Текст книги "Поцелуй черной вдовы (СИ)"

Автор книги: Евгения Бергер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

Соланж растерялась, но только на миг.

– Чтобы скрыть ожоги на коже, – солгала она.

Травести хмыкнул.

– Как необычно. Люблю необычных людей! – И, взмахнув своей юбкой, взметнул в воздух облачко пудры.

Глава 9

– Ну и чего вы хотите? – уперев руки в бока, вопросил Джеймс Бёрбидж, тот самый дородный мужчина, что велел рассчитать Мэри Уокер, портную. – Играть?

Представление уже отыграли, толпа зрителей разошлась – актеры остались одни в опустевшем театре, и владелец, Джеймс Бёрбедж, обратил на них взгляд.

– Эм... я в целом не против любой, предложенной вами работы, – сказала Соланж, которая в целом не помышляла о сцене, а Шекспиру сболтнула об актерских задатках в порыве несвойственной откровенности и насмешки над самою собой.

Недолго думая, Бёрбидж схватил ее за подбородок, чем поверг в шок, и поводил голову из стороны в сторону, как бы оценивая товар. Этот странный мужчина понятия не имел, чего только что избежал, сделав это в перчатках, которые прилагались к сценическому костюму.

– Что ж, личико миленькое, – констатировал он. – Можно попробовать тебя в женских ролях. Ты играл уже?

– Не на сцене, сэр.

– Лет тебе сколько?

– Двадцать.

– Многовато, однако, но ты хлипенький, тонкокостный, больше пятнадцати и не дашь. Эй, Ричард, – обратился он к сыну, юноше одного с нею возраста, – подберите мальчику роль. Две-три фразы будет достаточно для первого раза! Посмотрим, что из него выйдет. – И снова к Соланж: – Но ты не думай, что станешь слоняться здесь просто так и получать свои деньги...

– Он вообще-то неплохо с иголкой справляется, – вставил все еще в женском образе Натан Филдс. – Я бы взял его в костюмеры.

– Мальчика – в костюмеры? – грубо вскинулся Бёрбедж, но Филдс обиженно засопел, и старик миролюбиво добавил: – Посмотрим. Пусть поначалу и тебе помогает, и прочим работникам сцены. А начнет с отхожего места, оно снова смердит нестерпимо! Сил моих нет обонять этот запах.

Поднявшийся ветерок, действительно, донес до них запах отхожего места, почти такой же ядреный, как в кожевенной мастерской, где для смягчения кож используют чаны с мочой и человеческими фекалиями.

– Ну а ты, – Бёрбедж поглядел на Шекспира, – ты тоже актер?

– Отчасти, сэр... да.

– Отчасти? И что это значит, облобызай меня Мельпомена?

Мужчина так громыхнул своим баритоном, что Уильям враз стушевался, и Соланж, уже знавшая, как ему нелегко говорить о писательстве, отозвалась за друга:

– Он пишет, сэр. И довольно неплохо!

– Пишет? Что именно?

– Пьесы, сэр, – подал голос Шекспир. – И я был бы счастлив, пожелай вы их посмотреть.

Бёрбедж, актер даже вне сцены, возвел очи горе и вскинул руки, потрясая ими над головой.

– Святой Дионис, сейчас каждый второй мнит себя драматургом, и преталантливым. Кто твой отец? – выстрелил он, казалось бы, не относящимся к делу вопросом.

– Перчаточник, сэр.

Бёрбедж схватился за голову.

– И прибыл ты из...

– … Стратфорда-на-Эйвоне, сэр.

– То есть из кучи навоза, в которой какой-то червяк возомнил себя драматургом?

– Сэр... – Шекспир так решительно побледнел, что Соланж испугалась за его самочувствие.

– Сэр, пожалуйста, дайте шанс моему другу проявить себя, – взмолилась она. – Вот увидите, он еще удивит вас!

– Вот уж вряд ли, – промычал Бёрбедж, но как будто смягчился. Будучи по природе чересчур экспрессивным, он легко отходил, и в целом человеком был добрым. – Ну да ладно, посмотрим, что из себя представляет сын перчаточника. Тебе дадут роль...

– А мои пьесы, сэр?

Бёрбидж, уже развернувшийся, чтобы уйти, вдруг положил руку Уильяму на плечо и серьезно сказал:

– Без обид, парень, но, если ты не Кристофер Марло, нам не о чем говорить. Мне нужно что-то по-настоящему дельное, понимаешь, а не писульки сына перчаточника... – И снова взревел, отыскав глазами Соланж: – Немедленно сделай что-нибудь с этим запахом, иначе и на глаза мне более не показывайся! Усёк?

