Текст книги "Записки кота Мурчика"

Автор книги: Евгений Сатановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц)

Ну, речь о другом. Дети, родители и самоизоляция. Напрашиваются лепка из пластилина, рисование и музыка. Желательно всё-таки не барабаны, чтобы соседи и домашние с ума не сошли. И если речь о музыке, то не по ночам. Сейчас, конечно, техники вокруг море, скачать можно что угодно. Но если сам что умеешь, особенно на гитаре, фоно, скрипке или саксе – так в жизни помогает… Например, с девушками. Романтику создавать – уметь надо. Её из наушников и гаджетов, не важно какой крутизны, не слепишь.

Что до рисунков – ну не обязательно же картины маслом. Станковая живопись не для домашнего сидения, если только не живёшь в усадьбе. Но акварель, пастель и карандаш с тушью пригодны для любой жилплощади. Хотя бы для маленькой квартиры, общежития или комнаты в коммуналке. Проверено на опыте. Плюс иностранные языки. Занимательная физика, астрономия и математика (не химия – спалят всё!). Шахматы, шашки, го, маджонг, лото, монополия и прочие настольные игры, которых море. Те же игральные карты. Нет дома – закажи по интернету. Или сам игровое поле сделай, прояви фантазию, как когда-то приходилось рисовать монополию, купить которую было совершенно негде. Занять может на какое угодно время.

А с учётом домашних компьютеров и тех же смартфонов с выходом в информационное пространство… Их если по делу использовать и глаза беречь, исключительно полезная штука. Для особо продвинутых – стихосложение, написание песен и, чем чёрт не шутит, музыки. Программирование всякого интересного, включая мультфильмы, для подростков. Очень увлекательная штука. Компьютерные игры в меру и не всякие дурные, а стратегические, развивающие. Художественная фотография – такие кадры получаются, если к этому делу фантазию применить! Домашний театр, в том числе теневой, до сих пор популярный в Индии и Юго-Восточной Азии. И прочее, и из старой жизни, и новое.

Ну и, понятно, чтение. Если дома есть книги – занимает на всю жизнь. И тут главное найти, какая увлечёт. Кто начинает читать с Конан Дойла и Булгакова. Кто с Жюля Верна и Майн Рида. Кто с Дюма и Пикуля. Кто с Киплинга и Роулинг с её «Гарри Поттером», вернувшим к книге десятки миллионов детей. Кто с Сетон-Томпсона и Купера. Или Милна и Кэррола. С Даррела и Бианки. Или Бабеля. Или со Стругацких и Лукьяненко. Наконец, с Библии и Корана, хотя это точно не для автора. Да и детям, если всерьёз, надо давать их читать с такой предварительной исторической подготовкой… Хотя ни один верующий с этим не согласится.

Но это если книги дома есть. Если нет – опять интернет выручает. Там есть всё или почти всё. Заодно можно, не выходя из дому, прогуляться по лучшим музеям мира, заповедникам и национальным паркам, попутешествовать по горам и джунглям, пустыням и степям. Можно уйти в океан или погрузиться в его глубины. Послушать интересных умных людей, лекции которых по истории, астрономии и тому, как мир во всём его многообразии устроен, невероятно увлекательны. Можно посетить любые концерты и побывать в каких угодно театрах. Или, если охота, на любых матчах и спортивных соревнованиях прошлых лет.

Можно самому заняться спортом. Не футболом, регби, плаванием, водным или конным поло, но тренировку по восточным единоборствам точно можно провести. Не говоря о разминке или гимнастике, упражнениям на пресс и растяжке, и много о чём ещё. Только проветривать надо. Не сквозняки создавать, особенно когда вспотел, а свежий воздух обеспечить. Большая разница, хотя это не все понимают.

Тут главное – всё в меру и периодически занятия менять. Те же семейные фотоальбомы и коллекции марок с детьми перелистать. Фильмы и мультики, даже хорошие, дозировать, чтобы не пересмотреть их до одурения. От ужастиков, мистики, дурацких шоу ни о чём, псевдодокументалки и околополитической болтовни максимально дистанцироваться. Да и с юмором придётся поосторожней. Такое у нынешних юмористов попёрло… Они всё больше не Жванецкий, не Карцев с Ильченко и не «Квартет И». Хотя и нормальные ещё есть. Не всё ниже пояса.

