Текст книги "Император Пограничья 18 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 15

Вокруг меня раздавались крики. Штабные офицеры выдёргивали оружие из кобуры. Гвардейцы выхватывали клинки, но те из них, кто владел магией, тоже почувствовали, как их дар угасает.

Дели бросились в атаку.

Их было сто человек против моих четверых гвардейцев и дюжины штабных офицеров. Они выли как бешеные псы, размахивая клинками, и в их глазах горело безумие фанатиков, которым обещали рай за смерть в бою.

Дели рванули вперёд, вереща и голося, а четыре моих гвардейца шагнули вперёд, закрывая меня стеной из плоти и стали.

Гаврила оказался первым. Его боевой топорик, короткий, с широким лезвием из Сумеречной стали, описал дугу и врезался в шею ближайшего дели, едва не оторвав голову. Не останавливаясь, он перехватил оружие обратным хватом и вогнал обух в висок второму, третьему развалил череп до зубов, четвёртого проткнул коротким выпадом в горло. Движения гвардейца были текучими, как вода, и неумолимыми, как смерть, а противники падали быстрее, чем успевали понять, что происходит.

Это была не схватка. Это была бойня.

Ярослав и Михаил работали в паре, прикрывая спины друг другу. Там, где первый рубил, второй колол, там, где Михаил отступал, Ярослав наступал. Они двигались как единый организм, как два клинка одного меча, и дели налетали на них волнами и умирали волнами. Кривые ятаганы скользили по выставленным блокам и крепкой броне, не причиняя вреда, а ответные удары пробивали бронежилеты, звериные шкуры и дублёную кожу, как бумагу.

Евсей держал левый фланг, методично срубая всех, кто пытался обойти строй. Его длинный клинок мелькал серебристой молнией, оставляя за собой трупы и лужи крови.

Гвардейцы прошли полный комплекс улучшений у Зарецкого. Их реакции были быстрее, мышцы – сильнее, выносливость – почти безграничной. Против обычных воинов они были как волки против овец. Против накачанных стимуляторами фанатиков – как боги войны против смертных.

Гаврила убил полтора десятка за первую минуту, и его топорик не останавливался ни на мгновение.

Я выхватил оба клинка – саблю из Сумеречной стали в правую руку, Фимбулвинтер в левую. Древний меч отца, выкованный из реликтового Ледяного серебра, был покрыт нефритовой пылью, и его морозная магия молчала, но полтора килограмма идеально сбалансированной стали оставались чертовски опасным оружием и без чар. Клинки знакомо легли в ладони, и пусть магия была недоступна, тысячелетний опыт никуда не делся.

Первый дели в шлеме из волчьего черепа замахнулся ятаганом, и я скользнул под удар, вспарывая ему живот коротким росчерком сабли. Второй налетел справа – Фимбулвинтер встретил его уколом в горло. Третий попытался обрушить на меня булаву-боздоган, но я отвёл в сторону левым клинком и походя срубил кисть правым.

Они были быстрыми, наркотики и зелья притупляли боль и страх, превращая людей в берсерков. Но я начал сражаться ещё когда их предки не родились, встретив в ближнем бою лучших воинов своего времени. Моё тело помнило десятки тысяч поединков, сотни битв, бесчисленные схватки в грязи и крови. Каждое движение было отточено до совершенства годами практики.

Я двигался сквозь толпу дели как призрак, и клинки оставляли за мной просеку из падающих тел.

Слева раздался боевой клич, и Северные Волки врезались во фланг врага. Сорок пять отборных бойцов под командованием рыжеволосой фурии ударили как молот. Ярослава возглавляла атаку, и её эспадрон «Буря» из Грозового булата окружился вращающимися потоками воздуха – аркалиевая пыль не добралась до неё, стоявшей в пятидесяти метрах от ставки. Вихревой клинок рассекал плоть и кости с одинаковой лёгкостью, оставляя рваные раны там, где обычный меч оставил бы порезы.

Дели оказались в клещах. Спереди их перемалывали четверо гвардейцев и я, с фланга давили Северные Волки, бежать было некуда. Фанатики продолжали атаковать, потому что ничего другого не умели и не хотели, но их становилось всё меньше.

Один из них прорвался к Евсею сбоку и полоснул его по предплечью, оставив глубокий порез от локтя до запястья. Кровь хлынула на землю, но гвардеец даже не замедлился, не заметив боль, и продолжил сражаться, убив оппонента руку одним точным ударом в глаз.

