Текст книги "Император Пограничья 18 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава 7

Я не стал стучать.

Дверь в гостевые покои Василисы была приоткрыта, и сквозь щель пробивался холодный свет пасмурного утра. Из коридора доносились голоса охранников, топот сапог, отрывистые команды – резиденция гудела, как потревоженный улей.

Княжна стояла у окна спиной ко мне. Смоляные волосы, обычно аккуратно уложенные, растрепались и были покрыты серым налётом пепла. Форменная одежда порвана на локте, на шее виднелась свежая ссадина. Она не обернулась на звук моих шагов, только плечи едва заметно дрогнули. Запах гари, исходящей от неё, казалось, въелся в стены.

– Отец позвонил, – произнесла Василиса, и голос её прозвучал странно ровно, словно она зачитывала строчку из отчёта. – Мирона забрали.

Я подошёл ближе и увидел, что она сжимает в руках небольшую деревянную фигурку. Лисичка, вырезанная неумелой детской рукой, с кривоватыми лапками и слишком большими ушами. Подарок брата.

– Знаю. Голицын звонил и мне.

– Тогда ты знаешь, что я должна ехать в Москву. – Василиса наконец обернулась, и я увидел её лицо: бледное, с опухшей от удара скулой, с тёмными кругами под глазами. Но взгляд – взгляд был острым, как заточенный клинок. – Прямо сейчас.

– И что ты будешь делать в Москве?

– Искать его. Найду тех, кто это сделал, и… – голос дрогнул на долю секунды, губы предательски задрожали, но Василиса тут же взяла себя в руки, – и заставлю их пожалеть, что родились на свет.

Я видел Василису разной – гневной, растерянной, смущённой, даже напуганной, но никогда такой. Несколько часов назад она едва не погибла, а теперь узнала, что её маленький брат в руках тех же людей, которые пытались её убить. И она всё ещё стояла на ногах, всё ещё держалась. Кремень-девка, как сказал бы Коршунов.

Магофон в моём кармане завибрировал. Я проигнорировал вызов.

– Диверсанты, которые устроили взрыв в академии, схвачены, – сказал я, глядя ей в глаза. – Двое из них – живыми. Коршунов сейчас с ними работает. Через час у нас будут имена заказчиков.

Василиса моргнула, будто не сразу поняла смысл моих слов.

– Схвачены?

– Пытались уйти через западные врата, но там уже стояло оцепление.

– Я хочу их видеть. – Княжна шагнула ко мне, и в её зелёных глазах полыхнуло что-то тёмное, незнакомое. – Хочу сама спросить, где мой брат. Хочу смотреть им в глаза, когда каменные тиски сожмутся вокруг их рёбер, и они услышат, как те трещат…

Я не стал её останавливать или урезонивать. Знал это состояние, когда боль и ярость сплетаются в тугой узел, и кажется, что единственный способ его развязать – причинить ответную боль. Это пройдёт. Не сразу, но пройдёт. А пока пусть выговорится.

Она осеклась. Деревянная лисичка в её руках хрустнула – Василиса сжала её слишком сильно. Княжна посмотрела на фигурку, на отломанное ухо, и что-то в её лице изменилось. Маска холодной решимости дала трещину.

– Он дарил мне красивые камешки, – прошептала она, и голос её стал совсем тихим. – Каждый раз, когда я приезжала. Находил где-нибудь во дворе и прибегал: «Иса, смотри, какой красивый!» Обычные булыжники, серые, ничем не примечательные. Но для него они были сокровищами.

За окном кто-то выкрикнул команду, залаяли собаки. Василиса не обратила внимания. Она смотрела на сломанную игрушку в своих руках, и я видел, как дрожат её пальцы.

– Ему шесть лет, Прохор. Шесть. Он даже не понимает, что происходит. Наверное, плачет сейчас и зовёт папу, меня…

Я шагнул к ней и положил руку на плечо. Не обнял – это было бы лишним. Просто дал понять, что она не одна.

– Мы найдём его, – произнёс я, и в моём голосе не было ни тени сомнения. – Найдём и вернём. А тех, кто посмел его тронуть, я размажу лично. Так, что от них даже имён не останется.

