Текст книги "Записки кота Мурчика"

Автор книги: Евгений Сатановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)

Впрочем, сейчас у автора кот на участке в Берендеевке живёт. Умнейший дворовый Мурчик, кот с характером и интеллектом собаки, боец и охотник, который умудряется не только рыбачить в пруду, подцепляя лапой водящихся там карасей, а также ловить мышей и лесных крыс, но как-то придушил молодую куницу (её было жалко, но нечего на кота нападать), прогнал с соседского участка при поддержке приятеля-кота лису (к счастью, тоже молодую, а то кто его знает, как бы у них всё вышло) и, судя по шрамам, которые вечно из леса, куда в лучшие годы уходил мышковать дня на два-три, притаскивал, дрался там много с кем ещё. Завёл его себе лет 10 назад котолюбивый до крайности дворник-таджик, но он уехал, а Мурчик остался, приучив к себе хозяев. Благо его и внуки любят, и дети, и зять-кошатник. И даже с померанским шпицем дочки, пушистой тявкучей и прыгучей красоткой Джерри-Ли они нашли общий язык. Так и живём всю жизнь со зверьём под боком…

* * *

Братья Стругацкие… Кто не в курсе – это были такие фантасты. Сначала советские, потом немножко российские, по крайней мере ленинградец, Борис Натанович, который умер в 2012-м, в Санкт-Петербурге. Аркадию Натановичу, москвичу, повезло больше. Или меньше? Его не стало в 1991-м – он не дожил ни до распада Союза, ни до всего, что было потом. Как они писали! Какие герои родились в их головах – двух великих писателей, которые жили обычной жизнью советских людей, один астроном, второй переводчик с японского и английского. Или с английского и японского… Впрочем, какая разница? Их книги были написаны до того живым, человеческим языком… Да что «были»? Они и сейчас написаны этим же самым языком, потому их до сих пор и читают.

Настоящая литература не устаревает, сколько бы десятков лет или столетий ни прошло с момента, когда она была создана. Гомер и Шекспир, Пушкин и Стивенсон, Киплинг и Акутагава Рюнноскэ и сотни других гениев пера тому весомое доказательство. Как и Стругацкие, которые писали не просто фантастику – они создавали КНИГИ. До сих пор о смысле многого из того, что написано и описано в их произведениях, спорят до хрипоты. Ну – потому это и великая литература, которая не терпит чёрного и белого, в ней всегда масса полутонов, чем она умным людям и интересна. Дуракам – нет. Дурак хочет ясно и чётко понимать, где добро, а где зло. Его бесит сложность жизни и дико раздражают противоречивые фигуры. Ему простота нужна как воздух, чтобы голова не болела из-за попыток объять необъятное.

Быкова у Стругацких из «Страны багровых туч» он ещё понять может. Ивана Жилина из «Хищных вещей века» – более или менее. Горбовский и Юрковский ему подозрительны – тем более непонятно, кто они всё-таки по национальности: поляки или евреи, а это для дурака важно. Что до Руматы Эсторского из «Трудно быть богом», Саула из «Попытки к бегству» или Рэдрика Шухарта из «Пикника на обочине», тут вообще туман во облацех. А, скажем, Максим Каммерер или, того хуже, Рудольф Сикорски – Странник из «Обитаемого острова» и «Жука в муравейнике»?! Вроде – наши люди, из самого что ни на есть галактического КГБ, а имена отчего такие странные? И какого дьявола они действуют так, как действуют, да ещё и все те ошибки совершают, которые совершают? Казалось бы, по должности не должны?!

И это ещё сравнительно «простая» фантастика! А «Улитка на склоне» и «Град обречённый», не говоря уже про «Гадких лебедей» и чёртову тучу всего остального, что намертво не укладывается в прямолинейные схемы, начерченные как будто по образу и подобию железнодорожной шпалы, так что от книг, выстроенных по этим схемам, если в них внюхаться, не бумагой и типографской краской, а креозотом или серой несёт? Вот за эту самую неоднозначность и многомерность братьев Стругацких начальство не любило, подозревало во многом и прилично гнобило. А уж завидовали им как! Да и сейчас их многие из пишущей и начальствующей братии терпеть не могут – и правильно делают. Не должно ворью, самодурам, мелким диктаторам и всем их подхалимам таланты любить. Никак не положено.

