соланж выбирала, добавил: – Сочувствую вашей утрате. Мы с женой не решились подойти к вам на кладбище, вы выглядели измученной.

Соланж кивнула, лишь мельком одарив его взглядом и делая вид, что полностью сосредоточена на перчатках.

Он единственный оценил ее состояние верно: измученной, но не горюющей.

– Так вы узнали меня?

– Миссис Аллен, – улыбнулся молодой человек, – в этом городе все знают друг друга.

Он так это сказал, что у Соланж вырвалось против воли:

– И вам это в тягость? – Их глаза встретились.

Ее собеседник замялся.

– Отчего же? Я просто... констатировал факт.

Соланж видела: он лукавит. И этот Уильям, один из немногих, заинтересовал ее вдруг.

– Вы перчаточник, сэр? – осведомилась она. – Работаете с отцом?

– Я сын перчаточника. Служу клерком в юридической фирме, здесь же, в лавке, изредка помогаю.

– Как интересно, – Соланж отодвинула в сторону выбранную ей пару перчаток. – Вы не похожи ни на перчаточника, ни тем более на обычного клерка.

Молодой человек улыбнулся.

– На кого же тогда я похож?

Она примерилась взглядом, осознавая, что неуместно флиртует с женатым мужчиной, но не стала себя пресекать.

– На... поэта? – предположила она.

Вымазанные чернилами пальцы, могли в равной степени принадлежать, как обычному клерку, так и писателю, что уж. Впрочем, она скорее шутила и удивилась, заметив, как погрустнело лицо собеседника...

– Вам уже донесли? – спросил он. – Этого стоило ожидать. Но стыдиться мне нечего... – И отвел взгляд, заворачивая перчатки в бумагу. – С вас три пенса, мэм.

– Постойте! – Соланж удивилась так сильно, что едва не коснулась его рукой без перчатки. В последний момент отдернула руку и стиснула пальцы в кулак. – Я ничего не знаю о вас, чистая правда. И зашла в эту лавку случайно!

Молодой человек, казалось, расслабился.

– Даже странно, что вам еще не нашептали о «глупом мальчишке Шекспире, пописывающем стишки», – хмыкнул он.

– Так вы в самом деле поэт? – Не поверила в это Соланж. – Никогда ни с одним не встречалась.

Уильям смутился под ее восторженным взглядом и просто кивнул.

– Так, ничего серьезного, если подумать, но я мечтаю однажды отправиться в Лондон и попробовать свои силы в театре.

– Как занимательно! От всего сердца желаю, чтобы у вас получилось исполнить мечту, мистер Шекспир.

– Благодарю, мэм.

Соланж расплатилась и, подхватив сверток с покупкой, покинула лавку Шекспиров. Знакомство с молодым человеком неожиданным образом улучшило ей настроение, а новая пара перчаток еще больше поспособствовала тому.

Разогнав своим появлением стадо гусей у Хай-Кросс, Соланж, вывернув на Шип-стрит, снова вернулась к дверям не своего дома. И, конечно, сразу же угодила в отцовский силок...

– Где ты была? Мы с братом тебя обыскались, – последовал грубый вопрос.

Наверное, он боялся, что она сделала ноги...

– Гуляла по городу.

Настроение в одночасье испортилось, и Соланж захотелось дерзить в два раза больше обычного. Особенно в свете подслушанного, о чем, впрочем, она решила не говорить...

Зачем сдавать свои козыри?

Ну уж нет.

– Ты должна говорить, когда уходишь из дома. Особенно в твоем положении!

– В моем положении? – притворяясь глупышкой, переспросила она.

Отец, окинув ее вдовий наряд быстрым взглядом, кивнул:

– Соланж, ты – вдова, и тебе не пристало разгуливать в одиночестве где бы то ни было. Что подумают люди?

– Подумают, что убитая горем женщина нуждается в толике утешения. – Она невзначай продемонстрировала сверток с перчатками. – Но спасибо, дорогой папочка, что заботитесь обо мне! – С такими словами она сделала вид, что собирается обнять его – и мужчина отпрянул.

Еще и скривился, как будто увидев гадкого скорпиона.

И торопливо заговорил:

– Мы с братом хотели бы переговорить с тобой в библиотеке. Будь добра, пройди со мной на минутку!

Даже не подслушав Соланж недавнего разговора, поняла бы мгновенно по этой приторной вежливости: дело нечисто. И решила пойти в наступление...

– Неужели я получу свои деньги? – осведомилась она. – Джеймс, наверное, передал вам, отец, мою просьбу?

– Передал. И этот вопрос мы решим! Но сначала обсудим наше новое дело.