Не забывать о домашних питомцах, которым тоже скучно. И если рыбкам по большому счёту самоизоляция по барабану, а хомяки и морские свинки себя сами развлекут, да и мелкие птахи тоже (с попугаями, у кого они есть, общаться надо непременно, им без этого скучно), то кошек и особенно собак можно и нужно дрессировать. Они это дело любят. Умные, черти. А собак ещё и выгуливать. И не забывать вычёсывать, разговаривать с ними, подсыпать регулярно корм и менять воду почаще.

Но это если хочется время провести с толком. А если нет… Тогда пить – водку, пиво или вино, не важно какое, не слезать с чая-кофе с сушками, булками и сухарями, питаться исключительно полуфабрикатами и ругаться между собой до одури. Обсуждать услышанные по зомбоящику или выловленные в сетях сплетни. Перемывать в сотый раз кости знакомым. Гонять блоги и инстаграмы [3]3
  Instagram принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией.


[Закрыть] – свои и чужие. Сидеть на порносайтах или в компьютерных стрелялках. Спать по полдня. Ну, а детям – мультканалы, пусть там зависнут до одурения и голову не морочат. Многие так и живут.

* * *

У каждого, кому с этим в детстве повезло, родители разрешили, или сами держали кого – свой любимый зверь. У внучек: у одной рыжий с тёмными подпалами (официально это называется – «оранжевый соболь») померанский шпиц-девочка, Джерри-Ли: пара кило меха и, в районе хвоста, белого пуха, звонкого лая (передвижной сторож-звонок), невероятной прыгучести и нахальства. С младенчества вместе: подружки. У другой кот Мурчик – серый с рыжинкой, полосатый, «цвета скумбрии», с белой грудкой и такими же «носочками» на передних лапках, охотник, кастрированный по медицинским соображениям, но боец. Она его не даёт ругать и подкармливает выловленными в пруду карасями. Он её терпит. Не царапался никогда, даже когда она его в нежные годы за хвост пыталась поднять. Возможно, пенсию зарабатывает, постепенно приручая хозяев. С немалым успехом.

У внука было две живших параллельно, но в разных местах животинки. Трёхцветная кошка невестки Мэри, со сложным ревнивым характером и мягкой, до изумления шелковистой шкуркой, подобранная в Питере на улице ещё котёнком и полжизни там прожившая, так что Москва ей не пришлась по душе, как с питерскими часто и бывает. Он её по малолетству любил пугать, за что ему врезали лапкой от души. Так что, когда в семье появилась младшая сестра, кошку, любя, но от греха подальше, увезли к родителям – в Казахстан. Где они её холили-лелеяли, и там она закончила свои дни, когда настал её срок.

Вторым – уже в возрасте, но чрезвычайно любимым животным была девочка-пекинес жены Гакусей Зянь-Вэй, по-домашнему – Зуля. Маленькая, что называется – «рукавная» собачка. Бывают такие, хоть и редко. Два кило весу, а в зимнем меху и отъевшись – два с половиной: палевая шерстяная варежка с глазами-пуговками и хвостом-султаном. Тоже прыгучая, храпевшая во сне, как подвыпивший биндюжник, как с собачками такого типа всегда и бывает. Упрямая до чрезвычайности, любопытная, храбро защищавшая бабушку от курьеров, приносивших ей пенсию, но категорически не игравшая с собаками – напугали в детстве. Набросилась на неё, ещё щенка, соседская эрделька, дурная на всю голову, навеки отбив охоту общаться с кем угодно, если он на четырёх лапах.