Впрочем, автор ни разу не литературовед, не литературный критик и не биограф писателей – спаси его от этой участи Г-сподь. Хотя среди его близких знакомых из прошлой жизни такие люди есть, и один из них – Лёня Ашкинази, большая умница, настоящий учёный и замечательный чудак немало времени как раз творчеству братьев в своё время и уделил. Давно развела с ним жизнь, и где он живёт сейчас, автору неизвестно, но пускай и у него, и у всего его семейства всё будет так хорошо, как только возможно. Очень был светлый человек. Наивный как ребёнок и упрямый как осёл, что с евреями часто бывает, но не сволочившийся ни при каких обстоятельствах и порядочный до чрезвычайности, что бывает не так часто – и не только с евреями. Одно удовольствие его коммуналку на московских бульварах неподалёку от Арбата вспоминать…

Но вернёмся к братьям Стругацким, коль скоро в голову автора, забитую политикой внешней и политикой внутренней, военными материями и прочей мрачной до предела эсхатологической хренью втемяшилась такая причуда, немного на его любимую фантастику отвлечься. Благо именно с них страсть к этому литературному жанру у него и началась. Причём едва ли не с самого для такого рода пристрастия крутого и правильного произведения – «Трудно быть богом», которому, как и вообще всему творчеству братьев, дико не везло и не везёт с экранизациями. Уж какие только мэтры за их книги брались, какие на это бюджеты только ни выделялись, какие артисты там только не играли и сколько времени эти картины не снимали, от Тарковского и Германа до младшего Бондарчука, а в итоге всё равно получалась полнейшая фигня разной степени чепуховости. Жаль!

Впрочем, может быть, это просто карма, против которой, как хорошо известно по БГ, не попрёшь? Бабеля снимают – получается. Булгакова – получается, особенно Бортко за это спасибо. Ильфа и Петрова экранизируют – замечательные фильмы выходят. И так перечислять можно до бесконечности. А вот со Стругацкими полная несуразица выходит. То мрачно, как в покойницкой, то легковесно, как в борделе для младших офицерских чинов, то вообще неинтересно. Как можно снять неинтересно фильм по книге Стругацких – один дьявол знает, но ведь получается у людей! Была надежда на «Понедельник начинается в субботу», так тоже «Чародеи» получились, которые на исходник похожи, как Настя Ивлеева на Мэрилин Монро: вроде и сексапильная блондинка, и даже не Ксения Собчак, но до такой степени не то…

Однако, как всегда, отвлёкся автор бес знает на что. Мысль у него, к сожалению для читателей, так работает: куда понесёт, туда за ней его перо и тащится, выписывая сложные узоры, как петляющий по свежевыпавшему снегу заяц, намётом уходящий от лисы, пока не вернётся к тому, с чего начинал. А начинал с «Трудно быть богом» и Руматы Эсторского в Арканаре. Потрясла его тогда, лет в двенадцать, эта книга и сильно его, пухлого, болезненного и доброго домашнего ребёнка, младшего в классе, перевернула. Много с тех пор всего видел, много книг перечитал, много стран объездил, много денег заработал, но всю жизнь ощущал себя прогрессором на чужой планете и чем мог книгочеям помогал. Много больше им роздал, чем себе оставил. Ну, как сказал когда-то знакомому, который этому сильно удивился: все мы вышли из плаща Руматы Эсторского.