Соланж закивала, не до конца понимая, зачем подписалась на нечто подобное – наверное, из природного тяготения к саморазрушению – но уже через десять минут она жгла можжевельник за партером театра, где зрители – будь им неладно! – устроили отхожее место. Вонь сшибала здесь с ног, но хотя бы на время запах горящего можжевельника заглушал его...

Когда она снова вернулась в театр, Шекспир в числе нескольких актеров из труппы сидел на сцене, свесив вниз ноги. Они разговаривали, смеялись и казались давно подружившимися... Ну да, пока она занималась грязной работой, кто-то налаживал дружеское общение. Все как обычно!

– А, Роберт, иди к нам. Ты закончил? – Шекспир помахал ей рукой.

– Почти. Где я мог бы умыться? – спросила она, глядя на Ричарда Бёрбеджа.

Тот улыбнулся. Знал, что в этом его главная сила: жизнерадостный и открытый, он излучал неприкрытое обаяние.

– Там за ширмой таз и вода, – он указал направление. – Только поторопись: мы собираемся подыскать вам жилье. Уилл говорит, вы только приехали и совершенно не знаете города...

– И у нас лошадь... – вставил Уилл. – Ее бы тоже пристроить.

– Пристроим, друг. – Ричард хлопнул его по плечу. – Конюшен здесь предостаточно. – И другим голосом: – Вот если бы вы вместо лошади достали нам перевертыша... было бы дело. – Сказав это, Ричард схватил Уилла руку и задрал ему рукав куртки. – Жаль, ты не кто-то из них, – хохотнул он. – Отец бы умер от счастья!

Соланж так и стояла, не в силах уйти: тема ее увлекла.

– А зачем вам здесь перевертыш? – поинтересовался Шекспир. – Я в целом их мало встречал.

– Деревенщина! – Ричард по-дружески растрепал ему волосы. – Оборотень в театре – самое то. Представь себе страшного зверя, точно отыгрывающего отведенную ему роль? Да зрители бы платили просто за то, чтобы поглазеть на него. Страх и ужас! Они это любят.

Шекспир выглядел ошеломленным, как и Соланж, надо признаться.

– Но как же, – возразил молодой человек, – перевертышам ведь нельзя обращаться... «Закон о компримации» и все такое.

Ричард подхватился на ноги, оправляя одежду.

– Наивная ты душа, Уильям Шекспир, кто в Лондоне соблюдает законы? – Вопрос был риторическим, но он сам на него и ответил: – Да никто. Ни одна живая душа! А уж перевертыши нынче в моде, на сцене уж точно.

– И на них не доносят? – спросила Соланж.

Ричард к ней обернулся.

– Бывает, что и доносят, – ответил, пожимая плечами, – но это, как говорится, сопутствующий риск. Перевертышам хорошо платят, и они не прочь поживиться!

– А как же браслеты? Они не боятся снимать их?

– Вопрос не ко мне. – Развел Ричард руками. – Я всего лишь простой человек без особых способностей, разве что малость смазлив и талантлив на сцене, но... обращаться в клыкастого волка, увы, не умею. А жаль... – Он ощерился, изображая животное.

Соланж в первый раз видела человека, желавшего быть перевертышем. В шутки ли или всерьез, но он не боялся говорить нечто подобное вслух, и это ее поразило... Почти так же, как рассказ об оборотнях на сцене.

Лондон – воистину странное место.

Это крутилось в ее голове, пока она умывалась и выходила с актерами из театра, направляясь по Бер-Гарденс к реке, в сторону Лондонского моста. Коня она вела в поводу, так как к ее огромному удивлению тот обнаружился у дверей, едва они вышли, а мальчишка, присматривающий за ним, играл в орлянку в грязи у театра. Возвращая ей скакуна, он так широко и восторженно улыбался, глядя на Бёрбеджа и остальных, что не оставалось сомнения: перед ней маленький театрал, боготворящий актеров.

В благодарность за честность Соланж дала ему еще один пенни. Целое состояние для такого оборванца, как он, и, кажется, заслужила тем самым его вечное преклонение!

– А здесь, как вы, наверное, догадались, зверинец, – сказал Ричард, указав за забор по правую руку. – И в нем, – понизил он голос, – проводится лучшая травля медведей в городе. Слышите? Это рычит один из медведей. Говорят, здесь появился новый косматый зверюга, дикий и необузданный. Давайте как-нибудь вечерком заглянем и насладимся веселеньким зрелищем!