Хотя за воронами и голубями она гонялась страстно. Вороны на это, надо сказать, смотрели с большим юмором. Умные птицы, и для маленьких собак очень опасные. Стоит учитывать. Но вот чего Зуля не любила, так это гулять. Её бы воля – из дома бы вообще не выходила. То ли дело лежать на коврах. Грязь уличная её вводила в ступор. Да и когда погода была хорошей, собаку приходилось относить подальше от дома и там ставить на траву или тропинку. После чего она двигалась прямо к подъезду, как подвыпивший моряк к родному кораблю, словно в неё был встроен компас. И если не соизволяла по дороге сделать свои дела, её приходилось относить опять – в другую сторону.

Единственное исключение – свежевыпавший снег, по которому низко посаженная, со своими короткими, прикольно кривыми лапками, но чрезвычайно опушённая мадам Зуля ходила с удовольствием и даже могла позволить себе по нему покататься-поваляться, как персонаж русских народных сказок. В последние годы жизни, в посёлке, на природе, ей было гулять интереснее. Клинкерные дорожки, трава… Очень любила с хозяйкой в жару полежать на крыльце, в теньке. Когда одной особенно снежной зимой намело сугробы под самый верх внутреннего забора, на метр с лишним, с удовольствием по твёрдому насту бродила между кустами, обнюхивая торчавшие из снега прутья с остатками листвы. Правда, на сугробы её приходилось забрасывать, зато спускалась она сама, прыжками, гордая и явно очень довольная собой.

У жены в семье тоже была собачка, папина. Крошечный японский пинчерок, с характером самурая и преданностью истинной японской женщины. Капризная, признававшая за хозяина только главу семьи, а всех остальных её членов терпевшая через силу. Что не способствовало любви к ней детей, которых она периодически покусывала, так что собственные любимые собаки у них появились уже в зрелом возрасте – и то случайно. Помянутую выше пекинеску купили, гуляя по Арбату с дочкой, зайдя на выставку щенков и котят провести время. Умная заводчица предложила взять её на руки – псица глянула жене в глаза, вздохнула и в неё тут же влюбились. Ну, кто видел щенков-пекинесов, тот понимает. Так с тех пор в семье и жила – тринадцать лет. Куча была проблем с медициной, да и умерла от сердечного приступа, хотя её несколько лет с того света вытаскивали, но счастья, когда тебя с восторгом, преданно глядя в глаза и крутясь юлой, встречают у порога, столько…

Своя первая собака была лаечка. Маленькая, западно-сибирская. Точнее: ненецкая оленегонка – он же ненецкий оленегонный шпиц. Умнее пса встречать не доводилось. Принёс его брат в кошёлке, крошечным чёрно-белым щенком-потеряшкой, которого они с его девочкой нашли в новостройках. Папа, который хорошо помнил, как он хоронил семейную овчарку, словно близкого родственника, брать никого не собирался, так что щенка принесли «на денёк-два», пока девочка, с которой брат его нашёл, с хозяйкой не договорится. Через неделю к щенку, оказавшемуся чрезвычайно умным и принципиально терпевшим, пока его не выводили из квартиры, а на лестничной площадке ходившим только на подстеленную газету, привыкли. А через две полюбили и оставили жить навсегда. И прожил он в семье семнадцать лет. Назвали пса Диком, в честь героя «Чёрной стрелы» Стивенсона. Другого такого пса уже не будет…

Собакен вырос небольшого роста, по колено, пушистым до чрезвычайности. Быстрый, как молния – пока не подрос до шлейки, выгуливали втроём, загонять обратно в кошёлку. Шёл кругами, как оленей пас. Погода его вообще не волновала – дождь, не дождь… Хотя зиму он любил больше всего – опускал морду в снег по самые глаза и пёр, как бульдозер, только снег вокруг бурунами расходился. Катался в нём так, что снежная пыль облаком стояла. Шерсти с него начёсывали столько, что её не на один пояс от радикулита хватило. Эффектная чёрно-белая масть, с чёрным чепраком на спине, таким же пятнышком на плече, потрясающая чёрная маска на морде, выразительная, с бакенбардами и опушёнными ушами…