Инстинкт возник и укоренился, на грани неодолимого стремления: умным и талантливым людям помогать, если они того заслуживают, отрывая что только можно – и далеко не только от себя. На чём всё, что делал в еврейском подполье, Ваадах СССР и России, а потом и в Российском еврейском конгрессе, и было основано. Да и Институт Ближнего Востока именно так и возник. Пришли учёные, попросили архив ИМЭМО сохранить, который тамошнее начальство выбрасывало, потом из Института востоковедения, книжку помочь напечатать, оно и завертелось. Опять же, вечно влезал во всяческие высокие сферы, вынося из этих приключений опыт и знание жизни, а не ценные материальные активы, как все остальные, нормальные люди. Ну, сам дурак.

Игра в прогрессорство чем хороша? Кругом грязь и кровь, разврат и скотство, подлость и предательство такие, что жить не хочется. Нет ни надежды на справедливость, ни веры в то, что она вообще возможна, разве что в каком-то недосягаемом будущем, до которого никто не доживёт, и ты первый. Что до тех, кто всем этим управляет, хоть у нас, хоть в далёких странах, веры в них нет тем более и быть её не может. Ни в светское начальство, ни в религиозное, ни в какое другое. И в тех, кто против них бунты поднимает, её тоже нет. Видел их всех во всех видах. И владык земных, и иерархов, говорящих от имени владык небесных, и их ниспровергателей, бунтарей, трибунов и революционеров. Те же тестикулы, вид сбоку. Сами властью станут, много хуже тех будут, против которых хвосты поднимают.

Это как в старинной вьетнамской сказке, насчёт Ле Лоя и дракона. Или в пьесе Шварца, по которой, а точнее, по сценарию Григория Горина, Марк Захаров свой последний фильм «Убить дракона» снял. Гениальный фильм, притча. Более чем неоднозначный и сложный для понимания простыми людьми, которые думать не любят и не хотят, потому что им от этого на душе тревожно становится и оптимизм куда-то пропадает. Кругом сплошной беспросветный сволочизм, а жить надо, как человеку положено, и драться надо за всё хорошее против всего плохого. Не ради того, чтобы победить зло, что невозможно по определению, а просто потому, что иначе жить не имеет смысла. Стругацкие. «Трудно быть богом». Очень правильная книга. Великая!

* * *

77 лет провисела в дюссельдорфском Музее современного искусства ВВЕРХ НОГАМИ картина голландского абстракциониста Пита Мондриана «Нью-Йорк сити I». Но всё когда-нибудь заканчивается, и справедливость наконец восторжествовала, а беспредел и издевательство над высоким искусством закончились. Пришла в музей работать умная и проницательная до опупения тётенька по имени Сюзанна Мейер-Бюзер, взглянула на неё и поняла, что цветные полоски в нижней части бессмертного творения, которых было больше СНИЗУ, должны на самом деле быть СВЕРХУ, символизируя «тёмное небо» над городом. И сказала она об этом другим кураторам картины, и поняли они, что это правильно и хорошо, и перевесили картину, и насладились делом рук своих. Какая в итоге вышла прелесть!

Тётенька была не простая, а дипломированный искусствовед. Кому как не ей было разобраться в том безобразии, которое претерпела картина, целиком состоящая из перпендикулярных цветных полосок на белом фоне: жёлтых, синих и красных, образующих цветные квадраты и прямоугольники разного размера. Их, искусствоведов, этому учат. Единственный вопрос, который у автора возник после ознакомления с тем, какое решение приняли в музее, исправляя чудовищную ошибку предыдущих десятилетий, ставшую символом надругательства невежественных людей над современным искусством: а вдруг сгущение горизонтальных полосок – это море?! И тогда картина все эти годы висела правильно, а вверх ногами висит именно теперь?

Как в этом разобраться? Как найти верный ответ? Как не оскорбить память художника, которого, несомненно, давно уже нет с нами: не мог творец, создавший столь совершенное произведение искусства, что его хоть боком вешай, впечатление на зрителей будет производить одно и то же, надолго пережить момент своего наивысшего торжества. Картина-то в 1941 году была создана! И возник у автора внезапно ответ, поразивший его самого своей логичностью, стройностью аргументации и последовательностью. Пофигу, как эту картину вешать. Единственная разница возникнет, если повесить её лицевой стороной, с полосками, к стене. И то не исключено, что многие решат, что так и было задумано. Искусство-то не простое, а современное. Про него зрителю ещё рассказать надо, что это не чухня какая-то, а искусство.

