Текст книги "Поцелуй черной вдовы (СИ)"

Автор книги: Евгения Бергер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

Глава 6

Если Том Гринуэй продолжал причитать, вымаливая у разбойников свою жизнь, то Сайлас Гримм уже бился с одним из них на мечах. Для разбойника его крепкий противник двигался очень даже неплохо и явно знал толк в том, что делал...

Соланж посчитала: остановивших повозку было не больше пяти человек. Не ожидавшие от простого наемника серьезных навыков боя, они поначалу с интересом следили за битвой приятеля с Гриммом, но стоило тому вскрикнуть, зажимая рану рукой, как остальные разбойники скопом кинулись к Сайласу.

Вот и все, сейчас с ним будет покончено!

Решив так, Соланж подхватила длинную юбку, задрав ее много выше дозволенного приличиями (но до них ли было сейчас?), и, оглянувшись к Жюли с приложенным к носу указательным пальцем, велела оной молчать. А сама спрыгнула на дорогу...

Заряженный мушкетон приятно оттягивал руку, сердце горело от быстрого перестука. Поначалу маленькими шажками Соланж отошла от повозки, двигаясь так, чтобы она прикрывала ее от разбойников, а потом просто бросилась прочь...

Может быть, разгоряченные битвой, они не сразу заметят ее, а там лес – и свобода.

– Эй, девка, стоять! – полетело ей в спину. – Стоять, я сказал.

Она, конечно, голоса не послушалась и припустила быстрее, проклиная в сердцах тяжелую юбку и стиснувший тело корсет. Без них она бы бежала быстрее – ее никто не сумел бы догнать...

А так... ее со всей силы схватили за руку и дернули на себя. Развернувшись волчком, будто игрушка юла, она со всей силы впечаталась в твердую грудь. Даже в глазах потемнело на миг...

– Что, маленькая строптивица, решила сбежать? Это ты зря. – Ее обдало неприятным дыханием изо рта.

Надо было все-таки кинуть мушкет и стянуть с рук перчатки, но оружия было жаль, и она прогадала.

Или все-таки нет?

Сфокусировав зрение, девушка рассмотрела ухмыляющееся лицо в паре дюймах от своего и сработала моментально: чуть отклонившись, припечатала негодяя головою в лицо. От удара из глаз брызнули звезды, причем самые что ни на есть настоящие, показалось, что врезалась она в стену. И вряд ли в других обстоятельствах этот удар навредил бы противнику, но Соланж понимала, что ее смертельно опасная кожа доделает остальное.

Так и вышло: глухо вскрикнув, мужчина осел с удивленным выражением на лице, и пальцы, удерживающие ее, тут же разжались. Не теряя ни единой секунды, Соланж опять побежала... Все туда же, в сторону леса, и уже достигла подлеска, когда вместо звона мечей услышала окрик Пса:

– Мисс Дюбуа, остановитесь, прошу. Они вам больше не угрожают!

«А ты, Пес, ты тоже не угрожаешь?»

Конечно, она не подумала остановиться: что эти разбойники, что он сам – все одинаково ограничивали свободу, о которой она так мечтала. Все, хватит, пришло время взять свою жизнь в свои руки!

– Мисс Дюбуа... Соланж... – Голос сделался ближе. – Прекратите бежать, я все равно вас поймаю.

Затравленно оглянувшись, она поняла, что Гримм действительно нагоняет, вот-вот схватит за руку, как и тот...

А ведь у нее мушкетон!

Ну конечно.

Припав спиной к ближайшему дереву, она нацелила на преследователя дуло оружия.

– Не приближайтесь, Гримм, – предупредила прерывающимся от быстрого бега голосом. – Иначе выстрелю в вас!

Мужчина замер в нескольких ярдах, бесстрастно на нее глядя. А ведь правый рукав его куртки был залит кровью, и подбородок рассекал глубокий порез...

Неужели он справился сразу со всеми?

Вот ведь... скотина...

– Мы оба знаем, вы так не поступите, – сказал Гримм. – Вы не убийца, Соланж.

Губы ее изогнулись в усмешке.

– Скажите это моим четверым мертвым мужьям, и они с вами поспорят, – огрызнулась она.