Очень весёлый, грозный с врагами и дружелюбный к знакомым, а уж с друзьями – «не разлей вода». Особенно со старинным другом семьи, дедушкиным сослуживцем-одесситом, военным моряком и великим собаколюбом, приезды которого чуял заранее и всех о них предупреждал, когда тот был ещё на Киевском вокзале, притом что семья жила через весь Кутузовский, на площади Победы. Это было исключение из правил, но там отношения были особые. Дядя Миша собак не просто любил: он с ними разговаривал исключительно на «Вы», с подчёркнутым уважением. Собаки от этого старого холостяка балдели все без исключения, знакомые и незнакомые. Что называется, дал Б-г талант человеку. При этом Дикуша тех, кто его боялся, деликатно обходил, не навязываясь, как дедушкину сестру, которую почему-то любые собаки ввергали в неконтролируемый ужас. Раз подошёл, всё понял и больше ни-ни.

Подозрительные звуки в подъезде пёс встречал грозным рыком – грудь у него была колесом, так что бухало как из бочки. С учётом того, что стальных дверей тогда не было, а квартиры в Москве часто обворовывали – очень хорошее качество. Не раз спасало. Мало кто помнит, как на самом деле в Союзе было. Какие-то виды преступности встречались реже, какие-то чаще, какие-то так же, как теперь, но чтобы всегда и везде безопасно было – не было такого ни в какие времена. Вот чего не было – особой преступности в силовом блоке, в том числе в верхах. Особенно в КГБ, где её в принципе быть не могло. Теперь она везде, так что никого особо и не удивляет. Ссылаются на то, что деньги появились, на демократию… На самом деле рыба, как всегда, с головы гниёт. Её только чистят с хвоста, и то не очень. Так что лучше продолжим говорить о собаках.

Со всеми собаками у Дика были свои отношения. От огромного чёрного дога Берты до серой овчарки Альки, умницы, которая его выгуливала по газонам Панорамы Бородинской битвы – с поводком в зубах, подтягивая, когда он не хотел куда-то, куда она его вела, идти. От крошечкой мальтийской болонки Мишки до друга, рыжего шпица Гоши, с которым они, дружелюбно порыкивая, упирались друг в друга грудью и обнимались, становясь на задние лапы, когда встречались. От афганской борзой Сандры с невероятно шелковистой тёмной с подпалинами шерстью и аристократической мордой, одной из первых в Москве, привезенной соседями-дипломатами откуда-то контрабандой, до единственного настоящего врага – тоже борзой, но русской, Назара, которого его хозяин, редкий дурак, притравливал на кошек и небольших собак, пока на папу не напоролся.

Назар в итоге, пытаясь прихватить Дика, папины часы прокусил, хотя в ответ тут же получил по морде ребром ладони. В классическом карате это называется «шуто», хотя папа этого не знал – дрался на автомате, и ни людей, ни собак, ни чертей с привидениями не боялся. В его жизни всякое бывало. Очень способствовало пониманию того, как мир устроен – и он так до сих пор устроен. Личный опыт подсказывает. Когда он умер – не пережил второго инфаркта, не дожив до шестидесяти, Дик решил, что ему тоже пора умирать. Половина его роскошной чёрно-белой шубы вылезла. Есть он отказывался. Выходили пса чудом. Пожалуй, именно то, что за ним надо было ухаживать и с ним гулять, спасло маму, которая внезапно оказалась вдовой. Дальше помогли внуки. Так что папу она пережила намного, дожив до девяноста с небольшим…

Умер Дик, пережив папу на семь с небольшим лет – в августе 90-го. Как назло, дома тогда быть не случилось – унесла нелёгкая в Лондон. Да и Зуля когда умерла, был в поездке, летел в Астану. Тоже как нарочно – обе собаки ушли, а с ними не попрощался. У кого своих собак не было, этого не поймёт. Да и не надо. Не умеешь зверей любить – не научишься. И тут вопрос: как с людьми? Опыт показывает, что и с ними так же. Как правило, если человек не держал никогда животных и их не переваривает, что-то с ним не так. Не стоит его к людям подпускать, а уж к детям – тем более. На всякий случай. Хотя среди мизантропов и садистов встречаются экземпляры, которые только людей ненавидят, а душой на каком-нибудь кенаре отдыхают, рыбках, лошади скаковой, коте или собаке. Бывает и такое…