Я зарубил двенадцатого дели, когда понял, что бой заканчивается. Последние безумцы метались между моими соратниками, ища выход, но выхода не было.

Меньше четырёх минут, и сотня дели оказалась уничтожена почти полностью.

– Потери? – спросил я, вытирая саблю о плащ мёртвого врага.

– У меня пятнадцать раненых, – Ярослава подошла, тяжело дыша, рыжие волосы прилипли ко лбу от пота. – Эти твари дрались как бешеные.

– Евсея поцарапали, – с ехидной улыбкой добавил Гаврила, глядя на соратника, даже не запыхавшийся после резни. – Остальные целы.

* * *

Боярин Владислав Юшков заметил всадников первым.

Молодой аристократ из Смоленска стоял возле третьего орудия, помогая заряжающим, когда увидел на горизонте облако пыли. Он вспомнил свой разговор с князем Платоновым больше месяца назад – тогда Юшков пришёл на аудиенцию с орденом за оборону Смоленского Бастиона и прямо заявил, что хочет командовать боевым подразделением, а не гнить в гарнизоне. Прохор спросил, готов ли он начать десятником под командованием простолюдина. Юшков согласился без колебаний, и князь направил его к капитану Грановскому для проверки.

Проверка затянулась. Сначала Юшков таскал снаряды, потом учился наводить орудия, потом – координировать огонь батареи. Грановский гонял его как последнего рядового, не делая скидок на титул. И Юшков был благодарен за это, потому что в Смоленске при княжении Потёмкина настоящих солдат ценили меньше, чем придворных интриганов.

Сейчас, глядя на приближающееся облако пыли, Юшков понял, что проверка наконец-то началась по-настоящему.

– Конница! – заорал он, указывая на запад. – Конница с фланга!

Полторы сотни туркменских всадников неслись к позициям артиллерии. Командир конницы, похоже, заметил, что орудия остались без прикрытия, и решил воспользоваться моментом. У артиллеристов было только табельное оружие, а символическое охранение из двух десятков солдат не могло остановить такую массу кавалерии.

Кто-то из туркменов выстрелил на скаку, и пуля сбила Грановского с ног. Полковник рухнул, зажимая простреленное плечо.

Юшков увидел, как офицеры растерянно переглядываются. Некоторые уже начали пятиться к лесу.

Молодой боярин мог побежать вместе с ними. Мог спрятаться за орудийными лафетами и надеяться, что его не заметят. Вместо этого он шагнул к ближайшей пушке и заорал так, что голос сорвался на хрип:

– Развернуть орудия! Осколочные снаряды! Живо!

Артиллеристы замерли, глядя на него. Юшков был никем – младшим офицером без боевого опыта, щеглом из провинциального рода, но в его голосе звучала такая уверенность, что люди подчинились прежде, чем успели подумать.

Два орудия развернулись навстречу несущейся коннице. Заряжающие вогнали снаряды в казённики с лихорадочной скоростью.

– Огонь!

Первый залп ударил в передние ряды туркменов. Осколочные снаряды взорвались среди плотной массы всадников, выкосив три десятка человек и вдвое больше лошадей. Крики раненых животных смешались с воплями умирающих людей.

Юшков не стал ждать, пока орудия перезарядят. Он вытянул руку вперёд, и с его пальцев сорвались три огненных плети. Первая ударила в грудь ближайшего всадника, вторая прожгла насквозь двоих, скакавших рядом, третья испепелила лошадь под туркменским офицером.

Четвёртого он застрелил из пистолета, когда тот уже занёс саблю над головой бойца из охранения.

А потом туркмены врезались в позиции, и началась рукопашная.

Грановский, зажимая рану левой рукой, рубился саблей правой. Офицеры отбивались чем могли – клинками, пистолетами, магией. Кто-то из артиллеристов схватил банник[1]1
  Банник – орудийная принадлежность в виде деревянной колодки с щёткой на древке для очистки канала картузного артиллерийского орудия от порохового нагара после выстрела и гашения остатков тлеющего зарядного картуза во избежание преждевременного воспламенения нового заряда.


[Закрыть] и проломил им череп упавшему с лошади всаднику.

Юшков почувствовал удар по плечу – сабля туркмена рассекла униформу и впилась в плоть. Боль была ослепительной, но молодой боярин не упал. Он развернулся, выпустил пламя в лицо врагу и подхватил саблю из мёртвых пальцев.

Когда подоспел резерв – полсотни пехотинцев, бегом бросившихся на помощь, – Юшков всё ещё стоял на ногах, хотя кровь заливала весь левый бок. Туркмены, потеряв больше половины людей, развернулись и ускакали прочь.