А Сайлас не унимался:

– Они сами свое заслужили, вы ведь пытались их предупредить, но убить хладнокровно, намеренно – дело другое. Вам духу не хватит! Мисс Дюбуа, отпустите оружие.

Удивленная тем, что сказал этот гад – он, что ли, под дверями спален подслушивал? С него станется, если подумать, – она на секунду ослабила бдительность и запоздало заметила, как мужчина шагнул в ее сторону.

– Не подходи, Пес! – истеричнее, чем хотела бы, предупредила Соланж, зафиксировав на противнике чуть подрагивающий мушкет. – Ты не знаешь меня. Понятия не имеешь, на что способна отчаявшаяся женщина! А твоя смерть, если подумать, – небольшая цена за свободу. Я готова ее заплатить!

Что-то стало другим в лице Сайласа Гримма, Соланж уловила ту перемену мгновенно, и взмокшие от усилий ладони закололо сотней иголок.

– Не надо, Соланж, – произнес тихий голос, почти нежный. Ей, наверное, померещилось! – Ты сама понятия не имеешь, что происходит. Просто доверься мне! Хорошо?

Еще шаг в ее сторону...

– Лучше не подходи.

Снова шаг...

И Соланж выстрелила.

То ли палец соскользнул с пускового крючка, то ли ужас застил ей глаза, то ли и то, и другое – все разом. Но едким дымом заволокло пространство между ней и противником – закашлявшись и разгоняя руками плотную дымку, она припала к земле, приготовившись к нападению. Все же не верила, что попала в мерзавца...

Этого разве что пулей из серебра и уложишь!

И замерла, различив на земле неподвижное тело.

Боже мой!

Гримм не двигался, грудь его не поднималась и не опадала, глаза были закрыты.

Неужели убила?

Убила Пса?!

От этой мысли у нее скрутило желудок, и Соланж, через силу сдержав подступившие рвотные спазмы, приблизилась к... телу.

– Пес? – позвала она. – Пес, ты слышишь меня? – И ткнула его носком туфли в бок...

Он не шевелился. Только крови на куртке как будто сделалось больше...

Она, в самом деле, убила его!

Соланж откинула мушкетон и в панике огляделась...

Что делать? Как быть?

Наверное, лучше всего возвратиться к дороге и бежать в Лондон, там легче всего затеряться. Ее не найдут. Никогда!

Уже собираясь уйти, она все-таки возвратилась и потянула рукав Гриммовой куртки: браслета нет. Все-таки человек!

Она убила еще одного человека, и, если об этом станет известно, казни ей не избежать.

Подгоняемая этими мыслями, Соланж вышла к опушке и, убедившись, что у повозки нет посторонних, приблизилась к ней: даже Жюли с Гринуэем куда-то пропали. Соланж надеялась, что затаились в лесу целые и невредимые, а вот разбойникам повезло меньше. Окровавленные тела распластались вокруг как палые листья...

Соланж невольно всмотрелась в их лица: довольно ухоженные, и одежда добротная. Зачем же они напали на них?

И вдруг ее дернули за подол.

– Т-ты Дюбуа? – прохрипел один из несчастных, лежащих у ее ног. На губах его пузырилась кровавая пена, но глаза глядели осмысленно. Мужчина стиснул край ее платья и потянул, принуждая присесть... – Т-ты Дюбуа? – повторил очень настойчиво. – Отвечай.

– Что, если и так? – Соланж склонившись над ним. – Откуда ты знаешь меня?

Что-то забулькало в груди ее собеседника, и он закашлялся.

– Я хорошо тебя знаю, – прохрипел он чуть слышно. – Даже лучше, чем ты сама себя знаешь...

– Что это значит? – Соланж схватила его за отворот верхней одежды и встряхнула. – Говори, что это значит?

Губы мужчины растянулись в улыбке, издевательской, злой.

– Где Кайл? – отозвался он тоже вопросом.

– Кто это? Я не знаю такого. Лучше скажи, откуда знаешь меня... И почему вы напали на нашу повозку. Из-за меня?

Она глядела в глаза собеседника и заметила, как они стекленеют, теряя осмысленность.

– Поезжай в Лондон и найди Эссекса... – из последних сил прошептал незнакомец. И вцепился второй рукой ей в запястье... Стиснул так сильно, словно не умирал, а хотел сломать ее руку.