Это как с Малевичем. Чёрный квадрат, красный квадрат… Как их ни верти – монопенисно получается. В смысле: одно-йственно. Вот и с Мондрианом так. И даже возможно, что помянутую картину так и надо в музее держать, поворачивая каждый месяц в произвольную сторону, чтоб посетителям и кураторам мало не казалось. Тогда она, к примеру, будет символизировать не небо над городом или море, плещущееся у подножий зданий, из которых он состоит, а вечное вращение Вселенной. А уж галактики вокруг своего ядра или, как в годы металлургической юности автора говаривали, верчение чего угодно на эрегированном репродуктивном органе оратора, в том пускай кураторы разбираются. Им за это зарплату платят. А то Вермеер, Рембрандт, Снайдерс, Рубенс, Брейгель, Ван Дейк… Мондриан! Это подлинное голландское искусство.

* * *

Зима настала, что ли? То есть по календарю – последний день осени, но с утра выглянул в окно – всё белое, и снег продолжает идти. Мелкий, редкий, неспешный, но идёт же, красава! Чистенький такой, ложащийся на ёлки, берёзы, траву и кусты тончайшим слоем, словно тающая на солнце пудра… Впрочем, какое солнце! Выходит изредка из-за серых низких туч – как рублём подарили, а потом обратно нырь! И тут поди пойми: снег с дождём идёт или дождь со снегом. А может, просто мокрый снег… В общем – у детей школьные каникулы, вот им в подарок он и выпал. Особо с санками или лыжами пока не разгуляться и снеговиков не лепить – не из чего, но на пару некрепких снежков его точно хватит. Впрочем: кому что нужно. В детстве радовался бы до упаду, а сейчас – ну, снег. Ну, ещё одна зима наступает. Подумаешь!

Вчера вечером в темноте пошёл проверять: как кот, заперт ли он на ночь в своём обогреваемом домике, как обычно, и так навернулся… Мостик у беседки, над прудом, по которому привычно в темноте решил пройти широким шагом, обледенел. Ну, зашиб и слегка ободрал колено – первая зимняя травма. А не надо в темноте расслабляться – не май месяц и не август, когда не знали, куда деваться от изнуряющей жары. Тогда только поздним вечером или к ночи и можно было выгулять ноги, набирая рекомендованные врачами для того, чтобы они продолжали ходить, семь-восемь тысяч шагов. Похоже, что с приходом зимы их придётся нахаживать засветло. Никакого особого энтузиазма это не прибавляет, но хоть меньше опасности упасть, поскользнувшись, как изредка бывает.

Когда ледяные надолбы покроют дорожки и снег ляжет по-настоящему толстым слоем, верхняя часть которого под солнечными лучами имеет обыкновение обледеневать, ходить придётся осторожно, хотя тут всё от обуви зависит. Валенки, дутики или зимние ботинки с рубленой нескользкой подошвой – первое дело по такой погоде. Как, впрочем, и вся прочая одежда. Зима в Подмосковье не сибирская, но приходит надолго и до апреля, когда снег окончательно растает везде, кроме лесных оврагов, где он под еловыми лапами, уже почернев, лежит до июня, почти полгода придётся, выходя на улицу, утепляться. Ну, у нас хотя бы в домах тепло. Газ есть, свет есть, отопление есть и вода из кранов бежит и холодная, и горячая – что ещё нужно человеку, чтобы жить в комфортной обстановке?!