Василиса подняла на меня взгляд. Слёзы блестели в уголках её глаз, но не пролились – она не позволила им.

– Обещаешь?

– Да.

Несколько секунд мы стояли молча. Потом Василиса глубоко вдохнула, расправила плечи и аккуратно убрала сломанную лисичку во внутренний карман изорванной куртки.

– Что нужно делать? – спросила она, и голос её снова стал твёрдым.

Магофон завибрировал опять. На этот раз я ответил.

* * *

Подвал службы безопасности встретил меня запахом сырости, крови и страха. Коршунов ждал у железной двери, прислонившись к стене и машинально потирая щетину на подбородке.

– Крепкие орешки, Прохор Игнатич, – начальник разведки покачал головой. – Профессионалы. Мои ребята их и так, и эдак, а они молчат как рыба об лёд. Сломать можно, но уйдёт время, которого у нас нет.

Я кивнул и толкнул дверь.

Камера была маленькой, с низким потолком и единственной тусклой лампой под решёткой. Двое мужчин сидели на железных стульях, прикованные наручниками к кольцам в полу. Лица распухшие, почти неузнаваемые: рассечённые брови, сломанный нос у одного, выбитые зубы у другого. Рубашки в крови, пропитанные потом. У левого пальцы правой руки были вывернуты под неестественным углом, распухшие и почерневшие. Правый сидел ссутулившись, придерживая локтём рёбра – видимо, кто-то методично поработал ногами. На полу вокруг стульев – тёмные пятна и запах железа вперемешку с мочой и страхом.

Однако глаза оставались холодными, расчётливыми, без тени паники. Профессионалы. Даже после того, что с ними сделали, они молчали.

Я подошёл ближе и присел на корточки перед первым, заглядывая ему в лицо. Худощавый, лет тридцати пяти, с жёстким подбородком и шрамом над бровью – след от старого пореза.

– Имя заказчика, – произнёс я негромко.

Диверсант усмехнулся, обнажив окровавленные зубы.

– Пошёл ты.

Я не стал тратить время на уговоры. Императорская воля хлынула из меня волной, вламываясь в сознание пленника с грубостью осадного тарана. Я не заботился о последствиях, не пытался действовать аккуратно. Мне нужны были ответы, а не сохранность его рассудка.

Мужчина дёрнулся, словно получил удар током. Глаза закатились, по телу пробежала судорога, изо рта потекла слюна. Когда он снова посмотрел на меня, во взгляде не осталось ничего, кроме пустоты.

– Имя заказчика, – повторил я.

– Имени заказчика я не знаю, – голос прозвучал тусклым, механическим. – С нами работал посредник. Зовут Степан Фролов. Встречались в Нижнем Новгороде, в трактире «Три медведя». Он передал задаток – золотом. Задание было простое: пробраться во дворец, заложить посылку, уйти незамеченными. Больше ничего не объяснял.

Я не испытывал ни удовлетворения, ни отвращения. Только холодную сосредоточенность хирурга, вскрывающего гнойник. Следом перешёл ко второму. Тот уже понял, что сопротивляться бесполезно, но рефлексы сработали раньше разума – попытался отвернуться, спрятать глаза. Бесполезно. Моя воля накрыла его, как лавина, погребая под собой остатки сопротивления. Никакой новой информации.

Когда я вышел из камеры, Коршунов молча протянул мне платок. Я не сразу понял зачем, потом заметил кровь на своих пальцах – должно быть, сжимал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

– Мои соколики уже едут в Нижний, – сказал начальник разведки, пока я вытирал руки. – Найдут этого Степана сегодня же.

Я кивнул и вернул ему платок.

– Но есть кое-что ещё, – Коршунов достал из кармана сложенный листок. – Мой эксперт-артефактор изучил обезвреженную бомбу. Руны – характерный почерк, специфическая техника нанесения. Сделано в Черноречье – их специализация как раз взрывчатые артефакты.

– Конкретнее.

– Никанор Дымов, – отозвался собеседник. – В узких кругах его знают как специалиста по «деликатным заказам». Работает на тех, кто платит, вопросов не задаёт.