Грановский, бледный как смерть, подошёл к молодому боярину и положил здоровую руку ему на плечо.

– Запомните это имя, – хрипло сказал он окружающим. – Юшков. Этот парень спас мои пушки!

* * *

Боярин Никита Дмитриевич Морозов бежал в центре наступающей цепи, создавая на пути вражеских пуль барьеры из усиленного магией льда.

Ещё два месяца назад он управлял поместьем в Костроме, считал урожаи и ругался с соседями из-за межей. Потом приехал во Владимир, чтобы проситься под руку князя Платонова, о котором столько говорили.

На аудиенции Его Светлость предложил ему место в Земледельческом приказе. Морозов согласился, перевёз семью, получил участок под дом. А через месяц началась война, и боярское ополчение призвали под знамёна.

Никита Дмитриевич не жаловался. Он был криомантом ранга Магистра и пятнадцать лет назад неплохо дрался с Бездушными. Если новый князь стоил того, чтобы ему служить в мирное время, – стоил и того, чтобы за него воевать.

От пустых мыслей его отвлекла пуля, прилетевшая откуда-то сильно сбоку, минуя защитные барьеры, и пробившая голову командира соседней роты. Капитан Денисов рухнул как подкошенный, и солдаты вокруг него замедлились, растерянно оглядываясь по сторонам.

Не трудно было предугадать, что может случиться дальше: потеря командира в критический момент, замешательство, которое превращается в панику, паника, которая превращается в бегство. Янычарские позиции были в сорока шагах, и если сейчас атака захлебнётся, турки успеют перегруппироваться.

Решение пришло само.

– Обе роты, за мной! – рявкнул Морозов так громко, что голос сорвался на хрип. – Не останавливаться!

Он не имел права отдавать этот приказ. Он был всего лишь боярином, приписанным к магическому отделению первой роты – одним из восьми магов, усиливавших пехотинцев. Но солдатам нужен был голос, который скажет им, что делать, и Морозов дал им этот голос.

Криомант по специализации, он вскинул руки и выпустил веер ледяных игл в ближайшую огневую точку янычар. Трое наёмников в ярких малиновых берцах и меховых воротниках рухнули, пронзённые насквозь, четвёртый отшатнулся, хватаясь за лицо, и получил пулю от подоспевшего стрелка.

– Вперёд, вперёд, ушлёпки! – Морозов сам не понял, как сбился на совершенно непривычную для себя просторечную брань, и первым вскочил на бруствер, обрушивая на защитников волну морозного воздуха.

Янычары были профессионалами. Они не побежали, не запаниковали – просто перестроились, выставив клинки навстречу атакующим. Но боярин уже был среди них, и лёд расцветал везде, куда падал его взгляд. Он замораживал стволы винтовок, превращая металл в хрупкое стекло, а плоть – в промёрзлое мёртвое мясо. Сковывал ноги, не давая отступить.

Пуля ударила Морозова в невидимый барьер, и он пошатнулся, но не упал. Вторая отрикошетила в сторону, пробив череп какого-то турка, но боярин лишь перехватил фамильный клинок в левую руку, продолжая рубить. Чужая кровь текла по его груди, пропитывая ткань, но он не чувствовал боли и страха – только холодную ярость боя и понимание, что нельзя остановиться, иначе дальше последует смерть.

Солдаты, увидевшие забрызганного кровью офицера, который продолжает сражаться, хлынули следом с удвоенной яростью. Участок обороны был прорван за три минуты.

* * *

Молодой боярич Павел Одинцов лежал лицом в грязи, вжимаясь в землю так сильно, что казалось – ещё немного, и он провалится сквозь неё. Над головой свистели пули, и каждый свист означал, что кто-то из афганских снайперов выбрал новую цель.

Его боевая группа была прижата к земле уже четвёртую минуту. Из двадцати человек трое лежали неподвижно, ещё пятеро стонали от ран. Маг-щитовик пытался поддерживать барьер, но афганцы стреляли из нескольких точек одновременно, и энергия утекала как вода сквозь пальцы.

Одинцов вспомнил разговор с князем Платоновым в его кабинете, который, казалось, произошёл в другой жизни. Тогда молодой аристократ пришёл спросить, хотел ли правитель унизить его во время учебного занятия. Прохор ответил спокойно и без злости фразой, которая накрепко засела в голове молодого боярича: «Знаешь, чем настоящий аристократ отличается от ряженого? Ряженый требует почтения к титулу. Настоящий – делает титул достойным почтения».