Соланж неоднократно слыхала о подобных забавах, но сама ни разу не видела, и не была уверена, что хочет увидеть. Уж больно грозно рыкал медведь где-то за частоколом зверинца, грозно и жалостливо одновременно. Животных, не в пример прочему, ей было жальче людей, не заслуживающих, по ее мнению, ни жалости, ни снисхождения. Они сами казались ей хуже животных – и да, она в полной мере осознавала, что в ней скорее всего говорит ее скрытая часть, так самая, тщательно закупоренная долгие годы браслетом и тоже животная.

Но не безмолвная, как оказалось...

– А тебе животных не жаль? – обратилась она к молодому актеру. – По-моему, травля медведей – ужасная дикость.

– Это ты лишь потому так говоришь, что ни одной травли ни разу не видел, – хмыкнул Ричард. – Прав я?

– Допустим.

– Так я и знал. Вот увидишь разок – сам станешь бегать в Бэнксайд раньше нас всех! Да сама королева обожает такие забавы, а он моралистом заделался, – хохотнул говоривший. – Парламент вон сделал попытку запретить травлю медведя по воскресеньям, так королева это решение отменила. А кто мы такие, чтобы оспаривать мнение королевы?

Сказано это было с улыбкой, в свойственной Ричарду Бёрбеджу беззаботной манере, и Соланж, будь она преданной подданной королевы, могло бы на миг показаться, что Ричард прав. Вот только Елизавету она не любила, а значит, авторитетом Добрая Бесс для нее не была... Да и добрая ли она, когда допускает гонения перевертышей и травлю медведей?

Впрочем, этот вопрос, как и множество им подобных, Соланж оставила при себе, сосредоточившись после зверинца на продаже своего берберийца, которого, как бы ни было жаль, пришлось уступить за пять фунтов, да и то это Ричард сумел сторговать лишних два фунта сверх начальной цены, а после – на маленьком пансионе, в который Ричард опять же привел их.

Хозяйка потребовала заплатить наперед, что они с Шекспиром и сделали, причем у него, как ей показалось, это были последние деньги. Будь Соланж в самом деле молодым человеком, предложила бы ему снять одну комнату на двоих, но, увы, парнем она не была. А хотелось, оставшись одной, смыть с себя пыль дорожного тракта и просто расслабиться.

Но Ричард сказал:

– А теперь в «Колокол и корону», друзья. Пропустил пару пинт пива и позаигрываем с девицами! Вечер без доброй компании – все равно что потерянный. А жизнь чересчур коротка, чтобы терять наши лучшие годы!

И Соланж, хочешь не хочешь, пришлось тащиться с Шекспиром и Ричардом-неугомонным-Бёрбеджем в таверну на Лондонском мосту.

Глава 10

В «Колоколе и короне» Соланж явно перебрала с элем, иначе чем объяснить странный сон, приснившийся ей этой ночью...

А снился ей лес.

Темный, пасмурный лес, будто простуженный, в патине инеистой изморози, встретивший то ли ее, то ли и не ее вовсе чуть слышным покряхтыванием старых осин, перешептыванием затаившихся меж корней мелких животных и гудением ветра в кронах над головой – казалось, лес этот открыл ей невидимые объятия и принял ее.

Заговорил с ней своим особенным языком, явив тайны, прежде сокрытые: тонкие нити, светящиеся в траве, позвали Соланж за собой, указывая дорогу так ясно, как стрелка, прочерченная углем, и она точно знала – нить, повисшая в воздухе, путь палевки в траве. Та пробежала промеж двух стволов, по мшистой подушке древнего леса не более получаса назад, и догнать ее так же легко, как пройти по следам грязных ботинок, натоптавших в гостиной.

Надо только бежать.

Бежать так быстро, как только сумеешь, так низко, чтобы, припадая к земле, ощущать тонкий мускусный запах животного.

Его страх.

И желание жить...

Соланж и бежала. Мягко и невесомо ступая на промерзшую землю... Наслаждаясь погоней и ощущением пьянящего счастья, разливавшегося по телу. Свободой... Такой приторно сладкой, что рот наполнялся слюной.

А вот и полевка...

Сидит, не ведая, что она настигла ее, подобралась совсем близко, вот-вот ухватит зубами...

Соланж подкралась к ней еще ближе, кинулась: миг – и хрупкое тельце забилось меж острых зубов, желая освободиться.

Напрасно...

Она не выпустит своей жертвы, не сейчас, когда теплая кровь сладкой патокой заливает язык и дурманит рассудок. Челюсть сжимается крепче, трещат тонкие косточки – и Соланж просыпается.

Что это было? Она провела по лицу, сгоняя дурман странного сна, такого явного, словно и не сна вовсе – воспоминания. И провела языком по зубам, будто все еще ощущавшим мышиное тельце, зажатое между ними, и сладость пролитой крови...