– Уже?! Я едва овдовела. Вы обещали, что мы какое-то время поживем в этом доме! – возмутилась вполне натурально Соланж.

Впрочем, возмущение ее было искренним, шло, так сказать, от самого сердца, здесь даже играть не потребовалось.

– Кхм, – отец, надо отдать ему должное, сделал вид, что смущен, – понимаешь, Соланж, наш мистер Аллен оказался не так обеспечен, как мы полагали. У него немало долгов, а значит, и обязательств, отвечать по которым нам совсем не с руки.

– И потому мы нашли тебе нового мужа! – с широкой улыбкой провозгласил брат, взмахнув руками.

Паяц.

– И кто этот несчастный? – осведомилась Соланж с убийственным взглядом.

Ей действительно очень хотелось бы знать, кто готов заплатить за нее немалую сумму, закрыв глаза на убийства.

Отец ответил:

– Один богатый торговец из Лондона.

Это явно была полуправда, если вообще правда хоть в какой-либо степени, но продолжать он не стал, и девушка констатировала:

– Лондон не близко. Три дня пути, если не ошибаюсь...

– Четыре, если пешком. Но ты поедешь на лошадиной упряжке, и уложишься в три. Наш сосед, Гринуэй, как раз собирается отвезти в Лондон товар на продажу: сыр, солонину и шерстяные чулки. Он возьмет и тебя, и Сайласа Гримма. – Соланж ужаснулась такой перспективе, уже готовая возмутиться, но отец взмахом руки пресек ее возмущение на корню. – Компания Сайласа не обсуждается, – сказал он, – сама знаешь, дорога на Лондон небезопасна, грабители поджидают за каждым углом. Тем более, мы с Гринуэем договорились: мой человек охраняет его и товар, а он за это везет тебя в Лондон.

– Но почему Лондон? – все-таки не сдержалась Соланж. – Есть города много приятнее. А похотливых мужчин везде предостаточно!

Сильвиан Дюбуа одарил ее неприязненным взглядом.

– Похотливых – возможно, – возразил он, – но богатых одновременно – не очень.

– А этот богат?

– Полагаю, что да.

– Вы и в этот раз полагали то же, отец.

– Не спорь со мной, девочка. Просто делай, как я говорю! А я говорю, что через два дня ты отправляешься в Лондон очаровывать нового мужа! Сайлас в курсе всех дел.

– А как же вы?

– Мы с Джеймсом останемся утрясти все дела здесь, на месте, и тоже отправимся следом, едва с этим покончим.

Как ловко придумано! Не к чему придраться. Соланж поняла, что ничего важного из отца вытянуть не сумеет, а потому, молча кивнув, вышла из комнаты.

У нее, размышляла она, поднимаясь по лестнице, только два дня на побег...

Два дня или целых сорок восемь часов бесконечных возможностей.

Глава 5

Сорок восемь часов возможностей промелькнули бездарно и совершенно впустую.

Этот проклятый Сайлас Гримм глаз с нее не спускал ни ночью, ни днем. Стал ее тенью, ни много ни мало...

Отец хорошо его натаскал.

Все равно что сторожевого пса. Соланж в принципе не понимала, чем отец привязал к себе этого человека, чем заслужил его безграничную преданность... Он уже второй год таскался за ними из города в город, выполняя разные поручения. Сам безгласный, что валун у дороги: слова не вытянешь. Только глянет, бывает, так злобно, что мурашки по коже, и спешит прочь по своим непонятным делам...

Пес.

Жалкий, безмозглый пес.

Будь Соланж просто женщиной, привлекательной, но не убийственно-неприкосновенной, она бы, конечно, соблазнила его: прикинулась страстно влюбленной, позволила этому олуху парочку поцелуев, а потом, задурив ему голову, убежала из дома, но все дело в том, что она не обычная женщина, а деньгами, как оказалось, Пса не задобрить. Стоило ей намекнуть на парочку золотых, которых у нее, впрочем, не было, но она бы достала их по необходимости, как этот болван, одарил ее таким мрачным взглядом, что сделалось не по себе...

И больше она эту тему не поднимала.

Всерьез задумывалась отравить его бересклетом, даже капнула в сидр несколько капель на пробу (благо, бутылочка с ядом всегда под рукой), но дуболом будто и вовсе этого не заметил. А растрачивать драгоценный настой полностью стало жаль... Дорого. Еще неизвестно, когда она купит новый, а щеголять в Лондоне желтой радужкой перевертышей ей хотелось меньше всего.

Жаль, до крысиного яда она не додумалась вовремя...