По этой части вспоминается происхождение упомянутой выше овчарки, которая в семье жила с конца 40-х по рубеж 50–60-х. Уточнить бы, да не у кого… Пока родители были живы, у них не спросил, а теперь что уж. Мы вообще никогда с родными при жизни не говорим про то, что потом, под собственную старость, больше всего интересно. Им некогда, нам некогда. Так и живём – случайными обрывками воспоминаний, рассказанными ненароком. Сколько рассказалось, столько и запомнилось. Возвращаясь к домашним зверям, которых видел сам, – был ещё Жук. Здоровенный волкодав, размером с телёнка, в Евпатории. Отец построил там с дедом дом в 50-е, который дед после смерти бабушки в конце 60-х продал. Тогда дед там жил – строил всякое, военно-морское, особой важности и секретности. Ну этот пёс дом и охранял.

Запомнился он, как всегда большие собаки запоминаются маленькому ребёнку, лет двух-трёх, огромным чудищем. Хотя по характеру, наверное, был совсем неплох, раз к нему подвели знакомиться. Папа на нём ездил верхом, подогнув ноги. Что о многом говорит, хотя рост у папы был небольшой, а мама была ещё меньше. Оба метра полтора с небольшим. Война ли сказалась с её голодом или генетика такая была – кто знает? Мама вообще-то кошек любила – и их вспоминала. Чёрного, пушистого кота, который потерялся, уйдя на полустанке погулять из эшелона, когда её из Ленинграда на Урал зимой 41-го в эвакуацию везли, и маленькую чёрно-белую Кнопку-хулиганку, любившую съезжать сверху вниз по гардинам, от потолка до пола, вцепившись в них когтями передних лап. Её им в качестве будущего кота принесли, и она так котом и жила, пока котят не принесла…

Но главный, про кого родители, особенно папа, рассказывали, был Джек. Тот самый, смерть которого его так ранила, что он больше собак заводить не хотел. Немецкая овчарка – трофей войны, доставшийся деду вместе с Пилау. Элита элит, из прусского эсэсовского питомника. В котором осталась только щенная сука – настолько злобная, что её пришлось пристрелить, и её подросший щенок, которого уже начали тренировать – этот самый Джек. На фотографии – огромный пёс с большими ушами и невероятно смешливой и умной мордой. Который, когда слышал немецкую речь, шёл убивать – молча летел к горлу, так что его, когда пленные работать приходили, приходилось в сарай запирать.

В СС ведь как собак тренировали? Сначала били. Потом приходил ОДИН, который не бил, а кормил и воспитывал. Он и должен был стать хозяином на всю жизнь. А тут бить уже начали, а хозяина псу не завели – наши пришли. Он на всю жизнь запомнил – говорят по-немецки, значит, будут бить. И реагировал соответственно. Да и не он один. Теперь-то ладно, но ещё в 70-х, когда в институте учился, привести домой одногруппников-гэдээровцев было нельзя. Все нормальные ребята, один вообще отличный, но нельзя. Думать об этом не стоило. Нынешним этого не понять и, наверное, слава Б-гу. До следующей войны. А вот как она будет, и вопрос ещё – с кем… Кто после неё жив останется, если доживём, что вряд ли, так и посмотрим, как реагировать на чужую речь ОНИ будут. Со всей их интеллигентностью, толерантностью и хорошим воспитанием…

Про Джека рассказов была масса. Как он, когда брата из роддома принесли, лёг на пороге и к нему никого не подпускал, даже маму – покормить. После чего был бит, с запретом входить в комнату, и до конца жизни туда не входил, как перед ним ни извинялись. Как маленький брат, учившийся ходить в год-полтора, вышел к нему в коридор, свалился на подстилку и его счастливый пёс-убийца начал страстно вылизывать. За что отдельно и опять несправедливо получил, после того как подслеповатая бабушка, не разобравшись с тем, что в углу прихожей происходит, ворвалась в комнату с заполошным «Джек ест ребёнка!»