Впрочем, нужно ему ещё очень и очень много. Изначально заданные условия существования нам по нынешним временам недостаточны, они для родителей много чего значили, которые войну прошли и знали, что такое голод и холод. Причём не в тех их параметрах, которые нас выбешивают, а когда по-настоящему ничего нет. И речь не о скорости интернета и качестве дорог – какие дороги, машин ни у кого не было, а о том, что пайки хлеба не хватает для того, чтобы не перейти в категорию доходяг, пустой кипяток за счастье смотрится, а если продовольственные карточки украли или сдуру их потерял, так тебе и вовсе хана. Нам об этом ещё хотя бы рассказывали, а мы своим детям и тем более внукам? Почти никогда. Не хотелось страшилками пугать – и вот они выросли, не зная настоящих бед…

По их теперешнему дурацкому представлению плохо – это когда нельзя в ту страну, куда им хочется поехать, улететь сразу же, как только в голову пришла такая идея. Когда начальство не такое, как им бы хотелось, а такое, каким оно только и бывает – неидеальное. А какое идеальное, они понятия не имеют, знают только, что оно такое где-нибудь есть. В высшей мере честное, заботится не о себе, а исключительно о народе, на своих постах-местах не засиживается, живёт на одну зарплату и никого ни к чему никогда не принуждает. Ангелы, а не начальники и страны у них нормальные, а не такие, как у нас… Милые, родные, добрые, глупые как пробка, хорошо образованные и воспитанные дебилы. А зима уже даже не близко – вот она, пришла. И война на дворе…

* * *

Ночь на дворе. На улице холодно. Болит расшибленное вчера вечером, когда звезданулся на обледеневшем не вовремя мостике, колено. Потерял ещё один килограмм, и от этого, с одной стороны, на душе легче, а с другой – неприятное чувство, что, если так дальше пойдёт, вес будет отрицательный и начнёшь взлетать и парить в небе, как воздушный шарик. Но в целом всё нормально: по телевизору Путин говорит спокойным голосом умные вещи (его можно за что угодно любить или не любить, критиковать или считать, что он выше любой критики, но говорит он всегда толково и, что для автора ещё более важно, за него никогда не бывает стыдно, как было и за Ельцина, и за Горбачёва, и за Черненко – да и не только за них, но и за многих из их предшественников).

Темным-темно, хоть глаз выколи. Давно спит в тёплом домике, где когда-то жил его первый хозяин, садовник Навруз, дворовый кот Мурчик, переживший всех без исключения садовников – мудрый, сильный и храбрый зверь, который второй десяток лет ходит сам по себе, как котам заповедовал ещё Редьярд Киплинг, популярный в России куда больше, чем в его родной Англии, которая предала его ещё при жизни. Кот, преданный семье как собака и приручивший хозяев, как никакому коту до него не удавалось сделать. Спит в Москве дочкин померанский шпиц Джерри-Ли, дочь Роял-Презента (автор с этими именами ничего не может сделать – так в её родословной, длинной, как у британской королевской семьи, написано). Так и хочется начать к ней обращаться на «Вы».

Спят трое внуков – две детсадовские девицы и старший, школьник, у которого наконец-то наступили каникулы. Завтра будет длинный день – на неделе надо освоить чёртову кучу музеев и не забыть заглянуть к косаткам в Москвариум. Всё-таки здорово, что в Москве появились два отличных океанариума – оба на мировом уровне (и это ещё скромно сказано), а ехать невесть куда, чтобы показать их обитателей внукам, не надо. Раньше ближайшие такого типа были в Соединённых Штатах, да очень неплохой в испанской Барселоне, а сейчас какие Штаты, какая Испания?! Ну так и не надо. Спят у обеих внучек рыбки в их домашних аквариумах: бойцовый петушок у одной, сомик и гуппи в компании с улитками у другой. Только старинный приятель не спит: про Зиновьева пишет. Но на дворе ночь! Какой Зиновьев?! Спать пора…

* * *

Ночь. Громко тикает маленький, старый, ещё советских времён будильник, стоящий на тумбочке у кровати жены. То ли тишина стоит мёртвая в доме, то ли слух немыслимо обострился с годами, но такое впечатление, что каждый его тик-так – как удар колокола. Отзывается в черепной коробке гулко, словно вбиваясь в оба уха и не давая спать. Или это просто голова пустая, безмозглая, оттого в ней такое эхо? Тоже вариант… Но ладно – будильник! А снизу из кухни какие звуки?! Там периодически что-то громко гукает, блямкает и фырчит, как раненый динозавр из болота. Раньше дёргался, а потом жена сказала, что это холодильник. И это на самом деле он. Хороший, двухдверный, трёхкамерный, но живёт своей собственной жизнью, явно чем-то очень недоволен и не стесняется об этом открыто заявлять.