Слова, которые тогда уязвили его гордость, сейчас звучали в голове набатом.

Павел поднял голову, высматривая позицию стрелков. Вон они – фигуры среди развалин старого амбара, метрах в ста пятидесяти. Оттуда они простреливали весь склон, не давая владимирцам поднять головы.

– Андрей! Илья! – позвал он, и двое однокурсников по академии подползли ближе. Воскобойников, шестнадцатилетний сын казанского боярина, и Воронов, семнадцатилетний сын крестьянина из-под Рязани.

Первых двоих призвали вместе с отцами в составе боярского ополчения, а Воронов записался добровольцем – не захотел отсиживаться в академии, пока друзья воюют.

– Видите овраг справа? – Одинцов указал подбородком. – Если пройти по нему, можно выйти им в тыл.

– Нас заметят, – возразил Воронов.

– Не заметят, если будем двигаться осторожно. Втроём справимся?

Андрей кивнул, в его глазах загорелся азарт.

Они поползли по-пластунски, используя каждую кочку, каждую рытвину как укрытие. Овраг оказался мелким и грязным, но достаточно глубоким, чтобы скрыть три согнутые фигуры. Павел полз первым, ощущая, как тёплая жижа забирается под одежду.

Пять минут показались вечностью. Когда они наконец выбрались на позицию за спинами афганцев, Павел увидел снайперов совсем близко – четверо бородатых мужчин в пыльных одеждах, сосредоточенно высматривающих цели.

Одинцов поднял руку, собирая энергию. Он был электромантом, и молнии всегда давались ему легко.

Первый разряд ударил ближайшего афганца в спину, прошив насквозь и опалив ткань. Второй и третий поразили ещё двоих, прежде чем те успели обернуться. Четвёртый вскинул винтовку, но Воскобойников метнул ледяное копьё, пробившее ему грудь.

Остальные афганцы – те, кого Павел не заметил в соседних укрытиях, – бросились бежать, не желая разделить судьбу товарищей.

– Занимаем позицию! – скомандовал Одинцов, и трое молодых магов начали методично выбивать снайперов на соседних точках.

Прорыв на левом фланге ускорился, когда афганцы потеряли огневое преимущество.

«Князь был прав, – подумал Павел, глядя на отступающих стрелков. – Титул – не то, что получаешь. Это то, что заслуживаешь».

* * *

Муромский главнокомандующий наблюдал за разгромом с холма и понимал, что проигрывает. Задуманная ловушка не сработала, янычарский центр трещал под напором владимирцев, афганцы теряли позицию за позицией.

– Конницу вперёд! – приказал он. – Ударить во фланг, остановить наступление!

Триста пятьдесят туркменских сабель сорвались с места и понеслись к левому флангу владимирской армии. Земля задрожала от топота копыт, воздух наполнился гортанными боевыми кличами степняков.

Генерал не успел отдать следующий приказ. Тень скользнула по небу, и с высоты рухнул чёрный ворон, окутанный нимбом из металлических лезвий. Ворон врезался в командную ставку, и душераздирающие крики накрыли центр войска.

Когда несколько бойцов рискнули подойти ближе, они увидели, что осталось от командной ставки. Изорванные шатры, перевёрнутые столы с картами, и повсюду – куски тел. Кто-то рубил офицеров, не разбирая чинов: генеральский мундир с оторванной рукой лежал рядом с половиной адъютанта, связной офицер был рассечён от плеча до пояса.

Муромская армия лишилась головы.

* * *

Матвей Крестовский увидел конницу первым.

– Гвардия, за мной! – рявкнул он, и девяносто пять бойцов выдвинулись наперерез.

Гвардия Прохора не просто так считалась элитой среди элит. Каждый благодаря комплексу улучшений превосходил на голову возможности обычного человека и стоил десятка простых солдат.

Оперативно заняв позиции возле каменных пластин, сформированных ротным геомантом, они вскинули автоматы и пулемёты.

– Огонь!

Шквал пуль выкосил передние ряды конницы. Лошади падали, всадники летели через головы, крики раненых смешивались с ржанием умирающих животных. Свинцовый поток ударил в тех, кто успел перескочить через павших и в тех, кто всё ещё пытался атаковать.

Однако туркмены оказались храбры до безумия. Потеряв треть людей за первые тридцать секунд, они всё равно доскакали до владимирских позиций.

И тогда Крестовский шагнул вперёд.

