Текст книги "Записки кота Мурчика"

Автор книги: Евгений Сатановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)

* * *

Немного о житейских обычаях народов, представителей которых в современной России часто обзывают презрительными кличками, считая, что, если они приезжают в нашу страну вкалывать на тяжёлых и грязных работах, куда местные жители идут с неохотой, а то и вовсе не идут, поскольку, во-первых, они непрестижны, а во-вторых, платят там меньше, чем сильно уважающий себя, часто неизвестно за что, абориген готов получать за тот простой факт, что он появился на рабочем месте, не обязательно вовремя, и ещё неизвестно, что он в течение рабочего дня сделает, так это только потому, что приезжие, по мнению аборигенов, тупые и неразвитые. Ага. Тупые они? Чёрта с два! И тут речь не о пролетарском или каком угодно другом интернационализме, а просто о людях. Разных, как и все люди в этом мире, какого бы роду-племени, языка и веры они ни были.

Людей в мире много. Хитрых и простодушных, умных и глупых, работящих и ленивых, талантливых и бестолковых, злых и добрых, щедрых и жадных, лживых и честных, трусливых и отважных, подлых и благородных, низких и высочайших помыслов, развратных и верных, талантливых и таких, что хоть кол на голове теши… На кого натолкнёшься, по тому и будешь мерить всех прочих, из того социума, к которому они принадлежат. Обычное дело. Очень редко встречаются люди, способные видеть всё то, что скрыто в разных народах, хорошее и плохое. Ещё реже – понимать, откуда оно взялось. И уж совсем редко те, кто может стать для чужаков своим и сделать из них своих. Такие обычно становятся великими правителями или теми мудрецами, которые помогают им править. У каждого по-настоящему великого правителя такие люди в окружении есть.

Но это лирика. Вечереет, работа окончена, можно поразмышлять и о суетном. Тем более за окнами темно, холодно и снежно – зима. И уж если ни правителя из тебя за всю жизнь не вышло (нету никакого стремления к власти, хоть тресни, – всегда легко её оставлял и по возможности от неё дистанцировался), ни придворного (бежал от этой жизни, как чёрт от ладана), а так и остался на старости лет любопытным и жизнелюбивым, склонным к добродушному весёлому подтруниванию над окружающей действительностью наблюдателем («Ходжу Насреддина» Леонида Соловьёва в детстве перечитал сверх меры, что ли?), самое время поговорить о еде. Дело к ужину, аппетит нагулял – самое то. Как раз написать этот текст, отправить – и самое время перекусить. Именно в таком порядке, а не наоборот, иначе он разве что к полуночи появится.

Нет, конечно, можно было бы вспомнить не о еде, а о ремёслах. О гончарах и стекольщиках, оружейниках и ткачах, медниках и ювелирах, камнерезах и красильщиках, чьими изделиями восхищаются глупые туристы, не умеющие и сотой доли того, что те делают всю жизнь, творя красоту, хрупкую или несокрушимую и вечную, в зависимости от материала, с которым работают. Какие кувшины и блюда, пиалы и чайники, клинки и доспехи, ткани и обувь, женские украшения и детские игрушки век за веком делают эти руки! Какие дворцы и храмы строят! Какие фрукты и овощи выращивают! Как хороши их кони и как ухожен домашний скот и птица, притом что выращены зачастую там, где сама природа противится любой жизни и готова в один момент стереть её с лица земли – в горах, степях и пустынях…

Автору близок Восток с его многообразием вкусов – так уж с детства повелось. Есть для него своя прелесть в еде Индии и Китая, Кореи и Вьетнама, Казахстана и стран Закавказья, Турции и Ирана, Арабского мира и Израиля. Точнее, кухнях, ибо их много и множество это куда более разнообразно, чем он способен не только описать, но и перечислить. Но душа его на всю жизнь осталась привержена Средней Азии, а точнее Узбекистану, который он узнал благодаря папе, жившему там в войну, в эвакуации, и до конца жизни в отпуск старавшемуся хотя бы раз в году туда вернуться – на могилу дедушки, навсегда оставшемуся лежать на старом ташкентском кладбище, где хоронили привезенных с фронта тяжелораненых, среди которых оказался и Ефрем Яковлевич Сатановский – дедушка Фроя, с которым мы не виделись никогда…