Рассказывали, как дура-нянька (домработницы и няньки у всех были, даже в коммуналках: девушки из голодной деревни выбирались) заснула, выгуливая на бульварах коляску, и брата увезли вместе с ней цыгане. Отец пустил по следу Джека, и с двустволкой шестнадцатого калибра, подаренной деду ещё до войны Ворошиловым, погнался за ними, так что коляску с братом они на остановке бросили, сбежав на троллейбусе – и правильно сделали. Иначе там бы их и пристрелили, даже если забыть о собаке, а про неё забывать никак не стоило. Не та была собака, чтобы про неё забывать. Отбиться было нереально. Ну, прошлое есть прошлое. Жизнь страны. История семьи – в котах и собаках. Про рыбок как-нибудь отдельно: есть и о них что вспомнить. Длинный получился рассказ, но звери этого заслужили. Не меньше, чем люди. А может, и больше – по крайней мере некоторые…

* * *

Вспомним молодость. Даже, скорее, юность. Не всю, фрагмент, вскользь. Военную кафедру МИСиСа, которую уже сорок лет вспоминают на встречах все его выпускники мужского пола. Она это заслужила! Три года по средам – в стройотрядовках более или менее защитного цвета. Экзамены в конце каждого курса: по огневой, матчасти и тактике. Как-никак, целые командиры взводов средних танков, которые на военной кафедре стояли: старые модели, Т-54 и Т-55. Сначала на Шаболовке: какое было развлечение в конце мая, в жару, тренироваться, наводя стомиллиметровое танковое орудие из распахнутого окна на строившееся напротив здание МВД! Учебные машины стояли в районе Таганки. Потом, достроив новый комплекс зданий кафедры, их перевели в Тёплый Стан, где тогда ещё рос неплохой грибной лес.

Строевую в тёплое время года отрабатывали в Парке культуры и отдыха имени Горького. Там были местные пивные, что и офицерам, которые вели занятия, и курсантам никак не мешало. Скорее наоборот. Особенно «Уголок», который студенты ничтоже сумняшеся, недолго думая прозвали «Уголовником». Спецификой было то, что на руки взводам выдавались автоматы – «калаши», но танковые, со складным металлическим прикладом. Магазины без патронов, автоматы без бойков – на всякий случай. Мало ли… Их по дороге в парк и обратно вешали на шею, как «шмайсеры», от которых они издалека отличались только изогнутыми, как и положено, рожками. Рукава при этом закатывались выше локтей, шли колонной, чеканя шаг. Прохожие тихо дурели от происходящего. Младшекурсники тем более.

Как-то, не пивший в те годы пиво, что высвобождало после строевой лишний час, но бывший комсомольским активистом, автор к ним в таком виде зашёл, перед лекцией второго курса по химии, в лиловый кубик бывшего института «Цветметзолото» на Крымском Валу: оповестить комсоргов и политсекторов групп насчёт надвигавшегося Ленинского зачёта. Надо отдать должное выдержке и чувству юмора пожилой дамы, профессора Грановской, которая занятия вела: у неё на лице ни один мускул не дрогнул. Хотя вспоминают это событие те, кто в аудитории тогда сидел, до сих пор. Традиционная для эпохи развлекуха. Вроде на грани фола, но всё по-взрослому: поручение факультетского бюро…

Потом, после защиты дипломов, три месяца, с июля по сентябрь, провели в «Путиловских» военных лагерях, на берегу Волги, в верховьях. Команда квартирьеров, которая их, во главе с автором, обустраивала и потом разбирала – две дополнительных недели. Она же занималась штабом сборов, размещавшимся в сосновом лесу, в стареньких, 50-х годов, брусовых, на кирпичных фундаментах домиках, крытых затейливо гнутой, глиняной, ещё китайской (в 1980-то году!) черепицей. Где отоплением были самодельные буржуйки из металлических бочек, а удобства представляли собой сколоченные на берегу ближнего оврага деревянные будки-скворечники. Окна и двери вставить, потрескавшиеся стёкла подлатать, полы настелить, покрыв фанерой, привезенной на грузовиках из Москвы, наглядные пособия приготовить, мишени из той же многослойной фанеры выпилить и защитной краской покрыть…