Соланж дернулась, но ее смертельно опасная кожа ускорила неизбежное, и холодные пальцы разжались. Она вскочила, растирая запястье и вдруг с ужасом поняла, что «браслет королевы», как называли сдерживающий серебряный обруч, сломан на две половины.

О нет, она не только добила еще одного человека, но и браслета лишилась! А чтобы его починить, нужно идти в магистрат по месту рождения, выплатить штраф и объяснить, что случилось. Она же не может ни первого, ни второго, ни третьего...

Что за проклятое невезение?!

«Поезжай в Лондон и найди Эссекса», – припомнились ей слова мертвеца.

Что за Эссекс?

Тот ли это, кто заплатил за нее?

И если так, кто тогда эти люди, напавшие на повозку?

Соланж стиснула голову, не понимая, как быть. Что делать... Мысли кружили в ней хороводом, как заполошные. Очнулась она от хриплого ржания лошади, и ее прошибло на пот: если кто-то увидит ее рядом с телами, да еще без браслета...

Она быстро, затравленно оглянулась, и, заметив привязанного к повозке коня, выдохнула от облегчения. Это был конь Сайласа Гримма! Конь человека, которого она застрелила...

Стиснув зубы, Соланж отвязала от облучка вожжи животного и легко вскочила в седло. Если бы только не эта ужасная юбка, то и вовсе было б прекрасно!

Тронув пятками бока жеребца, она пустила его в быстрый галоп, и уже через час стремительной скачки ощутила, что тело расслабилось и дышать стало легче.

Чем большее расстояние отделяло ее от места трагедии на дороге, тем лучше ей становилось! Осталось только сменить женское платье на что-то менее броское – и отцу ее не найти. Особенно без подручного Пса...

А потом можно подумать об остальном.

Но сначала все-таки платье. И Соланж, снова пришпорив коня, въехала в Бичестон...

Глава 7

Глава 7.

Первым делом Соланж отыскала в городе платную конюшню и, сговорившись с хозяином о цене, оставила в ней своего скакуна, а после отправилась в лавку старьевщика, замеченную по пути. Старый пройдоха-еврей сразу понял, чего требует дама, и, не задавая лишних вопросов, подобрал эксцентричной клиентке подходящие вещи: штаны, рубашку и прочную куртку как раз по размеру. Расплатившись деньгами, отложенными в дорогу (тех было немного, но достаточно для скромных трат), Соланж наугад выбрала городскую таверну, наименее броскую, как ей показалось, и сняла себе комнату на ночь.

После долгой скачки верхом все тело болело и ныло от непривычной нагрузки и требовало покоя, тем более, что до Лондона оставалось чуть меньше дневного пути верхом, то есть она имела полное право позволить себе ночевку в постели, а не где-нибудь на дороге.

Да и стоило переодеться...

Искать в первую очередь стали бы женщину – не мужчину.

Соланж скинула платье и облачилась в приобретенные вещи. Те сели прекрасно, будто сшитые под нее, преобразив девушку до неузнаваемости... Если подумать, глядя в осколок мутного зеркала, она видела не себя, а, как ни странно, Сайласа Гримма, будто образ убитого ей человека каким-то мистическим образом отпечатался в ней.

Тряхнув головой, она отогнала странные мысли – мужская одежда проста и однообразна, вот и навевает ассоциации. Непонятно лишь, почему именно Пса...

Нечистая совесть шалит?

Скорее всего.

Решив испытать свой новый образ, Соланж вышла из комнаты и спустилась в общую залу, где за ужином и вином коротали свой вечер заезжие постояльцы. За дальним столом веселилась большая компания: там декламировали стихи и дружно смеялись, когда какой-то простак свалился на пол, не устояв на столе. Стол, между прочим, он использовал в качестве сцены...

Кажется, это были актеры, которых указом все той же королевы Елизаветы, обязали искать себе покровителей и сбиваться в актерские труппы. Бродяги ей на дорогах сделались ни к чему! В общем, такие же отщепенцы, как и она, веселились актеры на славу.

И Соланж, присев в стороне и поглощая свой скромный ужин, нет-нет да поглядывала на них. Не обремененные ни имуществом, ни семейными связями, эти талантливые шуты казались все же счастливыми. Да и были таковыми, наверное...