Странно это, понимать, что ты перегнал по возрасту одного дедушку раза в полтора и тебе не так уж много осталось, чтобы догнать другого, да и возраст отца и тестя давно пройден, и твои внуки уже дошли до тех лет, в которые ты себя и окружающих хорошо помнишь. Смотришь на них и удивляешься: неужели ты тоже таким, как они, когда-то был? Смешным карапузом, трогательным и ужасно неуклюжим, которому всё окружающее было интересно и весь мир казался одновременно огромным и странно маленьким, по сравнению с тем, каким он был до того, как появились поезда и самолёты, способные перенести человека на какие угодно расстояния без особых хлопот и на удивление быстро… Ещё недавно нужно было от одного города к другому или из одной страны в другую идти и ехать пешком, верхом или в повозке, проводя в дороге дни и недели, месяцы и годы, и вдруг…

Но об этом писать можно бесконечно, а написание вечернего текста имеет свои законы, да и в животе уже изрядно бурчит, так что усмирим калам, стреножим память и остановим воображение на том, чего достигли, а то и к утру не добраться до кухни, где подкипает вечно включённый в сеть и залитый до верху водой из фильтра верный китайский титан и набит снедью холодильник. Не зря же они хозяина ждут? Увы, писать придётся о том, что осталось далеко в Москве, где народ ещё гуляет в ресторанах, несмотря ни на какие строгие правила насчёт QR-кодов. Париж стоил мессы, а правильно накрытый дастархан стоит вакцинации, даже если ты убеждён в том, что всё это придумали на твою голову Гейтс, Путин и Собянин, вместе взятые, и нету на свете никакого коронавируса, а есть лишь социальные эксперименты и чей-то заранее ненавистный бизнес…

Так вот о хлебе. Автор искренне уважает пресную арабскую питу (особенно иракскую, друзскую или курдскую – плоскую, тонкую, ручной выделки и размером в тарелку) или витую израильскую халу с маком и кунжутом, украинскую поляницу с гребешком, тонкий прозрачный армянский лаваш и чёрный пахучий русский «Бородинский», грузинский пури лодочкой и индийский наан и чапати, мексиканскую тортилью и венгерский лангош. Он балдеет от казахских баурсаков и трогательно похожих на них по вкусу советских пончиков, жаренных в масле и посыпанных тончайшим слоем сахарной пудры. Он даже готов ценить правильно подсушенный в тостере американский долгоиграющий, заранее нарезанный тостовый хлеб, который похож на вату, буханку которого запросто можно сжать в кулаке, если только он подсушен до румяной корочки и подан с расплавленным сыром.

Автор ностальгически любит российские бублики с маком, которые так хороши к сладкому чаю с холодным сливочным маслом, разрезанные вдоль, ломтики которого слегка закручиваются и ломаются, когда их на эти бублики мажешь. Ну и, знамо дело, ему близки их толстые двоюродные братья из США и Канады, еврейские бейглы, разрезанные на две половинки или на четвертушки, с плавленым финским сыром «Виола» или аутентичные, с мягкой «Филадельфией» и ломтиком лосося, слабосолёного розового, нежного, как поцелуй молоденькой девочки – в щёчку. Так вкусно (не поцелуй – поцелуй дело обычное, а бейгл, особенно свежевыпеченный или даже подогретый в микроволновке, с чуть припалённой корочкой на торце), что даже слюноотделение идёт рефлекторно от одних воспоминаний, как у собаки Павлова…