Да что там, маленький будильник и большой холодильник, которым самое место в диснеевском мультике «Красавица и чудовище» (не в новом идиотском фильме, который а Америке теперешние извращённо толерантные, многополые, расово корректные дебилоиды недавно сняли, а в старом, очаровательно милом, красивом и добром)! А постоянно подкипающий пятилитровый титан?! Он вообще иногда начинает трястись, как оглашенный – его буквально колотит, как старого большевика от классовой ненависти к недобитым буржуям, да так, что кажется – вот-вот взлетит на воздух или просто перегорит. Накипь, что ли, на него влияет? Или на него обострение международной обстановки действует? В конце концов, он же китайский, так что не вечен, как и терпение ЦК КПК насчёт острова Тайвань!

Булькают батареи. Громко так булькают, прямо-таки журчат. Это они так нагреваются. На улице холодает, в доме все датчики на отрицательную внешнюю температуру реагируют и начинают подавать в подвал, газовому котлу сигналы. Тот разгоняет систему, а в результате с одной стороны в комнатах тепло, а с другой – как будто ручейки по камням воду перекатывают. Прикольно – особенно с учётом того, что батарей много и из каждой комнаты доносятся в темноте собственные звуки. Хочешь не хочешь, поверишь в домовых. Маленькие пушистые то ли человечки, то ли зверьки – ночами по дому шмыгают, своими таинственными делами занимаются… Впрочем, спать это батарейно-отопительное журчание, в отличие от кухонного титано-холодильничного и будильникового прикроватного, не мешает – наоборот, убаюкивает.

Дом полон звуков, которые по ночам воспринимаются гораздо громче и чётче, чем днём, когда их покрывают внешние шумы: то машина где-то проедет, то электричка вдалеке пронзительно свистнет, то вдалеке пролетит самолёт, а то и воздушный шар с пассажирами мимо посёлка проплывёт, рёвя газовой горелкой… Шары летают весной и летом, причём так низко, что их слышно издалека. Ну а периодически ещё и слышны звуки живой природы. Днём это в основном щебет многочисленных птиц или мяуканье выясняющих между собой отношения котов. Вечером и ночью особенно заливисто лают собаки, особенно летом деревенские из-за ближней речки разоряются, когда по улице пробежит какой-нибудь дикий зверь из местного дикого леса, вроде лисы, или бобра какого занесёт на околицу, подгрызть одно-другое дерево на пропитание и в качестве стройматериала для хатки и плотины.

Впрочем, всех их под утро заглушают петухи, начинающие орать ни свет ни заря – все в разное время, как будто принимая смену друг у друга с тем, чтобы никто в округе не спал больше положенного. Разбудят, бывало, заразы, и лежишь без сна несколько часов после того, как они уже давно затихнут. Пользуются мерзавцы тем, что у нас не Франция и из них ни суп не готовят, ни в красном вине их не тушат. Ори себе, горя не зная… Ну и, до кучи, иногда что-то тихо булькает в кранах и душевых лейках, а то и раздаётся длинное таинственное быстрое посапывание, как будто часто-часто причмокивает в углу какая-то хрень. Долго пытался понять, что это такое – оказалось, так кувшин с водным фильтром хозяев достаёт, когда туда воду только зальёшь, и пока она фильтруется, под крышку воздух просачивается. Одно слово, разговаривает дом. Понять бы ещё о чём…