Я взял листок, пробежал глазами скудные данные: адрес мастерской, приблизительное описание внешности, список известных клиентов. Ниточка, тонкая, но ведущая куда-то.

– Отправь людей и к нему. Пусть поговорят с ним убедительно. Чертовски убедительно…

* * *

К двум часам дня мы были в академии.

Лаборатория номер семь превратилась в обугленные руины. Стены почернели от копоти, потолок частично обрушился, на полу хрустело битое стекло вперемешку с осколками камня. Запах гари въелся во всё – в одежду, в волосы, в лёгкие.

Моя академия. Моя гордость. Место, где дети аристократов и простолюдинов впервые в истории учились бок о бок, где рождалось новое поколение магов, не разделённых сословными барьерами. Теперь – почерневшие стены, битое стекло под ногами и запах, который я слишком хорошо знал по прошлым войнам. Запах смерти.

Среди обломков работали люди Коршунова, методично просеивая каждый сантиметр.

– Нашли фрагменты второй бомбы, – Родион присел на корточки у груды обгорелого мусора, указывая на металлические осколки. – Та же техника. Те же руны. Снова Черноречье.

Я кивнул, разглядывая обломки. Две бомбы из одной мастерской, использованные в один день в разных местах – это уже не совпадение, а почерк.

– А манифест?

Коршунов протянул мне обугленный клочок бумаги в прозрачном пакете. «Радикальные противники эгалитаризма» – типографский шрифт, качественная бумага, явно не кустарная поделка.

– Не оригинал, – заметил я. – Слишком чистый для экстремистов. Кто-то хотел, чтобы мы нашли именно это.

– Чую запах подгоревшей каши, – согласился Родион. – Кто-то очень хочет стравить вас с консерваторами.

Я повертел пакет в руках, разглядывая обрывок сквозь прозрачную плёнку. «Радикальные противники эгалитаризма» – громкое название, но я никогда о них не слышал. Ни Коршунов, ни его люди тоже. Организация-призрак, возникшая из ниоткуда ровно в тот момент, когда понадобился козёл отпущения. Слишком удобно.

Вот только у любого текста есть автор. А у автора – привычки, обороты, характерные ошибки. Если этот манифест писал не фанатик-одиночка, а профессионал по заказу, он мог использовать наработки из прошлых проектов. Статьи, памфлеты, агитки – что угодно, где проскользнул бы тот же почерк.

Неожиданная мысль родилась и тут же оформилась в приказ.

– Отправь копию Святославу Волкову, – сказал я. – Он журналист, знает муромскую прессу вдоль и поперёк. Пусть поищет похожие тексты – может, наш анонимный автор уже где-то отметился.

Коршунов кивнул и достал магофон.

* * *

К четырём часам я вернулся в кабинет.

Магофон на столе завибрировал почти сразу, как я сел в кресло. Это оказался СБшник Голицына.

– Опознали похитителя, – голос на том конце был деловитым, без эмоций. – Садовник видел его издалека, но описание совпало с данными погранконтроля. Кирилл Соловьёв, въехал в Москву четыре дня назад по документам на имя Сергея Дёмина.

– Что о нём известно?

– Худощавый, кошачьи зрачки – результат магической модификации. Официально – свободный агент, работает на разных заказчиков. Неофициально… – пауза, шелест бумаг. – Три года назад был замечен в Муроме в компании людей из окружения князя Терехова. Потом исчез, всплыл в Казани, снова исчез. Прямых доказательств связи нет, но косвенных достаточно.

Новая ниточка, и эта – толстая, как канат.

– Благодарю.

Я положил артефакт и только уставился в окно, как магофон завибрировал снова. На этот раз звонил мой кузен.

– Есть кое-что интересное, – голос журналиста звучал возбуждённо. – Ваш манифест ни черта не оригинал. Во многом повторяет одну старую статью в «Дворянском вестнике», это муромская газетёнка для местных консерваторов. Три года назад там вышла анонимная публикация против «размывания сословных границ» – те же обороты, те же аргументы…

– Кто автор?