В отличие от нее.

Сама она снова и снова припоминала события на дороге: то, как воспользовалась мушкетом, а после беседовала с умирающим незнакомцем.

«Найди Эссекса...»

Единственный Эссекс, приходивший на ум, был фигурой известной в окружении королевы, ее любимцем и фаворитом, Робертом Деверё, вторым графом Эссекским. Но вряд ли тот человек говорил ей о нем...

Слишком невероятно, чтобы быть правдой.

В итоге Соланж опять переключилась на горлопанящих за выпивкой и похлебкой актеров и наблюдала за ними, подмечая повадки мужчин: то, как они говорили, как вели себя, как поглощали еду. Один их них показался ей даже знакомым… Но, ясное дело, приятелей из актеров у нее не было, хотя в Бирмингеме, когда она собиралась там замуж в свой первый раз, актеры частенько давали свои представления под окнами ее спальни, и она с любопытством глазела на них.

В конце концов девушка заплатила за устриц и эль и поднялась к себе в комнату, где уснула, едва коснувшись подушки. А проснулась перед рассветом, да так внезапно, будто кто-то толкнул ее в бок... Полежала, соображая, где она, почему, и, выбравшись из постели, принялась одеваться.

Лучше всего покинуть Бичестон до рассвета, рассуждала она. Так меньше заинтересованных взглядов, особенно в плане лошади. Конь у Гримма оказался уж больно хорош для простого наемника; хозяин конюшни все уши ей прожужжал: продай, да продай. Давал целых три фунта, наглец! Да этот красавец стоил все восемь. Соланж очень надеялась, что в Лондоне торгаши почестнее, хотя это вряд ли, ясное дело: Лондон – рассадник мошенников и пройдох.

И она затеряется среди них.

В конце концов она тоже не девочка-одуванчик...

– Ох, простите! – Погруженная в эти мысли, Соланж, выйдя из комнаты, налетела на человека. И удивилась: – Шекспир?

Молодой человек, а был это именно он, отозвался не менее удивленным:

– Мы с вами знакомы?

Восклицание вырвалось против воли, и девушка мысленно застенала, надавав себе оплеух за оплошность.

– Э... не лично, конечно, но вы прошлым вечером столовались в зале с актерами, кто-то из них называл ваше имя...

– В самом деле? – Шекспир вскинул бровь, припоминая, должно быть, вчерашнее, и Соланж похвалила себя за сообразительность. – Вы наблюдательны. Куда направляетесь?

– Завтракать.

– А потом?

Вопросы бы насторожили Соланж, не знай она этого парня по Стратфорду.

– А потом – в Лондон.

Молодой человек расплылся в улыбке.

– Как и я, представляете?!

– Тоже едете в Лондон? Наверное, по делам.

– Можно и так сказать, – замялся ее собеседник. – Хочу исполнить мечту.

Вот те на, сын перчаточника решился, оставив семью и родные пенаты, податься в актеры?

– Так вы актер? – изобразила она удивление. – Хотите найти покровителя и играть?

– Отчасти... да. А вы сами зачем едете в Лондон?

Вопрос был вполне ожидаемый, но Соланж все равно растерялась: она подумывала сказать, что у нее в Лондоне кто-то из дальней родни и она едет к ним на постой, чтобы, когда отыщет работу, зажить своим домом. Но теперь передумала вдруг...

– Я тоже, представьте себе, хочу податься в театр, – самозабвенно солгала она.

Да и солгала ли? Ведь она столько раз разыгрывала сначала невесту, а после убитую горем вдову, что вполне бы сошла за актрису. Вопрос только в том, что женщинам запрещалось подвязаться на сцене, пуританам казалось это безнравственным, ей же в ее новом образе быть актером не возбранялось.

– Не может быть! – удивился Шекспир, явно обрадованный этим открытием. – Так вы тоже актер?

– Начинающий, но с большими амбициями.

И тогда молодой человек предложил:

– А поедемте вместе. Как вас зовут?

– Э... Роберт Доусон.

– А меня Уильям Шекспир. – Ей протянули узкую руку с вымаранными чернилами пальцами. – Рад знакомству, приятель!

– Взаимно, мой друг.