Его тело начало меняться ещё на полпути – кости хрустели, мышцы разрывались и срастались заново, кожа покрывалась костяными пластинами. Через три секунды на месте человека стояло трёхметровое чудовище, напоминавшее помесь медведя и богомола. Множество глаз разных спектров усеивали вытянутую голову, конечности заканчивались когтями длиной с предплечье.

Метаморф врезался в конницу как гиря, упавшая на изящный фужер.

Первый удар разорвал лошадь пополам вместе с всадником. Второй смёл троих туркменов одним взмахом. Кони шарахались в стороны, обезумев от страха перед тварью, которая пахла хищником и смертью. Всадники не могли контролировать животных, строй рассыпался на отдельные группы, которые гвардейцы методично расстреливали и добивали клинками.

Крестовский нашёл туркменского сотника – крупного мужчину в богато расшитом одеянии – и бросился к нему. Сотник попытался рубануть изогнутым клинком, но когти метаморфа перехватили клинок и сломали его как соломинку. Вторым ударом Крестовский оторвал офицеру голову.

В этом время гвардейцы встретили врагов клинками. После обретения ранга Архимагистра Прохор лично создал каждому из своих людей оружие из Сумеречной стали – клинки, способные менять форму по воле носителя. В руках Емельяна Железнякова сабля вытянулась в двуручный меч, рассекая всадника вместе с лошадью одним ударом. Дмитрий Ермаков превратил свой клинок в копьё, выбивая туркменов из сёдел прежде, чем те успевали замахнуться. Марья Брагина, закинув на плечо разряженную винтовку, сформировала из своего оружия парные серпы, скользя между конскими ногами и подрезая сухожилия. Туркмены, привыкшие к обычным противникам, не понимали, что происходит – враги словно держали в руках живое оружие, которое било оттуда, откуда не ждёшь.

Туркмены сломались. Потеряв командира и сотню бойцов за две минуты боя, они развернули коней и ускакали прочь, преследуемые автоматными очередями.

Крестовский медленно принял человеческий облик, тяжело дыша. Костяная броня опадала с него кусками, обнажая бледную кожу, покрытую потом.

– Докладывайте потери, – хрипло приказал он.

– Четверо легко раненых, убитых нет, – ответил один из гвардейцев.

Матвей кивнул и повернулся к полю боя. Муромская армия разваливалась на глазах.

* * *

Магия возвращалась медленно, как кровь в затёкшую конечность. Сначала я почувствовал лёгкое покалывание в кончиках пальцев, потом – далёкий отголосок резерва, словно эхо в глубоком колодце. Нефритовая пыль постепенно опадала с тела, и с каждым вдохом связь с магией становилась чуть прочнее.

Двадцать минут. Может, двадцать пять. Целая вечность для битвы.

Я поднялся на ноги, опираясь на саблю, и огляделся. То, что я увидел, заставило меня замереть.

Пока мы сражались в ставке, армия продолжала наступление и побеждала, даже лишившись моей поддержки. Оружие, восстановленное мной перед атакой дели, работало исправно, арабеска больше не действовала.

Буйносов координировал атаку по амулетам связи, его голос звучал спокойно и уверенно. Боевые группы двигались слаженно, как единый организм: маги прикрывали, пехота наступала, артиллерия методично перепахивала вражеские позиции. Янычарский центр трещал под напором Ленского. На левом фланге какой-то молодой офицер вёл две роты на прорыв, и я видел, как турецкие брустверы один за другим переходят в наши руки.

Артиллерия Грановского методично накрывала позиции хавасов. После телепортации дели и поддержания порталов восточные маги были истощены до предела – половина из них вообще не могла больше колдовать, остальные едва держались на ногах.

Система работала. Месяцы тренировок, интеграция боевых групп, чёткое распределение обязанностей – всё это приносило плоды. Всё это работало, даже когда командир лежал в грязи, лишённый магии и окружённый трупами фанатиков.

Я смотрел на это и чувствовал нечто похожее на гордость. Странное чувство для того, кто тысячу лет назад командовал легионами. Но сейчас, глядя на этих людей, которые сражались и побеждали без моей помощи, я чувствовал именно её. Чистую, незамутнённую гордость учителя, чьи ученики превзошли его ожидания.

Армия моего княжества доказывала, что она – не костыль для одного сверхсильного мага, а самостоятельная боевая машина, способная побеждать даже без командира.

Я поднёс амулет связи к губам.

– Говорит Платонов. Принимаю командование. Всем подразделениям – общая атака. Завершить разгром, не дать противнику закрепиться. Сегодня мы заканчиваем эту войну.