– Неизвестно. Редакция молчит, как рыба об лёд, но я бы поставил месячное жалованье, что оба текста писал один человек. А «Вестник» – это рупор боярства, которое ест с руки Терехова.

– Спасибо братец, ты очень выручил.

– Ерунда, Прошка, для того и нужна семья.

Вторая нить привела туда же, куда и первая.

* * *

К восьми вечера Коршунов разложил на моём столе всё, что удалось собрать за день.

– Диверсант, заложивший бомбу в академии, – начальник разведки ткнул пальцем в фотографию. – Дмитрий Ларин, сын обедневшего муромского дворянина. Нашли его два часа назад в переулке у «Кружки и кости». Официально – пьяная драка, ножевое в печень.

– Неофициально?

– Рана слишком чистая для кабацкой поножовщины. Один удар, точно под рёбра, никаких следов борьбы. Его убрали профессионально и быстро – сразу после взрыва, пока мы ещё разгребали завалы в академии.

Я нахмурился. Ларин выполнил задание и стал ненужным свидетелем. Кто-то позаботился о том, чтобы он никогда не заговорил.

– Значит, в городе есть ещё один диверсант.

– Как минимум ядрёна-матрёна! – Коршунов мрачно кивнул. – Тот, кто Ларина вёл, а потом зачистил. Мои люди уже трясут Харитонова, хозяина трактира, и всех, кто видел Ларина в последние сутки. Если этот ублюдок ещё в городе, мы его найдём.

Родион придвинул следующую папку.

– Результаты дальнейшего допроса тех двоих попавшихся сусликов. Наняты посредником через несколько звеньев. Задание получили за неделю. Цель – максимальный ущерб руководству княжества. Бомба должна была сработать во время заседания.

– Кто цели?

– Все, – Коршунов посмотрел мне в глаза. – Все, кто был бы в зале.

Я сцепил пальцы, сдерживая волну ярости.

– Дальше.

– Мои люди нашли Дымова – создателя бомб. Под давлением и за обещанную награду он признался: заказ пришёл через посредника, того самого «Степана Фролова», но оплата – банковским переводом.

– Отследили?

– С помощью связей Стремянникова в банковской сфере размотали всю цепочку подставных счетов, – Коршунов положил на стол распечатку. – Конечный отправитель – физическое лицо в Муромском банке. Напрямую с Тереховым не связан, но это ещё одна зацепка.

Я взял распечатку, пробежал глазами столбцы цифр и имён.

– А посредник?

Лицо Коршунова помрачнело.

– Фролов – известная фигура в определённых кругах. Работает на тех, кто платит. Мои контакты в Нижнем вышли на него к вечеру, но… – тяжёлый вздох, – нашли мёртвым. Кто-то в спешке заметал следы.

Я встал и подошёл к карте, висевшей на стене. Муром был отмечен красным кружком – один из многих городов Содружества, но сейчас все линии сходились именно к нему.

– Терехов.

– Голицын дал ему месяц на отречение, – Коршунов встал рядом. – Срок почти истёк. Это его ответ.

Я провёл пальцем по карте, соединяя точки.

– Ударить по моей академии – ослабить меня, рассорить с боярами через манифест. Взорвать правительство – обезглавить княжество. Похитить сына Голицына…

– Зачем похищать, а не убить? – перебил Родион. – Шантаж? Слишком рискованно. Даже если князь пойдёт на уступки, после такого Терехову не жить. Голицын убьёт его рано или поздно. Тот должен это понимать.

Я покачал головой.

– Он хочет «спасти» мальчика. Классическая схема: похитить чужими руками, потом героически освободить, спихнув вину на других. Голицын окажется в долгу. Ультиматум отзывается.

Коршунов присвистнул.

– Дерзко. Отчаянно. Глупо. Мозги набекрень и глаза в кучу – так рисковать может только человек, которому нечего терять.

– Или тот, кого загнали в угол, – я повернулся к карте и начал загибать пальцы. – Бомбы из Черноречья, оплаченные через муромский банк. Манифест, написанный тем же автором, что и статьи в муромской газете. Похититель Мирона косвенно связан с Тереховым. Три независимых нити, и все ведут в одну точку.

Коршунов молча кивнул. Добавить было нечего.