Соланж подала ему руку в перчатке, и они познакомились во второй уже раз. Правда, в первый она была девушкой и звалась по-другому, а значит, формально знакомство все-таки не второе...

Так, слово за слово, они вместе позавтракали, а потом, простившись с хозяйкой, отправились вниз по улице к платной конюшне. Шекспир путешествовал на своих двоих, и, узнав, что у Роберта есть скакун, весьма удивился, однако, поведав какую-то байку насчет покупки четвероногого, Соланж предложила им ехать вместе. Мол, так веселее, а животное крепкое...

– Смотри, какие бока, так и лоснятся, – улыбнулась она, поглаживая вороного красавца.

И Шекспир согласился.

– Услуга за услугу, – добавил при этом, – ты предоставляешь коня, а я – возможность протекции. У меня в лондонском «Глобусе» друг, он обещал попросить за меня, коли я соберусь все-таки в Лондон. Я собрался и очень надеюсь на его помощь...

– «Глобус» – это театр? – уточнила Соланж.

– Самый что ни на есть настоящий, – улыбнулся Шекспир. – Построен на месте сгоревшего Бёрбеджского «Театра». Сам я не видел, но говорят, там чудесно! Колонны из дерева, так искусно раскрашенные под мрамор, что обманут самого искушенного наблюдателя, взметнувшиеся вверх галереи, партер и, конечно же, сцена, где и творится настоящее волшебство.

Ее собеседник казался таким вдохновленным, когда говорил, что Соланж на него засмотрелась. Будто уже наблюдала интересную пьесу, лишь для нее и поставленную...

– Звучит замечательно. Жду не дождусь, чтобы увидеть это волшебное место!

– Тебе понравится, вот увидишь, – заверил Шекспир. – С твоей внешностью ты легко сможешь играть и Геро Кристофера Марло, и Нешовскую Дидону.

Соланж стало не по себе: не слишком ли она женственная для парня? Вот и Шекспир намекает на это.

Она прокашлялась, как бы смутившись:

– Не слишком ли я староват для амплуа травести? – осведомилась она. – Слышал женщин играют мальчишки до восемнадцати лет.

Шекспир, как бы оценивая, окинул ее внимательным взглядом, задержался чуть дольше необходимого, как ей показалось, на руках в черных перчатках, а потом расплылся в улыбке.

– Ты определенно сделаешь честь женским образам в твоем исполнении, – откликнулся он. – Осталось только добраться до Лондона и застолбить свое место под солнцем.

Забрав жеребца из конюшни, они вдвоем взгромоздились в седло и двинулись по дороге на Лондон неспешным аллюром. Решено было не торопиться, чтобы не загонять Черного демона, как наспех окрестила красавца Соланж, уж больно хорош был образчик, и таким образом до столицы они добрались за восемь часов. Как раз когда старый Лондон зазывал публику на театральные представления, они въехали в город…

Шум, гам и непривычные запахи обступили их со всех сторон разом. Выбрав дорогу на Сити, они прошли, спешившись, по Оксфорд-роуд мимо лавок и домов со съемными квартирами, скотных дворов и гостиниц, к страшной Ньюгейт. Здесь, казалось, взорвался вулкан человеческого безумия: в толкотне, давке вились уличные торговцы, умолявшие купить у них разный товар, купцы в дверях своих лавок лениво ковырялись в зубах, а их подмастерья зазывали прохожих, домовладельцы зубоскалили у порога своих же домов, а босоногая ребятня наравне со взрослыми катила бочки, тащила тюки и на ходу перекусывала. Запах навоза и пирогов с жареной птицей сливался в один особенный аромат... А нависавшие над прохожими кособокие, кое-как скроенные дома тенями ложились на кучи грязного мусора и зияющие провалы, то тут, то там возникавшие на пути. Лондон выглядел лабиринтом, старым и разлагающимся, как труп, и только сотни бродячих певцов оживляли его своим пением, стоя на углах улиц или взобравшись на бочки.

Соланж, оглушенная сутолокой вокруг, глазела по сторонам, будто в трансе. Энергия Лондона парализовала ее! Его напор увлек за собой, заставляя забыть обо всем.

Это было невероятно прекрасно...

… И отвратительно одновременно!