Да что там! Автору не чужд даже эфиопский кисловатый хлеб из тэфа – ынджера, рыхлый и ноздреватый, и уж тем более китайские паровые булочки маньтоу (не путать с узбекскими мантами, которые суть – то ли большие мясные пельмени, то ли паровые пирожки, хотя названия эти могут быть и родственными). Про французские багеты, итальянскую чиабатту и турецкий рамазан пиде тоже забывать не стоит. Но ближе всего его сердцу тандырные лепёшки, которые папа когда-то привозил из Ташкента. Они бывают разные, в каждом городе свои. С кунжутом и без (автор с кунжутом особенно любит). С наполнителями и без них (особенно хорош в этом качестве сыр). При этом автор больше всего любит пресные, тонкие, ароматные, с хрустящими бочками, иногда чуть подгоревшие снизу, с той стороны, где их лепили к внутренней, раскалённой стенке печи…

Лепёшки эти могли дома лежать неделями и месяцами, высыхая до каменного состояния, но не плесневея и становясь мягкими после того, как их, сбрызнув, а то и просто полив водой ставили в духовку или грели на сковородке (а сейчас, когда они появились в продаже в Москве, и в обычной микроволновке). Только есть их тогда надо было быстро, потому что теряли они, разогретые, упругую мягкость довольно быстро. Нет и не было для автора более вкусного хлеба, чем эти лепёшки. Хоть тресни, нет. Так что любые глупости насчёт людей, которые умеют печь такой хлеб, он отметал и отметает с порога. Ну а поскольку и так уже долго пишет и есть хочется нестерпимо, ни о чём другом сегодня вспоминать не будет – сил нет, и идёт ужинать. Скоро полночь, а спать тоже иногда надо. Про всё остальное, тоже любимое, в другой раз. Прости, читатель! Надо и совесть иметь – и автору надо, и тебе…

* * *

Рождество на дворе. Православное Рождество – один из главных праздников в исторической христианской традиции. Закончился Рождественский пост, прошёл Сочельник, начинаются Святки… В храмах по всей стране прошли молебны, которые посетило более полутора миллиона человек – по нынешним коронавирусным временам достаточно много. Вакцинирование работает, что ли, благо РПЦ заняла в этом вопросе более чем конструктивную позицию? Причём в этом году публичных истерик насчёт того, ходить на праздник в церковь или нет, заметно не было, в отличие от прошлого, когда один только экс-схиигумен Сергий со своими царебожниками такого пытались наворотить… Что называется, берёшь сектанта за жабры, изолируешь его от паствы и живи – не хочу.

Впрочем, не исключено и то, что население к коронавирусу просто приспособилось и вышло на уровень спокойного восприятия массами этой угрозы. Нам, что называется, не привыкать. Такая жизнь, что всё равно что-нибудь тебя да накроет. Если каждый раз дёргаться, так из неё, из жизни этой, живьём не выбраться. Кто не понял – это такой каламбур, который очень любил повторять первый шеф автора в трубопрокатном отделе института ГИПРОМЕЗ, Михаил Яковлевич Гальперин. Так что в Рождество те, кому это было необходимо, спокойно дошли до храмов, а все остальные остались дома, у телевизоров. Ибо Рождественская литургия – церемония в православии не только торжественная, но и невероятно красивая, и её, с участием Святейшего Патриарха Кирилла, центральные телеканалы целиком транслировали.

Что существенно – из народных примет: снега было на это Рождество не просто много, а ОЧЕНЬ много. Так что с пшеницей всё будет хорошо, год выдастся урожайным. И хотя мы давно уже не та страна, где всё на это заведено и от урожая зависит, но дело-то хорошее. Так что порадуемся заодно и за это. Непонятно, с чего вдруг Россия вышла в аграрные сверхдержавы, как пышно выражаются по этому поводу наши СМИ, но раз уж это внезапно произошло, чего ж не поддержать статус! И поскольку позитивный фактор очередного Рождества оказался сильно испорчен неожиданными событиями в Казахстане, куда пришлось срочно миротворцев слать, любая добрая новость или примета в общую копилку идёт. Так что – с Рождеством Христовым всех, кого это касается!