Или додумалась, но пожалела отцовского Пса. Все-таки есть в ней крупица добра, не совсем она черствый сухарь!

И это обидно...

Ну да ладно, авось в дороге случится какое-то чудо, и ей удастся сбежать. На такой случай она запаслась мушкетоном, хотя, видит Бог, людей она не боялась (это им стоило бы бояться), но привычка оказалась сильнее. К тому же на поясе она неизменно носила кинжал...

Им захотелось воспользоваться уже в первый же час, что они покинули Стратфорд-на-Эйвоне: дочь Гринуэя, в чьей повозке они тряслись по дороге, оказалась не в меру болтливой и недалекой девицей. И если болтливость Соланж готова была ей простить, пусть руки чесались, пригрозив ей кинжалом, велеть замолчать, то недалекость ее, увы, оказалась патологической. А иначе чем еще объяснить пылкие взгляды, которыми эта болтушка одаривала мерно покачивающегося в седле безучастного ко всему «мистера Гримма»?

– Мистер Гримм очень красивый, вы не находите, миссис Аллен? – Трепетали ее густые ресницы. – И такой мужественный.

– Мужественный? Хм... – Соланж проследила взгляд девушки, устремленный на всадника. – Никогда об этом не думала.

Если честно, красивый гнедой жеребец казался ей много лучше мрачного цербера, ехавшего на нем: какой изгиб шеи, какая стать, а ноги тонкие, быстрые. Нет, Сайласу Гримму, какой бы крепкой ни была его грудь и широкими плечи, ни за что не сравниться с этим животным.

Интересно, а сам он полностью человек или все-таки... перевертыш?

Этот вопрос Соланж давно занимал, но, как бы сильно она ни старалась, браслета на руке Гримма рассмотреть не смогла. Значило ли тогда, что он человек, прислуживающий изгоям?

И вот это казалось по-настоящему странным.

А Жюли между тем продолжала:

– Все правильно: вы только-только потеряли любимого мужа и на других мужчин вряд ли заглядываетесь. И все-таки, – расцвела смущенной улыбкой она, – даже вы не можете не признать, что мистер Гримм приятный мужчина!

Интересно, с какой стороны?

Соланж снова окинула всадника скептическим взглядом.

Глаза у него голубые, наверное, даже красивые, просто холодные и неприветливые, будто хозяин их постоянно не в духе. А еще наблюдают за ней по указке своего господина, ее папочки...

И стоит об этом подумать, как Сайлас Гримм превращается из привлекательного мужчины просто в Пса...

– Кхм, не замечала. Наверное, он не в моем вкусе, Жюли!

Как, впрочем, и все остальные мужчины: еще не хватало влюбиться. Мать говорила, любить без возможности прикоснуться к любимому человеку – ужасная пытка. И глаза ее делались странными в эти моменты... Кого она вспоминала тогда? Отца Соланж, наделившего дочь этим даром-проклятием? Или кого-то еще... Жаль, она не открылась ей, не рассказала о нем.

Ведь если Соланж все-таки родилась, значит, надежда была...

«Ах, мама, мама, почему даже на смертном одре ты смолчала о главном? Знала ведь, как для меня это важно».

Несмотря на апрель, погода по-прежнему не баловала теплом: после обеда зарядил мелкий, колючий дождь, но Соланж, кутаясь в плащ, все-таки не спешила забиться под тент вместе с притихшей на время Жюли. Боялась, что та опять зарядит, как тот дождь, восторгаться их спутником и ее тюремщиком по совместительству, а этого ей хотелось меньше всего.

– Заболеете, – вдруг послышался рядом с ней мужской голос. – Идите под тент.

Она глянула вверх сквозь пелену сеющего дождя и рассмотрела голубые глаза.

– Вы теперь моя нянька? – Вскинула бровь. – Вот уж не знала.

Мужчина привычно на ее тон не среагировал, только сказал:

– Сами знаете, расхвораетесь – не понравитесь новому мужу.

– Ты о том человеке, что купил меня за сто фунтов? – осведомилась она, и обрадовалась, заметив искру удивления в глазах собеседника. – Да-да, об этой сделке мне все известно, можешь не отпираться. И везешь ты меня, как товар, чтобы сбыть с рук на руки. Что, скажешь, я ошибаюсь?

Сайлас Гримм потер щеку, и Соланж впервые заметила, какие красивые у него пальцы.

А виной всему болтушка Жюли: «И все-таки, даже вы не можете не признать, что мистер Гримм приятный мужчина!»

Она бы точно без этого наблюдения прожила.