Друзья мои, автор позволил себе маленькие уловки, которые, будучи позволительны Александру Дюма (а я себя им ни в коем случае не считаю), простительны, полагаю, и мне. Например, когда молодой Уильям Шекспир прибыл в Лондон, такого театра, как «Глобус» еще не существовало: он появился несколько позже, когда Шекспир уже был известен и стал одним из его совладельцев. Первое время по прибытии в Лондон он играл и писал для театра «Театр», которым владел Джеймс Бёрбедж, но так как театр «Театр» звучит несколько странно, то я ввела сразу «Глобус», в чем честно и признаюсь.

А кому интересна биография талантливого молодого Уилла, который сыграет в нашей истории немаловажную роль, советую от души книгу Питера Акройда «Шекспир. Биография». Из нее мною были почерпнуты интереснейшие для нашего повествования вещи!

Итак, приятного чтения!

Глава 8

Они шли очень долго, по ощущениям несколько часов кряду, а суета и сутолока вокруг не смолкали ни на минуту. Лишь приблизившись к Лондонскому мосту, широкой улице с воротами на каждом конце, Соланж, по-прежнему зачарованная, наконец будто очнулась. И очнулась лишь потому, что, шагая по склизкому, запруженному телегами и народом булыжнику, заметила мертвые головы, насаженные на пики. Их здесь было не меньше десятка: волчьи, медвежьи и рысьи – они глядели на реку и проходящих людей невидящими глазами, а вороны рвали остатки истлевающей плоти.

Соланж прошибло ознобом.

Она и хотела бы, но не могла отвести от ужасного зрелища глаз.

Почему ЭТО здесь?

Что оно значит?

Подспудно ответ она знала, но надеялась, что ошибается.

– Перевертыши, – между прочим кинул Шекспир, заметив, куда она смотрит. – Говорят, провинившимся перед смертью снимают браслеты и дают обратиться, испытать один-единственный раз, каково это, быть собой, понимаешь? Слышал, для них это пытка... – Говоривший с тоской поглядел на мертвые головы. – А потом их казнят. Прямо так, как бы давая понять, что перевертыши – нелюди. Заставляют поверить, что они просто звери, не способные ни к чему человеческому...

– Ты как будто сочувствуешь им? – сухим горлом сглотнула Соланж.

Шекспир не сразу, но произнес:

– Я хорошо понимаю, каково это, сдерживать свою суть. – Его пальцы в пятнах чернил пробежались по вьющимся волосам. – Каждый день притворяться кем-то другим... кем-то менее значимым. Кем-то... – он попытался подобрать верное слово, но не сумел. Вопрос был болезненным для него, и Уильям разволновался. Продолжил, глядя девушке прямо в глаза: – Люди боятся того, что не могут понять. А никто до сих пор толком не знает, откуда пришли перевертыши... Их человеческий разум, облеченный в звериную мощь, ужасает их. Заставляет бояться. И если пугающее убить, страх притупляется, понимаешь? Вот почему эти головы здесь, они дают лондонцам ложное ощущение власти, способность справиться с непонятным, пугающим. Дарят мнимое ощущение безопасности.

– Да ты поэт, – прошептала Соланж без тени усмешки.

Еще никто никогда так долго не говорил с ней о перевертышах, да еще такими словами.

Уильям снова провел по волосам, явно смущенный сказанным ей, к счастью, спасла его от неловкости загруженная телега, напиравшая на Соланж. Вот-вот подмяла бы девушку под себя…

– Эй, осторожней! – крикнул Шекспир, оттягивая спутницу в сторону, но возница даже не оглянулся.

Еще бы, Лондонский мост – не то место, где глазеют по сторонам, этот мост похож на туннель с нависающими над рекой и мостовой двумя сотнями лавок до семи этажей в высоту. И если у вас имеются лишние деньги, пересечь его лучше на маленькой лодке по Темзе, чем опасаться быть раздавленным заживо или ограбленным в этой жуткой клоаке.

– Молодой человек, не желаете прикупить... капельку бересклета? – зашелестело в ухо Соланж приторным голоском.

Стремительно оглянувшись, она разглядела высокого незнакомца в грязном плаще, тот улыбался, глядя ей прямо в глаза, и, чуть приоткрыв одну его полу, демонстрировал с десяток флаконов с настойками бересклета.