* * *

Старый Новый год на дворе. Настроение мутное, перспективы с коронавирусом и внешними военными угрозами неясные, но праздник есть праздник. Привыкли мы к нему за сто с лишним лет. Душой прикипели. Трудно это объяснить людям, которые в Советском Союзе не жили. Так и в СССР под конец его существования мало кто оставался из тех людей, кто жил в Российской империи, для которых Новый год был именно той датой, которую мы отмечаем в старый Новый год. И, кстати, тогда, до Октября 1917 года, главным зимним праздником страны был вовсе не Новый год. Рождество им было. Православное Рождество, которое после распада СССР в России снова начали праздновать, но куда более скромно, чем это у нас в Новый год происходит, когда и салюты, и шампанское, и оливье, и ночь у телевизоров не спят…

Однако не суть. Народ наш праздники любит и ни при какой власти ни от каких веселушек не отказывается. Отчего и жив-живёхонек старый Новый год, вне зависимости от того, меняет руководство название страны или нет, есть в ней правящая партия или сплошная пародия на неё, отказались наши начальники от идеологии или пихают её во все щели, удивляясь тому, что чем больше народу мозги компостируешь, тем меньше он готов лояльность к властям испытывать, хотя показательно её им продемонстрировать – не вопрос, особенно когда за отсутствие видимой лояльности могут по шее накостылять – и сильно. Так что снова нужно строгать оливье тазиками, готовить бутерброды с икрой, у кого она дома есть, и выкладывать на тарелки из сервиза тонкую, ажурную, художественно оформленную нарезку – мясную и рыбную…

Ну и, понятное дело, особая тема – солёные и маринованные огурцы и маслины, а также лимон – к чаю, кофе и, если что, к рыбе. С балыком холодного копчения лимон идёт на ура, с малосольной горбушей, кетой и прочей лососиной. Про выпивку и так понятно – мы не в Саудовской Аравии и не в Иране, чтобы строить из себя людей, приверженных режиму поголовного отказа от горячительных напитков. Опять же, торты, пирожные и шоколадные конфеты непременно должны быть на столах, хотя в обычный Новый год до них дело редко доходит. Впрочем, в старый Новый год наши люди часто ходят друг к другу в гости или встречают его вдвоём с любимыми, без прочих родственников. Столько потом осенью детей рождается… С праздником, читатель! Со старым Новым годом тебя!

* * *

Крещение. По идее – один из 12 главных церковных праздников, но в России с её традицией купания в проруби, несмотря на обычные для этого дня крещенские морозы, праздник больше массовый – народный, чем религиозный. Ну так у нас вообще религия больше народная, настоянная на традициях, обычаях и суевериях, а не официозная. Та, конечно, тоже есть, да ещё какая, но больше для высокого и среднего начальства, самих иерархов и клира. И тут не важно, о православии речь, исламе, иудаизме или буддизме. Отчего особенно приверженцам традиционных культов хорошо. Какой у шаманов официоз? Что до Русской православной церкви, там вертикаль власти ого-го какая – покрепче, чем в государстве, но мудрее пастве не мешать сочетать привычные ей обычаи и церковные установления. Так что прорубям быть!

Другое дело, что купание в проруби на Крещение – это чисто российская специфика, от которой иностранцы шалеют, не понимая, как наши это вообще выдерживают. Чистой воды моржевание, причуда климата и географии. То есть в тех странах, которые ещё недавно были с нами частью единого СССР (а до того – Российской империи), находятся на одной широте и в них живёт достаточно большое православное население – понятно. Но южанам, хотя бы даже и православным, а также католикам и протестантам предложить нырнуть в прорубь с троекратным в неё окунанием с головой – испытание слишком жестокое для организма. Мало кто из них его выдержит и ещё меньше тех, кто на это решится. Хотя им-то оно зачем? Те же паломники на Иордане ни в какие проруби не ныряют. Не замерзает эта река и никогда не замерзала.