Главной задачей команды было уцелеть в окружении мириад комаров, злых, как фашисты, и голодных, как отступающие наполеоновские солдаты. Потом, когда приехал остальной курс, за исключением выпускников Физхима, учившихся дольше остальных и проходивших лагеря зимой, они рассредоточились по всему личному составу. Но тогда… Их каждый вечер били достаточно для средних размеров шашлыка, с кровью. Беда в том, что кровь была своя собственная, выцеженная ими из тех, кто им попался. С учётом того, что никаких средств защиты, кроме дыма костров, под рукой не было, развлечение было ещё то. На гладиаторов римлянам надо было не львов притравливать, а волжских комаров. Посмотреть бы на них после этого…

Зато, как выяснилось, комарами питались жившие на местных болотах лягушки. Мясистые и вкусные, когда их запекали под майонезом с реквизированными с местных огородов луком и картошкой. Под водку, даже палёную, а лучше под самогон – идеально. С учётом отсутствия любых положенных по разнарядке консервов – и мясных, и рыбных, кроме «красной рыбы»: непонятного происхождения мелочи в томате из древних резервных запасов в насквозь ржавых банках… Впрочем, что консервы! Хлеб тоже был не всегда: пару недель его заменяли каменные, невесть когда заготовленные из того же госрезерва сухари.

Дивизионный начсборов, полковник Карл Иванович Сирадзе (дивное сочетание) при этом, не без любопытства наблюдая, как всё это поедалось под калиброванную перловку, «пулемёт», которую для вкуса можно было посыпать крупной солью и почему-то имевшейся в изобилии красной венгерской паприкой, или жидкий суп, который настоятельно просил добавить в него тушёнки, эту самую тушёнку съедал за каждой трапезой, три раза в день, по паре мисок, хрустя капустными кочерыжками которые для него повара специально подбирали. Привычка у него была такая: делить стол с рядовым и сержантским составом. Очень способствовало, по его убеждению, боевому сплачиванию. За что ему все три роты МИСиСа на присяге, чеканя мимо трибуны шаг, рявкнули в один голос «Хорста Весселя» вместо «Прощай, девчонка». Не все учили в институте немецкий, но ради такого случая отрепетировали. Сошло с рук, начальство замяло.

Всё более или менее приличное из еды крал прикомандированный от дивизии к курсантам прапорщик Дадашев, домик которого каждый год сжигали после прохождения сборов, на дембель. Спалили бы и вместе с ним, но он заранее сбегал. Один раз завезли нормальную рыбу – в масле. Первый обед с ней он пропустил: народ попировал. Потом рыбы не было неделю, зато каждый день его жена, особо не таясь, с полными сумками в город ездила, пока всю на рынке не толкнула. Так что три раза в день, отправляясь в столовую, голодные и злые как собаки мисисовцы встречали трапезу речёвкой: «Если мяса нету в каше, значит, мясо съел Дадашев!»… Интересно, что с ним в приватизацию стало? Вышел в долларовые миллионеры или пристрелили по дороге? Возможны варианты.

Так что лягвы – это было на самом деле мясо. Их били команды охотников, впрок, к вечеру. Пластуны-разведчики занимались огородами, стараясь не конфликтовать с местными. Хотя… Конфликтуй, не конфликтуй – не текстильный, не филфак и не юридический. Металлурги и так народ крепкий, а среди курсантов были ребята, отслужившие срочную в армии в таких частях, что переть на них с обычным дрекольем было смешно. В обычной жизни они были самыми спокойными и никого не трогали. Но в обиду ни себя, ни курс не давали. С учётом борцов, боксёров и того, что это был пик расцвета только что разрешённого карате, дико модного, и в Московском институте стали и сплавов широко распространённого, вплоть до наличия на курсе чёрных поясов – настоящих, а не тех, кого в наши дни так называют, овощной гарнир к лягушкам был обеспечен.