– Этого достаточно, – сказал я, скорее себе, чем ему.

Я взял магофон и набрал номер Голицына.

Князь ответил после первого гудка. Его голос звучал хрипло, видимо, сегодня пришлось много говорить, что немудрено. Это был голос отца, который не уберёг своего ребёнка и теперь корил себя последними словами. Дмитрий Голицын, государь Московского Бастиона, один из сильнейших людей Содружества, человек, способный разорвать стальную плиту голыми руками – и сейчас в его голосе звучала такая беспомощность, что мне стало не по себе.

– Слушаю.

Я изложил всё, что удалось узнать. Говорил сухо, по пунктам, без эмоций – факты важнее слов.

Когда я закончил, на линии повисла тишина. Я слышал только тяжёлое дыхание московского князя.

– Найди моего сына, Прохор, – произнёс Голицын наконец, и в его голосе впервые прорезалось что-то живое – не ярость, не отчаяние, а холодная, страшная решимость. – Найди его – и я дам тебе всё, что нужно для войны.

Связь оборвалась.

Я опустил магофон и посмотрел на Коршунова.

– Подключи все контакты в Муроме. Все до единого. Мне нужно знать, где они держат мальчика.

Начальник разведки кивнул и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Я остался один в кабинете, постукивая пальцами по столешнице и глядя на карту. Терехов сам подписал себе приговор. Три удара в один день. Это не просто casus belli.

Это казнь с отсрочкой исполнения.

* * *

Большой зал Боярской думы гудел, как потревоженный улей. Когда я вошёл через главные двери, разговоры смолкли не сразу – сначала замолчали те, кто сидел ближе к входу, потом тишина распространилась волной, затапливая ряды скамей, пока не поглотила зал целиком.

Я прошёл к возвышению, ощущая на себе сотни взглядов. Страх, тревога, растерянность – эмоции читались на лицах так же ясно, как заголовки в Эфирнете. Слухи о предотвращённом теракте уже разнеслись по городу, обрастая домыслами и преувеличениями. Кто-то шептал о сотне погибших в академии, кто-то – о покушении на всю княжескую семью. Правда была не менее страшной.

Я сел в княжеское кресло на возвышении и обвёл взглядом собравшихся. Германн Белозёров в первом ряду, встревоженный, но собранный. Артём Стремянников рядом с ним, пальцы нервно постукивают по подлокотнику. Главы Приказов, бояре, высшее военное рукоовдство – все, кто должен был погибнуть сегодня утром в этом самом зале.

– Сегодня наше княжество подверглось координированной атаке, – начал я, и голос мой прозвучал ровно, без тени эмоций. – Два удара одновременно, спланированных и исполненных профессионалами.

Я сделал паузу, давая словам осесть.

– Первый удар – взрыв в академии. Двое студентов погибли, более десятка ранены. Бомба была заложена диверсантом, проникшим в здание под видом учащегося.

Ропот прокатился по рядам. Кто-то из бояр побледнел – у многих дети учились в той самой академии.

– Второй удар, – продолжил я, – был направлен сюда. В это здание. Артефактная бомба, спрятанная в корзине с яблоками, которую должны были вручить мне на открытии сегодняшнего заседания. Мощности хватило бы, чтобы обрушить половину зала.

Тишина стала абсолютной. Я видел, как некоторые непроизвольно оглядываются на стены, словно ожидая увидеть трещины.

– Бомба была обезврежена за двадцать минут до начала заседания. Все, кто сейчас находится в этом зале, должны были погибнуть сегодня утром.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Я дал им время осознать масштаб случившегося.

Про Мирона я решил не говорить, это была не моя тайна, и её раскрытие могло усложнить дальнейшее освобождение мальчика, как и нарушить планы Голицына.

– Все следы ведут в Муром, – я поднялся с кресла и шагнул к краю возвышения. – Исполнители установлены. Показания получены. Артефакты-бомбы изготовлены мастером из Черноречья по заказу, оплаченному через муромский банк. Манифест, подброшенный на месте взрыва, написан тем же автором, что и статьи в муромской газете, близкой к князю Терехову.