Бывал на её берегах автор, в том числе на том самом месте, где, согласно традиции, Иисуса крестили. В том числе в самые что ни на есть религиозные праздники. Не очень-то Иордан широк, даже зимой, после сезонных дождей. Вода мутная и зеленоватая. Берега камышом поросли – левый, иорданский, низкий, и правый, израильский – повыше, с которого в воду лестницы идут, чтобы паломники в воду не рушились и обратно не выкарабкивались, скользя и оступаясь, как когда-то было, а спускались спокойно и поднимались назад не торопясь, преисполненные благостных чувств. На израильском берегу, где стоят со времён Средневековья основные церкви разных деноминаций христианства, всё обустроено и ухожено. На иорданском поплоше и народу мало, но именно там РПЦ король участок и выделил – наши туда паломников возят.

В общем, всё как всегда – смесь бизнеса, религии и политики. Хорошо хоть, прибрежную полосу разминировали – и израильтяне, и иорданцы. А то с 1967 года к берегу было не подойти – по крайней мере в месте крещения Иисуса, где расположен единственный в округе брод через Иордан, недалеко от Иерихона, в местечке Каср аль-Яхуд. Река там типа Яузы, только мельче. Особенно сейчас, когда большая часть воды разбирается на полив посевов – в основном палестинцами с иорданского, пологого берега. Израильский – высоты в несколько сот метров, обрыв над которым пустыня. Военные базы, еврейские поселения, редкие стоянки бедуинов и только Иерихон – низменный оазис с водными ключами. Вот там, рядом, Каср аль-Яхуд и находится. Знаменитое место…

Автору там знакомые депутаты местного районного совета поселений предлагали включить Россию в качестве стратегического инвестора в проект обустройства этого района. Как раз в Штатах Обама к власти пришёл, окрысился на Израиль, и очень им не хотелось к американцам обращаться. Походил автор с этой идеей к начальству российскому, да к тем инвесторам, которые у начальства проходили по части православных проектов, походил, да и бросил это дело за полной его безнадёжностью. Так что с Крещением всех, кого это касается, но на Иордан теперь – исключительно туристами, как коронавирус кончится. Будет же оно когда-то? А так – на ближайшую речку, пруд или озеро, рубить во льду прорубь, хоть крестом, хоть так, и вперёд! Закалка тела и духа. Роскошная вещь…

* * *

Зима. Снегу до… В общем, много снега на улице. Сугробы у ворот выше человеческого роста – каждый день расчищать проезд, так до весны ещё и не такие накопятся. На участке они поменьше, но на уровне коленей снег лежит плотненько, а на крышах – сантиметров по 20 минимум. Наверное, это из-за глобального потепления. Так «потеплело» – особенно в средних широтах и конкретно в Подмосковье, что бесит любое упоминание о глобальном энергопереходе и прочей ахинее, затеянной хитровымудренными разводилами на Западе и с идиотским упорством пробиваемой в жизнь у нас их соратниками во главе с Великим Лисом, столь же рыжим, сколь бессмертным. Разве что у кошки девять жизней, а у него, судя по всему, их девяносто девять.

Простуда подкрадывается из-за каждого угла. То насморк внезапный – носовые платки один за другим расходуешь, и уже осточертело носом шмыгать, а он всё не заканчивается и не заканчивается. То горло прихватывает – продуло где-то, и приходится гасить боль и першение всякими пшикалками, после которых остаётся мерзкое послевкусие, хотя и становится легче. И тут внезапно вспомнилось мамино алоэ. Огромный куст этого колючего, с длинными зелёными листьями, напоминающими рога то ли памирского киика, то ли какого-то другого горного козла (много их, красавцев, водится на планете – не всех ещё браконьеры добили), рос у нас дома в здоровенном глиняном горшке. Мама его берегла, холила и поливала куда реже, чем остальные растения: алоэ много воды не любил. От неё, кстати, и помер: уехали на два месяца, поставили горшок в таз с водой, чтоб куст не высох, а у него корни сгнили…

Когда кто-то в доме сильно заболевал, с куста, пока он ещё был, срезался лист, а то и два, и из зелёной мякоти добывался сок, который непременно нужно было проглотить, несмотря на то что был он горек, как неизвестно что. В литературе автору многократно встречалось выражение «горек, как хина», но ему лично не доводилось лечиться корой хинного дерева – Б-г миловал, так что сравнить степень горечи хины и алоэ на собственном опыте он не может. Да и есть ли такая шкала? Но речь не о том. В детских воспоминаниях, которые внезапно всплыли на седьмом десятке, сок алоэ был самым противным из всего горького и самым горьким из противного, что автору доводилось пробовать. Но помогал, что было, то было. А после него в качестве бонуса мама выдавала гоголь-моголь – яичные желтки, перетёртые с сахарным песком.