– Меня это все не касается, – отозвался между тем Пес, – я просто выполняю приказ своего господина. А мне приказали доставить вас в Лондон по верному адресу?

– Какому именно?

– Это не важно.

Соланж прищурилась, зло наблюдая из-под приспущенных век за мужчиной.

– Ты хуже, чем сутенер, – прошипела одними губами. – Продаешь меня, как товар, не задумываясь о прочем.

И удивилась, услышав:

– Если на то пошло, мисс Дюбуа, сутенер – ваш отец, а не я. Это он продал вас за презренный металл, а я – лишь сопутствующее обстоятельствам зло, с которым, хотите вы того или нет, приходится считаться.

Сказав это, Гримм тронул поводья лошади и отъехал вперед, где перекинулся парочкой слов с Гринуэем.

Между тем это была самая длинная речь, которую Соланж когда-либо слышала от этого человека, к тому же весьма неоднозначная. Он что же, осуждает отца, или ей показалось? И дерзит, что вовсе невероятно?

Она вздрогнула, ощутив, как ее тронули за плечо, дернулась инстинктивно, защищая не себя, а стороннего человека.

– Я напугала вас, извините, – повинилась Жюли. – Просто хотела позвать вас спрятаться от дождя. Вы продрогли, должно быть!

Ее забота была такой искренней, а улыбка располагающей, что Соланж сделалось не по себе. Неужели эта дуреха не знает, кого на самом деле жалеет? Разозленная на недавнего собеседника, отыграться Соланж решила на ней.

Демонстративно тряхнула рукой с серебряным обручем и весьма грубо спросила:

– Вы разве не знаете, кто я есть?

– Эээ... миссис Аллен, я знаю, – растерялась Жюли.

– Да нет же, кто я по сути, – она опять показала браслет, – я – перевертыш. Оборотень. Верфольф. Так почему вас волнует, продрогла ли я? Вам не должно быть до этого дела. Люди не любят нас и боятся... Не притворяйтесь, что вы не такая.

Девушка, не оскорбленная, а скорее, печальная, молча глядела ей прямо в глаза.

– Мне жаль, если вы полагаете, что я притворяюсь, – сказала она наконец. – У меня в мыслях не было относиться к вам как-то иначе, нежели к прочим знакомым.

– Вы наивны, Жюли, и не знаете, что говорите. – Соланж головой покачала.

– Возможно, но у нас в Стратфорде перевертышей почти нет, а мне всегда было так любопытно... – Она смущенно замялась и выпалила: – Вы разве не мерзнете под дождем?

Ее непосредственность развеяла мрачное настроение девушки, и она улыбнулась.

– Еще как мерзнем. Я уж точно! – С такими словами она полезла под тент, присев рядом со спутницей.

– А вы когда-нибудь обращались? – не отставала Жюли.

– Никогда. Сами знаете, это карается смертью!

– А знаете, кто вы? Я слышала, перевертыши могут быть кем угодно: хоть волком, хоть страшным медведем.

Соланж покачала головой.

– Этого я не знаю. Без обращения не узнать своей сути, а я заперта в этом теле специальным браслетом!

Жюли сделалась грустной

– Наверное, это ужасно, никогда не узнать до конца, кто ты есть, – сказала она. – Мне жаль, что закон запрещает вам обращаться. Будь я на месте королевы Елизаветы, изменила бы это!

Соланж улыбнулась.

– Но вы не королева Елизавета, а значит, и говорить не о чем. Хотя я хотела бы, чтобы вы были ей, дорогая Жюли! – неожиданно развеселилась она.

Как раз в этот момент прозвучал громкий свист, повозка дернулась остановившись. И девушки повалились одна на другую. Отталкивая перепуганную Жюли, Соланж нащупала в своей сумке мушкет и выглянула наружу...

Со стороны леса к ним направлялось несколько всадников, явно разбойников, они улюлюкали и кричали, приказывая не двигаться с места.

– Спрячьтесь немедленно! – велел ей, заметив Соланж Сайлас Гримм.

Как же, послушалась!

С мечом в руке он выглядел крайне внушительно, и все-таки это был тот момент, на который девушка так надеялась, и упускать этот шанс не собиралась.

– Я простой человек, направляющийся по делам в Лондон. Пожалуйста, не убивайте меня! – кричал с кОзел отец Жюли.

– Раскошелишься и останешься жив... если мы пожелаем, – отозвался в ответ насмешливый голос. И хохот нескольких человек подхватил эту шутку.

– Боже мой! – пискнула девушка, вцепившись в руку Соланж. – Что нам делать?

– Главное, не паниковать.

Соланж высвободила ладонь и снова выглянула наружу.