Ну – это была лирика. Что до автора, на утренние и вечерние разводы он ходил, но строевой не занимался: занят был в штабе по горло, да и не любил, считая пустой тратой времени. Зато вождение и стрельбы проходил со всеми, с кем только мог: служебное положение позволяло. Так что водить и стрелять изо всего, что в танке и при танке было, научился. Причём, зачем танкистам в качестве штатного оружия «ПМ», не понимает до сих пор. Чёрт-те что, а не шпалер. Была потом возможность его много с чем сравнить, но это дело десятое. А из приключений самым ярким было одно вождение, на котором здоровый как лось, но не умеющий свою силу контролировать курсант, имя которого, чтобы не позорить этого уже пожилого человека, да не будет названо, отломал в танке рычаг переключения передач. Напрочь.

Как это возможно в принципе, никто так и не понял. Танк пёр и пёр, и на повороте попёр в лес, ломая одну сосну за другой. А когда танк ломает сосны, стволы их колются на три части, и верхняя летит вниз вертикально, точно входя в открытый люк. И попадать под этот обстрел смертельно опасно. Механик-водитель, который сидел в башне именно на такой случай, добрался до водительского отделения, где в углу скорчился в ужасе курсант, не сразу и не поверху, а через щель между отсеками. Малый был мелкий, всегда таких подбирают. Танк-то он остановил. И занятие тоже. Сломано было одиннадцать сосен, каковые – на предмет того, чтобы дивизию не оштрафовали на изрядную сумму, надо было распилить и у песчаной трассы закопать, вместе с выкорчеванными комлями. Удовольствие было ещё то…

В Москве в это время была Олимпиада и умер Высоцкий, о чём курсанты знали. В то время мобильных телефонов не было в принципе, чтоб позвонить домой, надо было добраться до ближайшей почты, но девочкам дозванивались, а иногда и родителям. Так что новость дошла и по ротам разошлась. Всё остальное было не важно. Сейчас мало кто представляет, кем этот человек был для того поколения. Брежнев умер, «гонка на лафетах» в стране началась – не важно. А смерть Высоцкого потрясла. Одно выручало: можно было уйти в лес, от людей подальше: штык-нож в сосны побросать, кросс побегать, пока силы не оставляли, потренироваться… Молодой был, здоровый, карате занимался. Опять же: побродить по болотам, моховики собирая и на печке потом высушивая. А в палатках вечерами песни Высоцкого под гитары пели. Офицеры не выступали: они его сами любили.

Много там разного было в то лето и раннюю осень, на Волге, под Калинином. Вспоминать и вспоминать. Но всё когда-нибудь заканчивается. Настал дембель. Палатки собрали и сдали на склад – остались после них квадраты бетонных оснований. Дверцы и дощатые решётки полов сожгли, в традиционную дембельскую пьянку. На катерах по Волге курсантов вывезли в Москву – получать дипломы и разъезжаться по распределению, по ещё не развалившейся стране. Ей в прежних размерах оставалось существовать только одиннадцать лет, но кто это мог тогда предсказать. Только в Афганистан вошли, кто ж знал, что будет…

Кто-то на память прихватил из лагерей пахнущую армейским духом форму старого образца: пилотки со звёздочками, брюки-галифе с глубокими карманами, гимнастёрки с воротниками-стойками, к которым приходилось ежедневно белые подворотнички подшивать. Кто-то алюминиевые фляги цвета хаки и плащ-палатки. Все взяли с собой погоны защитного цвета с лейтенантскими звёздочками. До сих пор дома сохранились. Те, кто добирался в Москву по воде, участвовали в традиционной драке с полковником Петровым, классным боксёром и хорошим мужиком – он никогда не устраивал по результатам этого ежегодного ристалища никаких разборок. Квартирьерская команда загрузила в машины имущество кафедры и добралась до Москвы после всех, в кузовах трёх грузовиков. Всё закончилось, как кончается всегда. Потом были сборы «партизан», офицерские лагеря, но это совсем другая история. Юность закончилась – только тогда мы этого ещё не знали…