У Соланж сердце толкнулось о ребра: откуда он знает, что она перевертыш?

На ней нет браслета, а значит, формально она – человек.

Или она, экономя, слишком мало приняла капель с утра, и глаза ее пожелтели?

Боже мой! Она почти зажмурила веки, выдавая себя с головой, но опомнилась, когда её спутник сказал:

– Убирайся, пройдоха: нам твой товар ни к чему. Разве не видишь, мы – люди?

– Так ли? – Неестественно широко растянулся огромный, будто гуттаперчевый рот, а глаза указали на головы.

И Соланж сразу же догадалась, что торговец подпольным товаром просто-напросто выискивает в толпе тех прохожих, что дольше прочих глазеют на мертвые головы, выдавая тем самым, как он полагает, свою принадлежность к несчастным изгоям.

Что ж, впредь она будет умнее! Но сам факт, что купить бересклет можно подпольно, не обращаясь к королевским аптекарям, порадовал несказанно. У нее остался последний флакон, да и тот на исходе, а щеголять желтой радужкой ей теперь небезопасно: если стража заметит цвет глаз – решит проверить браслет.

А его больше нет...

Разве что также подпольно восстановить его на руке? Но с этим придется разобраться чуть позже, сейчас главное отыскать «Глобус» и найти место ночлега.

А еще продать жеребца...

Денег в её распоряжении было мало и платить шиллинг в неделю за постой и кормежку она оказалась бы не в состоянии. Хотя черного берберийца было по-настоящему жаль: хорош, чертяка, не в пример своему бывшему хозяину.

– Так, – веско отозвался на вопрос торговца Шекспир. – Иди-ка ты, куда шел, пока я властям не донес, чем ты, мерзавец, здесь занимаешься!

Торговец, ясное дело, не испугался угрозы, лишь улыбка его сделалась шире, и, откланявшись, он нырнул молча в толпу, растворившись в ней в один миг.

– Не бойся, – сказал вдруг Шекспир и, взяв ее за руку, потащил через толпу.

Не бойся?

Соланж глянула на него, желая понять, к чему он это сказал, но молодой человек смотрел только вперед и маневрировал между прохожими, не обращая на нее никакого внимания.

В конце концов, они с трудом выбрались из толпы и оказались на южном берегу Темзы. И, спросив направление у уличного мальчишки, поспешили в сторону «Глобуса». Театр стоял недалеко от реки, так что долго идти не пришлось. Помпезное здание, в ширину вдвое выше, чем в высоту, оно еще издали бросалось в глаза: деревянные оштукатуренные стены, соломенная крыша, которая, как позже им стало известно, тянулась частично над сценой и ярусами – центр театра находился под открытым небом. Над единственной узкой дверью – табличка с надписью «Глобус» и изображением Атланта и земного шара.

– Выглядит очень даже солидно, – констатировала Соланж, остановившись у двери и разглядывая театр. – И претенциозно.

– И внутри все прекраснее, чем снаружи! – воодушевленный, уверил Шекспир. – Пойдем. – Он потянул узкую дверь.

Соланж опешила:

– С лошадью?

Молодой человек хлопнул себя ладонью по лбу.

– Извини, так торопился сюда, что не подумал о Демоне. Эй, пострел, – кликнул он босоного пацана, пробегавшего мимо, – присмотри за животным. Плачу пенс!

– С радостью, сэр. – Мальчишка подхватил переданные ему удила и легко взгромоздился в седло. – Я пока выгуляю его.

Соланж, глядя, как берберийца уводят в неизвестном ей направлении, мысленно попрощалась с ним – вряд она снова увидит его. Но возражать не решилась, вернее, не захотела: пусть это деньги, но с прошлым надо расстаться.

А конь – это прошлое.

– Поспешим же.

Шекспир толкнул дверь, и они оказались в узком сумрачном коридоре, откуда до них долетели звуки иного мира: актерские реплики, вскрики и охи зрителей, вибрация в воздухе, будто сама Мельпомена скользила по кирпичному полу в своей длинной широкой тунике.

Флаг над театром был поднят, а значит, шло представление...

– Пьеса уже началась, – шепнула Соланж. – Пустят ли нас?