Я обвёл взглядом лица бояр. Страх в их глазах начал сменяться чем-то иным – гневом, решимостью.

– Князь Терехов объявил нам войну. Он сделал это вчера, когда отправил убийц в мой город. Я не спрашиваю вашего мнения – я сообщаю вам факт: Угрюмское и Владимирское княжество ответит на это нападение. Ответит решительно и жёстко. Так, чтобы больше никогда не посмел повторить подобной ошибки.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

– Наше войско пойдёт под моим командованием, – продолжил я. – Кампания будет короткой.

Германн Белозёров поднялся первым. Высокий седеющий мужчина с высокими скулами и аристократической осанкой, он выглядел спокойным, но я видел, как пульсирует жилка на его виске.

– Сегодня я должен был погибнуть в этом зале, – голос казначея прозвучал твёрдо, без дрожи. – Мой князь не нуждается в моей поддержке, чтобы покарать тех, кто это устроил. Но он её имеет. Целиком и полностью.

Германн сел, и я поймал его взгляд – короткий, но красноречивый. Мы с ним прошли долгий путь: от взаимного недоверия до уважения, от уважения до чего-то похожего на дружбу. Сегодня он мог потерять дочь в академии и сам погибнуть в этом зале. И он это понимал. Поэтому встал первым – не потому что я его князь, а потому что это стало личным.

Следом за графом тут же поднялся Стремянников. За ним – Тимофей Уланов, глава Военного Приказа, боярыня Ладыженская, глава Аптекарского приказа. Потом ещё один боярин, и ещё. Не голосование – выражение поддержки уже принятому решению.

Я принял это коротким кивком.

Из задних рядов раздался осторожный голос:

– Ваша Светлость, простите за дерзость… – пожилой боярин в тёмном пиджаке поднялся, нервно теребя край рукава рубашки. – Но не слишком ли поспешно? Помнится, при Сабурове собирали боярское ополчение, и чем это кончилось? Многие славные роды потеряли сыновей под стенами Угрюма.

Несколько голов повернулись к нему, и я заметил, как некоторые бояре согласно закивали. Страх поражения – старая рана, которая не зажила до конца.

– При Сабурове, – ответил я ровно, – ополчением командовал человек, который не выиграл ни одной битвы в своей жизни. Армия шла без разведки, без плана, без понимания противника. Сабуров бросил ваших сыновей на стены, как мясо в мясорубку.

Я спустился с возвышения и прошёл вдоль первого ряда, глядя в глаза каждому, кто осмеливался встретить мой взгляд.

– Сейчас всё будет иначе. С того момента, как я занял престол, наша армия проходила глубокую реорганизацию, как в части экипировки, так и в части используемой тактики. Мой род восходит к Рюрику Варяжскому, и кровь завоевателей течёт в моих жилах. Терехов – не противник. Он загнанная в угол крыса, которая кусается от отчаяния.

Я остановился в центре зала.

– Даю своё слово, через месяц Муром будет нашим. А голова Терехова украсит пику у городских ворот.

Тишина, повисшая после моих слов, была иной – не испуганной, а выжидательной. Бояре переглядывались, и я видел, как моя непоколебимая убеждённость гасит их сомнения, как сомнения уступают место чему-то похожему на веру.

Терехов добился того, чего Голицын хотел изначально – только теперь у меня была и личная причина, и легитимность, и союзник, готовый предоставить любые ресурсы.

* * *

Ночь опустилась на Угрюм, но город не спал. Из окна княжеских покоев я видел, как мелькают огни факелов у казарм, как движутся тени патрулей вдоль стен, как горят окна в здании Военного Приказа, где штабные офицеры уже разворачивали карты и считали маршевые колонны. Завтра начнётся подготовка к кампании. Мобилизация, логистика, снабжение, тысячи решений, от которых будут зависеть жизни моих подданных.

Я стоял у окна и думал о Дмитрии Ларине. Сын обедневшего дворянина, который наверняка пришёл в академию с надеждой на лучшую жизнь, на шанс выбраться из нищеты, доказать, что он чего-то стоит. А потом кто-то нашёл его, предложил денег или пригрозил, превратив в орудие убийства. И когда дело было сделано, того же Ларина зарезали в грязном переулке, как свинью на бойне. Использовали и выбросили.