* * *

Об Украине и не только о ней… Что такое Украина для человека, родившегося и выросшего в Москве? Могилы предков. В западноукраинском Сатанове, в Белой Церкви у жены, в Киеве, в дореволюционном Екатеринославе – после революции Днепропетровске, а теперь с какого-то дьявола «Днепре». Не нашла нынешняя болезная на всю голову украинская власть ничего лучшего, чем назвать город по имени протекающей через него реки. До того креативные, аж завидно. Идиотам легче живётся. Родня, друзья и однокашники – в Донецке и Симферополе, которые теперь снова Россия, и в Одессе, Запорожье, Днепропетровске (сдохну, Днепром его называть не буду) и Харькове, Львове, Белой Церкви и Киеве, Котовске и Виннице, которые ею ещё будут…

Одесса – вообще любимый город детства, который знал лучше Москвы и Ленинграда и любил много больше. Поезда туда шли через Киев, Фастов, Конотоп… Пляжи, на которых купались и загорали, гостиницы, в которые папа в отпуск нас водил обедать – «Лондонская», «Красная», ресторанчик «Южный» «никому не нужный», где ели, когда гостиницы были закрыты на спецобслуживание иностранцев, вокзал, где тогда тоже вкусно кормили, и порт с кораблями, приходившими из далёких морей. Археологический и Морской музеи, Потёмкинская лестница и старинный фуникулёр, Приморский бульвар с платанами и мелодичный бой курантов, памятники Дюку, потёмкинцам и Льву Толстому, роскошный оперный театр и филармония – бывшая биржа.

Трамваи, набитые битком, в толкотне которых шутили так раскованно и легко, как это делали только в Одессе. Толчок и Привоз, открытые летние кинотеатры и Дерибасовская. А какой там рос тенистый виноград, лозы которого тянулись между заборами из ракушечника над широкими переулками! «Черноморец», за который болела вся Одесса. Китобойная флотилия Слава, которую встречала вся Одесса. Катакомбы и воспоминания о румынской оккупации и войнах – Гражданской и Отечественной. Греческая площадь и Армянский переулок. Старый православный собор и старые давно заброшенные синагоги. Три великих француза, которых помнил весь город: Дерибас, Ланжерон и дюк деʼРишелье. Пенистый холодный крюшон и невиданные в Москве конфеты: «Спутник» с ликёром и чернослив в шоколаде, которые ветераны получали к праздникам.

Холерные карантины и дичайшая паника, когда наши вошли в Чехословакию – в ожидании начала войны в городе в один момент скупили хлеб, соль, сахар и спички. Кексы «Весенние» с изюмом – на самом деле пасхальные куличи! Помидоры по три копейки за килограмм (стали по восемь – народ дороговизной дико возмущался) и яблоки по двадцать копеек. Тугие как торпеды синенькие и роскошный лук, который выращивали корейцы, – в Москве таких не было. Груши и арбузы, кабачки и копчёная скумбрия. Ах, Привоз… Чесночная пахучая домашняя колбаса и буженина. Сметана, в которой стояла ложка, и жирный творог, белыми толстыми ноздреватыми пластами с серым домашним хлебом, абрикосы и клубника, клубника, клубника – ароматная, как мечта, и тугая, красно-розовая, в мелких зёрнышках…

А марки, которыми с рук торговали моряки на «марочной бирже» – прожаренном солнцем углу у магазина «Филателия»? А сингапурские браслеты, японские кофточки, итальянские босоножки и индийские ткани с серебряной нитью, которые папа покупал для мамы у тех же моряков на Толчке? Вот уж на чём он никогда не экономил, так это на домашних… В Одессу приезжали всей семьёй на поезде, заняв целое купе, с двумя своими раскладушками и матрасами к ним. Жили по два-три месяца в коммуналке, в комнате у дедушкиного сослуживца, весёлого пожилого коротышки, отставного моряка, коренного одессита, подполковника с невероятным чувством юмора, который был при этом великолепным спецом по военно-строительным финансам – дяди Миши Земшмана.