Не то чтобы это было так уж полезно, калорий было много и сахару – убийственно много, но вкусно до чрезвычайности. Надо же было как-то ребёнку компенсировать жуткую алойную горечь и моральный ушерб. Тем более что диатез в детстве был страшный, так что никаких конфет, особенно шоколадных, и апельсинов с мандаринами, есть было нельзя. А их хотелось, да ещё как! Впрочем, как-то раз в пакете нашлась пустая бумажка, свёрнутая по всем правилам, но без содержимого. И осенила идея: можно же конфету съесть, а фантик свернуть, чтобы похоже было, что так изначально и было. Очень маленький был. У детей их хитрости до того смешными бывают… Впрочем, это ещё до школы было. Начало 60-х. Сейчас так забавно про всё это вспоминать! Алоэ, гоголь-моголь, пустые конфетные фантики… Зима на дворе. Навеяло.

* * *

Это было давно. Очень давно – 45–50 лет назад. Тогда в магазине «Детское питание» на Кутузовском проспекте, в Москве, напротив Панорамы Бородинской битвы, бывала чёрная икра – вразвес, и её даже никто особо не брал. Дорого было, и любителей было не так уж много, особенно паюсной, плотно спрессованной в толстые, янтарно-чёрные пласты, лежащие в вощёной бумаге. И только-только появился ростбиф – розовый или красноватый по центру, с кровью, на который поначалу смотрели без энтузиазма. Не привык у нас народ к тому, что во вроде бы приготовленном и годном к употреблению мясе может быть кровь. А ветчина, точь-в-точь как нынешняя пармская, прошутто, розовая, про которую никто в стране, кроме дипломатов, и слыхом не слыхивал, была ЕЩЁ.

Пропала она вскоре, но тогда – не вопрос, продавалась. И колбас с сырами было много – разных. Колбасы с запахом мяса, сыры без капли пальмового масла… Оно в стране было – из Индонезии, но его никто не ел, им подшипники смазывали и валки на прокатных станах. А молочка была либо в стеклянных бутылках с толстыми горлышками, закрытыми кружочками из разноцветной фольги – на кефире зелёной, на молоке белой, а какие были цвета на ряженке и ацидофилине и не вспомнить, либо в картонных пирамидках с плёнкой внутри, которые иногда подтекали по швам. Но самым вкусным было желе – прозрачное вишнёвое, яблочное и абрикосовое, и матово-опаловый, молочного оттенка самбук. И ещё детское питание с черносливом, в маленьких баночках. Вкусы детства…

Что может приготовить по-быстрому толстый подросток, которого дома научили основам того, как это делается, чтобы с голоду не пропал и не ел всухомятку, когда родители в отъезде? Яичница, глазунья или взбитая – раз. Пельмени – они тогда были страшненькие на вид, но на вкус ничего, если со сметаной или с кусочком сливочного масла, и не забыть подсолить воду перед тем, как начал варить (ну и потом можно чуток уксуса и чёрного перца сверху). Варёные яйца – всмятку две минуты, вкрутую – пять. Если дома была икра – после того как очистишь скорлупу (сначала обдав холодной водой), резать пополам, пока горячее, на каждую половинку крутого яйца – кусочек сливочного масла из холодильника и пока оно тает, треть чайной ложечки икры – любой. И есть быстро, не давая остыть – с хлебом.