– Я скажу, что друг Питтса – и пустят. Не бойся, Роб! – повторил он опять и, они оказались в открытом дворе перед сценой, полном народа.

Театр внутри оказался восьмиугольным с тремя ярусами для зрителей, с выкрашенными деревянными стенами, вымощенным кирпичом потом и небом над головой. Сиденья зрителей поднимались вверх, как лавки судей, и ярусами окружали широкую сцену.

Молодые люди завороженно осматривались вокруг, когда огромный детина опустил им ручищи на плечи.

– Безбилетники? Так не пойдет. Платите пенни или проваливайте!

– Вы не так поняли, – вывернулся из-под широкой ладони Шекспир, – я друг Питтса, актера из труппы. Мы и сами актеры, пришли искать место в театре.

Нахмурившись, здоровяк пробасил:

– Нет у нас никого по фамилии Питтс. А если хотите играть, так приходите с утра – представление каждый день в три – или спросите за сценой! Хотя не уверен, что Бёрбедж вас примет, он нынче не в духе!

– И все-таки мы бы рискнули.

– Тогда вам туда. – Говоривший указал на лесенку сбоку сцены, и они под грянувший хохот толпы поднялись по ней, оказавшись в темноте за кулисами. Здесь, за занавесом темно-синего цвета, толпились актеры, разодетые в удивительные костюмы, играли «Тамерлана Великого», а потому удивляться экзотике не приходилось, но Соланж все равно показалось, что она в волшебном лесу, полном неизведанных ею существ.

Она, кажется, даже дышать перестала...

– Эй, кто вы такие? – окликнул их кто-то.

– Я друг Питтса, хотел бы увидеться с ним.

– Питтса? У нас нет такого.

– Но как же, он сам говорил, что состоит в труппе «Глобуса».

– Врал, должно быть. У нас Питтса нет!

– Но он играл брата Джакомо в «Мальтийском еврее».

– Джакомо? – Говоривший задумался. – Так ты о косом? Он ушел месяца три-четыре назад. Слышал, подался в труппу «Слуг лорда-камергера»... А что, зачем он тебе?

Шекспир переглянулся с Соланж. Вид у него был совершенно растерянный, он явно не ожидал такого расклада... И уже собирался что-то ответить, когда со стороны актерских гримерок ворвалась «дама» с поднятой до пупа юбкой. Ноги у «дамы» оказались, к слову, мужские и волосатые и пробасила она совершенно неженственно:

– Где эта, будь она трижды проклята, Мэри Уокер? Мне вот-вот выходить, а юбка Абигэйл порвана по подолу. Как мне прикажете выйти в такой? Я, что ли, какая-то шлюха, а не уважающая себя женщина, дочь мальтийского джентльмена? – И актер закатил глаза. – Я отказываюсь играть в таком виде.

– Не будь дураком! – одернул его полный мужчина, тоже в костюме. – Выйдешь, как есть. А Уокер уволить. Где она, кстати?

– Понятия не имею. – Полтруппы пожало плечами. – Ее с утра нет.

– И все равно я так не выйду, – сказал травести.

Соланж же, действуя инстинктивно, подалась вперед и сказала вдруг:

– Я мог бы зашить ваше платье... если позволите.

«Дама» смерила «паренька» взглядом. Оценивающим, высокомерным.

– А ты умеешь? – последовало с сомнением. Соланж кивнула. – Что ж, попробуй, если уверен в себе. – И взмахнув юбкой, актер развернулся к гримерке, а «паренек Роб» засеменил за ним следом.

В гримерке актера удушающе пахло парфюмом и пудрой. У Соланж защипало в носу, но она постаралась не зацикливаться на этом и взялась за иглу. В перчатках работать было не очень удобно, но снять их она не решилась: мало ли что.

– Кто ты такой? – спросил молодой человек, пока она шила, держа подол его платья. – Тебя нанял Бёрбедж?

– Я был бы рад, будь это так, но пока только мечтаю попасть в вашу труппу.

– Хм, с иголкой ты явно на «ты», – похвалил травести, оценивая проделанную работу. – Не хочешь пойми ко мне в услужение? Вместо Уокер, дурехи. Она вечно куда-нибудь пропадает, да и шьет много хуже тебя. А пальчики у тебя ловкие... – Актер поймал руку Соланж. – Но перчатки зачем?