Кошмар.

Она села в постели и осмотрелась: та же комната в маленьком пансионе, убогая и простая, те же стол и стул у крохотного окна, те же шкаф и кровать, но она как будто другая. Что это было? К чему этот сон? Может быть, разговоры о травле медведя навеяли на нее этот призрачный морок, может быть... что-то еще поспособствовало ему.

Алкоголь, например.

Ей не стоило пить с Шекспиром и Ричардом, по крайней мере, не столько. Впредь нужно быть осторожнее и не пытаться сойти за своего парня, на спор наливаясь пенистым элем.

Глупо все это. О чем она только думала?!

– Роберт? – В дверь постучали, и Соланж узнала голос Шекспира. – Ты проснулся, приятель? Нам нужно в театр. Не хотелось бы опоздать в первый же день!

– Дай мне минутку, – отозвалась она, вскакивая с постели и принимаясь метаться по комнате, надевая одежду. Темно-синие штаны, рубашка, куртка и зеленая шапка – все нашлось сваленным в одну кучу. Видела бы мама, в чем ходит по городу ее дочь... А уж при виде кое-как обрезанных ножницами волос и вовсе расплакалась бы. Мама любила ее темные волосы, говорила, на ощупь они – соболиный мех, мягкий и нежный, так и хочется прикоснуться.

Вот только никто, кроме нее, не касался Соланж долгие годы.

И волос тоже не гладил...

Так какой тогда смысл держаться за них, если только не соблазнять старых пройдох, падких на девичью красоту? Но к этому она возвращаться не собиралась.

– Я готов. – Она выскочила из комнаты, где в коридоре, прислонившись к стене, со страдальческим выражением на лице дожидался Уилл.

– Боже мой, не кричи, умоляю! – попросил он, скривившись от боли. – Голова просто раскалывается. Как тебе удается выглядеть таким бодрым?

Соланж пожала плечами.

– Природный талант.

И даже не покривила душой: перевертыши, как она знала, никогда не страдали похмельем. Наверное, бересклет в их крови выжигал алкоголь... По крайней мере, так она думала.

– Тебе повезло.

Знал бы он, в самом деле, цену подобных везений, не стал бы завидовать...

– Поспешим, репетиция вот-вот начнется.

Они вышли на улицу под абсурдным названием Сент-Лоренс-Путни-Хилл, на которой и находился их покосившийся криво оштукатуренный домишко с унылым синим дельфином над дверью, и направились по Шелл-стрит, маневрируя между куч мусора. Доугейт – район не из лучших, но именно потому и жилье здесь дешевое.

В самый раз для двух таких нищих, как она и Шекспир.

Правда, она на пять шиллингов все же богаче. И все благодаря Сайласу Гримму, завещавшему ей, так сказать, своего жеребца! Мысли о Гримме, как всегда и бывало, испортили ей настроение, но в театре, едва переступив порог «Глобуса», они окунулись в стремительный водоворот его жизни, и для грусти и мрачного настроения не осталось ни времени, ни сил.

– Эй, парень, иди сюда, слышишь? – окликнул Соланж женский голос, когда она, прячась за занавесом, наблюдала за репетицией.

Ей самой досталась крохотная роль в целых три слова, но ее это устраивало: ей вообще не стоило бы появляться на сцене перед множеством глаз, но она полагала, что отцу с Джеймсом никогда не придет в голову искать ее на подмостках. Она как-никак всегда была одиночкой, а актеры, как она видела это теперь, все равно что семья, сплоченная, не всегда друг ко другу лояльная, но семья. И причислять себя к ним было неловко, но неожиданно даже приятно...

– Да, мэм, вы меня звали? – Она не сразу догадалась, что кличут ее, еще не привыкла быть парнем, и женщина, верно, решила, что она притворялась глухой, лишь бы увильнуть от работы.

– Да уж звала, – недовольно отозвалась она. – Но кто-то не спешил отозваться.

– Я засмотрелся, мэм, никогда прежде не был в театре, – призналась Соланж, и женщина разом оттаяла.

– Да что там смотреть, – она махнула рукой, – кривляние, да и только. Идем помоги мне! – Поманила она ее за собой. – Бёрбеджу не понравится, коли станешь слоняться без дела. Слышала, ты хорошо управляешься с иглой и булавками, правда ли?

– Правда, мэм.

– Зови меня госпожой Люси. Я здесь главная по костюмам и гриму. Сможешь пришить кружева по подолу?

– Да, мэм.