Ну, понятное дело, жареная картошка. Тонко нарезанная, на смеси двух или трёх масел (если дома, кроме подсолнечного и сливочного, было ещё топлёное) со слегка поджаристой, точнее, чуть подрумянившейся корочкой и непременно пропаренная под крышкой. Не забыть посолить в меру, переворачивать, чтобы не подгорела, и можно добавить тонко нарезанного кольцами репчатого лука – одну среднюю луковицу на сковородку, а за пару минут до готовности разбить над ней пару-тройку яиц. И снова крышкой накрыть. Если совсем пировать – пройтись поверх кетчупом, нарисовав развод-другой и накрыть всё ломтиками сыра. Как они расплавятся, срочно снимать сковородку с огня, гасить конфорку и есть прямо из сковороды, облизываясь и причмокивая от наслаждения.

Гренки. Из белого хлеба, вымоченные в молоке – быстро, чтобы хлеб не размок и не расползся, и в чуть подсоленном льезоне из взбитого венчиком или по-простому, вилкой, яйца. Смесь масел, горячая сковорода и побыстрее, чтобы первые были ещё горячие, когда начинаешь есть – с тонкими ломтиками сыра, нарезанного, пока они жарятся. Небольшой буханки хватает на одну сытную трапезу, если очень голоден, или две, если голод не так велик. С горячим сладким чаем особенно хороши. Ну и полуфабрикаты с «Фабрики-кухни», что была на углу завода имени Хруничева. Роскошные ромштексы в хлебных сухариках, которые становились золотистыми, как янтарь, полтавские котлеты в обсыпке из хлебной же крошки и всё такое прочее. Быстро и с мясом. Очень полезно для растущего организма.

Так, что ещё? Капуста. Вымыть кочан, снять верхние листы, вечно жухлые и грязноватые, вырезать кочерыжку, нашинковать в эмалированную миску с водой (нарезая картошку – держать её до того, как бросить на сковородку, в такой же миске), сковородку разогреть, заправить маслом (можно только подсолнечным – не жалея, можно бросить кусок сливочного и распустить), насыпать капусту и томить под крышкой на небольшом огне, часто переворачивая и перемешивая. Не забыть соль – в меру. Масло подливать, чтобы не подгорела. Томить долго, пока не протушится до сочного коричневого цвета. Есть горячую, с белым хлебом и холодной сметаной, переложив в фарфоровую или фаянсовую тарелку, металлической вилкой – так вкуснее. В институте, как и жареная картошка, отлично шла на закусь к самогону.

Варёная картошка. Чисто вымыть, варить «в мундире» до готовности, очистить и есть с солью, добавив сметаны или сливочного масла. Если с маслом, то селёдка и квашеная капуста приветствуются. Если со сметаной – лучше без. Желудки в молодости лужёные, но всё же… Понятно – свежесваренные сосиски с горчицей или хреном или варёная колбаса, которая, если её поджарить до красновато-коричневой корочки, хороша на диво. Сосиски тоже можно поджарить, для красоты надрезав по концам крестом или, если хочется особенно выпендриться, а они длинные, сделав крестообразный надрез в середине. Тогда концы загибаются, как рожки козлёнка, а середина раздувается и в местах надрезов сосиска прижаривается. Эстетика – великая сила! Не стоит ею пренебрегать.

Наконец, если есть только яйца, соль, сыр, белый хлеб, кетчуп и масло. Можно просто – соль, масло (сливочное), яйца и хлеб. Хлеб режем на ломтики и вырезаем середину, оставляя рамочку кольцом (квадраты, треугольники, овалы – в зависимости от формы батона) из корки. Обжариваем с двух сторон. В хлебные рамочки разбиваем яйца – по одному на каждую. Чуть присолить. В случае наличия сыра и кетчупа – капнуть кетчупом на глазок, накрыть ломтиком сыра, аккуратно обрезанного так, чтобы не капал на сковородку, свесившись с хлеба – замучаешься потом соскребать. Можно не заморачиваться, хватит и яиц. Сердцевинки хлебных кусочков точно так же обжарить с двух сторон и разбить на них одно-два яйца, присолив. Не пропадать же добру! Просто, дёшево, быстро, сердито, вкусно и питательно. Очень способствует успеваемости в школе и вузе…