Нас на одесском вокзале встречала вся его семья, включая дяди-Мишиного брата, тоже ростом в полтора метра, отставного полковника, военного врача дядю Володю и дяди-Володину жену тётю Нату, фигуристую красавицу блондинку на две головы выше него (он вывез её после войны из Румынии – «улучшать породу», и действительно, их дети были нормального среднего роста). Плюс любимые соседи – Василий Никифорович и Марья Андреевна Сокуренко, иногда вместе с дочкой Галей, если у той выдавался свободный день на местной киностудии, где она работала (родила от кого-то из тамошних мэтров сына, их внучка, Игорька, которого Сокуренки страшно любили, и погибла трагично, рано и глупо, из-за утечки газа, когда заснула, поставив греться чайник, который выкипел и залил конфорку)…

Встречали шумно, весело, закидывали багаж в привокзальный трамвай, потом тащили его домой, на Льва Толстого, 32, квартира два… Без малого 60 лет прошло с первой поездки – до сих помнится тот адрес, та комната в коммуналке на втором этаже старого барского дома с огромным внутренним двором и опоясывавшими его кухонными балконами, куда выходила лестница чёрного хода. Балкон в комнате, под которым рос огромный каштан, на который летом садились средиземноморские горлицы, завезенные в Одессу на каком-то торговом судне и прижившиеся в этом городе, как родные. Коммунальная кухня, где у всех стояли вёдра с водой и ковшиком: с ней вечно были перебои. Лампочки в коридоре, на кухне и в туалете – у каждого свои, заведенные на отдельные счётчики.

Ванная комната с душем, шедшим через буржуйку – чтобы получилась горячая вода, её топили газетами (и в туалете висели они же, разорванные на осьмушки – никакой туалетной бумаги в помине не было). Так в той коммуналке все и жили, приглашая друг друга в гости то на фаршированнные рисом и мясом перчики (Сокуренки), то на тушёные почки, плов и рассольник с почками, которые готовил папа… К слову, так же, как встречали нас и провожали, толпой, закидывая сначала в трамвай, а потом в поезд помимо багажа ещё и ящики с овощами и фруктами, которых в Москве хватало до зимы, когда папа в отпуск уезжал к маминому троюродному брату в Ташкент, где в конце войны похоронили его папу – дедушку Фрою, привезенного туда с фронта умирать…

Из Ташкента к Новому году папа, распихивая между безбагажными командировочными, привозил килограммов 100 других витаминов и вкусняшек – винограда редких сортов, помидоров «бычье сердце», айвы, урюка, тростникового сахара, зиры и барбариса для плова, маргеланской зелёной редьки, невиданной в столице огромной удлинённой редиски и, конечно, лепёшек и самсы с курдючным жиром. Помидоры были разных уровней зрелости: красные, розовые, бурые и зелёные. Они лежали под кроватью на газетах и долго созревали. Как и нежные, невероятного вкуса и аромата зимние дыни в оплётке из травяной или соломенной сетки, с оранжевой, зелёной и жёлтой мякотью… А лепёшки каменели, и их разогревали, сбрызнув водой – они опять становились мягкими.

Впрочем – про Среднюю Азию, про Урал и Сибирь, про Дальний Восток и Прибалтику, Молдавию и Белоруссию, Кавказ и про всю остальную Украину, помимо Одессы, и про то, что эти края значили для семьи и для автора, стоит вспомнить особо. Оно того заслуживает. Огромная страна, населённая самыми разными людьми, среди которых были бандиты и ночные бабочки, воры и бюрократы, которые всегда были хуже любых воров и такими же остались, бичи и выжиги, алкоголики и наркоманы, партийные чинуши и торгаши, коррупционеры и комсомольские активисты с рыбьими глазами, профсоюзные лидеры и «выездная» номенклатура… Но большинство населения были людьми в высшей мере замечательными. Герои и трудяги, подвижники и гении, чьи-то мамы и папы, дедушки и бабушки… Это и есть родина автора – СССР. Роскошная была страна!