– Отлично. Филдс снова подрал их каблуками, глупый мальчишка! Полагает, раз он звезда, театр обязан из раза в раз разоряться на кружева и прочие глупости для него. Вот смотри, – госпожа Люси ввела девушку в гримерку актера и указала на ряд платьев на вешалках, – это всё гардероб нашего мальчика... Следи, чтобы платья были в порядке. И будь осторожна: они стоят целое состояние, – наставительно сказала она. – Настоящие бархат, шелк и атлас. Костюмы – основное богатство любого театра.

После этого Соланж целый час нашивала кружева по подолу, в тусклом свете маленького окна делать это было непросто, и у нее заболели глаза. Потом госпожа Люси принесла ей дублет и велела проверить, хорошо ли держатся пуговицы. Сотня маленьких, обшитых черным фетром пуговок, на жестком белом жаккарде смотрелась невероятно красиво, но пришивать их оказалось настоящим мучением... Она исколола пальцы до крови. А всего-то три пришлось перешить, чтобы не отодрались в следующий раз.

В конце концов, госпожа Люси сжалилась над старательным пареньком и позвала его в свою крохотную каморку, где заваленный кистями, губками и тюбиками белил стол представлялся настоящей алхимической лабораторией. Чуть отодвинув их в сторону, она поставила перед ней кружку чая и кусок рыбного пирога...

– Ешь вот, совсем ведь тростиночка. Того и гляди переломишься! – сказала она и принялась перемешивать что-то в маленькой плошке.

Соланж, на ходу позавтракавшая парочкой яблок, с благодарностью принялась за еду и, откусив огромный кусок, с полным ртом поинтересовалась:

– Что вы делаете, мэм?

Госпожа Люси зыркнула на нее быстрым взглядом и ответила, не отвлекаясь от дела:

– Перемешиваю квасцы и яичный белок. Это паста для кожи лица, – пояснила она на ее недоумевающее молчание. – Что-то вроде венецианских белил, но дешевле в разы.

Соланж знала, конечно, что старая королева замазывала морщины таким толстым слоем белил, что лицо ее больше походило на маску или лик призрака, чем на лицо живого человека. Но зачем этой моде подражают актеры, не понимала...

– А зачем актеры белят лицо? – спросила она. – Они забавные с этими лицами.

– Много ли ты понимаешь, глупый мальчишка? – беззлобно поддела ее собеседница. – Набеленные лица лучше видно в тусклом освещении сцены.

– Тогда стоит зажечь больше свечей.

– И спалить весь театр?! – Соланж охнула, получив назидательный подзатыльник. – Ишь прыткий какой. К тому же свечи тоже недешевы! Хочешь по миру нас пустить?

Потирая затылок, Соланж собрала с тарелки все крошки от пирога.

– Я просто не знал, – повинилась она. – Извините, госпожа Люси.

– То-то же, впредь будешь умнее. А теперь марш на сцену! Пора декорации ставить. Лишняя пара рук не помешает!

Поблагодарив за обед, Соланж побежала на сцену, где работники устанавливали разрисованные щиты и затягивали потолок черным сукном. Позже ей объяснили, что так делают, когда играют трагедию, во время комедии потолок затягивали голубым.

Вскоре со всех сторон только и слышалось: «Роб, подсоби!» или грубее «Тащи сюда свою тощую задницу, Роб, хватит пялиться по сторонам».

Соланж вовсе и не глазела: носилась белкой то к одному, то к другому и к трем часам, когда подняли флаг и в театр хлынули зрители, просто падала с ног от усталости. С Шекспиром и парочкой слов не смогла перекинуться за день, видела разве что, что он счастлив – театр, действительно, много для него значил, – и впервые на своей памяти радовалась счастью другого.

Когда же началось представление, один из работников – кажется, Жирный Гарри – потащил ее к зрителям в яму, сказал, что глазеть она должна не на сцену, а высматривать среди доброго люда карманников, коих здесь «тьма тьмущая», того и гляди стащат последнее, коли чересчур зазеваешься. Одного Гарри, в самом деле, поймал и привязал к столбу около авансцены до конца пьесы... После его препроводили в судейскую палату.

Соланж же мечтала лишь об одном: вернуться домой, пусть даже в неуютную комнатку под чердаком, и, вытянув ноги, наконец отдохнуть, но Ричард-неугомонный-Бёрбедж снова сказал:

– А теперь, други мои, пришло время травли медведя. Готовы немного развлечься?

Нет! Только не это.

– Да, конечно, – ответил Шекспир и посмотрел на нее. – Скажи, Роб, это было бы замечательно!

И Соланж, мысленно застонав, кивнула, придержав свое мнение при себе.