* * *

Было дело – описал недавно еду, которую научился готовить в старших классах школы и в студенческую пору. Особо ничем не замороченную, но пара комментаторов отметила наличие в воспоминаниях икры и рассказа о нескольких сортах колбасы и сыра, а также ростбифе в продуктовом магазине. Уточняем. Дело было не просто в Москве, а на Кутузовском проспекте, где жил автор в детстве и юности. Никаких особых изысков. Один стояк квартир в подъезде – мидовцы, другой – военные из бывших крупных чинов (дедушка как раз был в этой категории), третий – жившие в коммуналках рабочие завода Хруничева и служащие, которые вразбивку следили за обитателями первых двух категорий. За нами была закреплена и стучала в органы тётя Зина с одиннадцатого этажа.

Мама её терпеть не могла и, когда она заходила, то за луком, то за солью, как бы случайно оказавшись именно у нашей двери, всегда старалась спровадить побыстрее. Впрочем, там и без нас было за кем следить. Под нами жил бывший начальник строительства Беломоро-Балтийского канала Пётр Давидович Батунер (вечно мы их заливали, когда трубы начинали протекать), а на том же этаже, что и он, только напротив лифта, пока его при Брежневе частично не реабилитировали и он не съехал, Дмитрий Трофимович Шепилов – экс-министр иностранных дел, который «не к тем примкнул». Так что местность вокруг была самая что ни на есть номенклатурная. В середине Кутузовского проспекта и Брежнев с Андроповым жили. Брат как раз рядом с ними в школе доучивался в старших классах.

Соответственно, в Москве в магазинах было продуктов куда больше, чем во всей остальной стране, а на Кутузовском ассортимент был побогаче, чем во многих районах Москвы. Откуда и воспоминания об икре, ростбифе, колбасах и сырах в открытой продаже. Впрочем, на рубеже 60–70-х икра с прилавков исчезла, в середине 70-х пропал ростбиф (но несколько лет – после того как его впервые выпустили, он там был, в качестве эксперимента, что ли?), к 80-м ассортимент колбасы и сыра стал скуден, а к 90-м начались перебои и совсем с обычными продуктами. Скажем, с куриными яйцами. Что до хлеба, в 1983 году, когда автор женился, давали его только по два батона в одни руки, так что на свадьбу пришлось брать, предъявляя выданное в загсе удостоверение.

По нему, кстати, можно было купить две пары обуви, два костюма и обручальные кольца. Такое время было – дефицит на дефиците. Впрочем, с продуктами это было особенно заметно – костюмы-то не каждый день покупали… Но, повторим, речь о Москве в определённый, довольно короткий период её истории. Хотя папа рассказывал, что в 50-х в Выксе, где он работал на заводе, стояли на прилавках пирамиды крабовых консервов и их никто не брал, как и роскошные маслины, бочонок которых стоял в углу магазина. Не привыкли в муромских лесах жители тогда ни к крабам, ни к маслинам. Они с другом, дядей Лёвой, как южане (оба из Днепропетровска) их щёлкали, как семечки, и покупали регулярно. Так продавщицы у них интересовались, как из этих мелких чёрных солёных слив компот варить, чтобы соль ушла…

Возвращаясь к нашей теме, в конце 70-х икра уже была только в новогодних продуктовых заказах – красная, по маленькой баночке на руководящий состав. Ну, папе, как главному конструктору отдела и председателю ВОИР, то есть изобретателю номер один всего ГИПРОМЕЗа, как правило, такая баночка доставалась. Так что в детстве попробовать икру довелось. Там ещё бывала банка лосося, килограмм гречки, индийский чай со слоном, индийский же растворимый кофе в жестяной банке и иногда хорошие шоколадные конфеты. Но это уже если после дирекции, парткома и профкома оставались. И, кстати, руководство отдела могло выиграть по жребию подписку. Особенно ценились «Юность», «Иностранная литература», «Вокруг света», «Наука и жизнь» и «Юный натуралист». Время такое было – читали много…