Я думал о диверсантах в подвале – профессионалах, которые должны были убить людей, ставших мне близкими. Германна, который мог погибнуть в том самом зале, где сегодня первым встал в мою поддержку. Стремянникова, без чьих финансовых талантов княжество развалилось бы за месяц. Моих друзей и близких.

Я думал о Мироне – шестилетнем мальчике с голубыми глазами, который сейчас где-то далеко от дома, напуганный, не понимающий, почему чужие люди забрали его от няни и почему вокруг нет никого из родных. Ребёнок, которого превратили в разменную монету.

Тихие шаги за спиной. Я не обернулся – знал эту походку, лёгкую и уверенную, как у кошки. Ярослава подошла сзади, обняла меня, положив подбородок мне на плечо. От её волос пахло чем-то цветочным – непривычно и очень приятно.

Я накрыл её руки своими, прижимая к груди. Ладони у неё были тёплые, с мозолями от рукояти меча – руки воина, а не придворной дамы. И именно это мне нравилось. Никакой фальши, никакого притворства.

– Ты в порядке? – спросила она негромко.

Я не сразу ответил. Правда требовала времени, чтобы сложиться в слова.

– Терехов попытался убить Василису, – произнёс я наконец. – В моей академии. На моей земле. Девушку, которую я называю сестрой.

Ярослава молчала. Ждала, не перебивая, не пытаясь утешить пустыми словами.

– Он попытался взорвать людей, которые мне доверились. Всех, кто строил это княжество вместе со мной.

Я повернулся к ней, не выпуская её рук из своих. В полумраке комнаты её серо-голубые глаза казались почти чёрными, но я видел в них понимание. Она сама потеряла отца из-за предательства, сама годами жила с ядом мести в крови. Если кто и мог понять, что я чувствовал – то только она.

– Видят боги, – сказал я тихо, – я не хотел этой войны. Голицын предлагал ударить по Мурому ещё месяц назад, но я отказался. Не было достаточных оснований.

Я замолчал, глядя в окно. Где-то внизу перекликались часовые, и их голоса звучали буднично, почти мирно – словно ничего не случилось, словно мир не перевернулся за один день.

– Теперь – есть, – продолжил я. – Терехов сам дал мне всё: повод, право, союзника. И я использую каждый из этих подарков.

Ярослава подняла руку и коснулась моей щеки – жест простой, но от него что-то сжалось в груди.

– Ты победишь, – прошептала она.

Это прозвучало не как вопрос и не как надежда. Констатация факта, произнесённая с той же уверенностью, с какой она сказала бы «солнце взойдёт утром» или «зима сменится весной». Ярослава видела меня в бою, видела, как я веду людей, как принимаю решения. Она знала, на что я способен.

Я поднёс её ладонь к губам и поцеловал – там, где мозоли от меча переходили в мягкую кожу запястья.

– Знаю.

Не хвастовство. Просто правда. Исход был предрешён в тот момент, когда Терехов отдал приказ об атаке, но одна мысль не давала мне покоя. Мысль, которую я гнал от себя весь вечер, но которая возвращалась снова и снова, как назойливая муха.

Муромский князь действовал слишком уверенно для человека, которому нечего терять. Три координированных удара в один день, профессиональные исполнители, редкие артефакты – всё это стоило огромных денег и требовало серьёзных связей. А Терехов за последний год растерял многих союзников в попытке обелить свою подорванную репутацию.

Кто-то ему помог. Кто-то, у кого были и деньги, и люди, и причины желать моей смерти.

Я снова посмотрел в окно, на тёмные силуэты башен и стен. Война с Тереховым будет короткой и победоносной – в этом я не сомневался. Но что, если муромский князь – только верхушка айсберга? Что, если настоящий враг прячется в тени, наблюдая, выжидая, готовя следующий удар?..

Ярослава прижалась ко мне, и я обнял её, отгоняя мрачные мысли. Завтра. Всё завтра. Сегодня ночью у меня есть она, есть тишина, есть несколько часов до рассвета.

А потом начнётся война.