Текст книги "Император Пограничья 18 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 16

Глазами Скальда я наблюдал за крахом муромской армии.

Правый фланг разваливался на глазах. Боярские дружины, обнаружившие, что их ловушка не сработала, что туркменская конница бежит, а командование перестало выходить на связь, принялись отступать «для перегруппировки». Красивое слово для обычного бегства. Первыми дрогнули представители трёх родов на самом краю позиций – их знамёна качнулись назад, и солдаты потянулись следом за ними, сначала медленно, потом всё быстрее. Паника распространялась как степной пожар: каждый боярин спасал своих людей, плюя на соседей и общий строй. Никакой координации, никаких попыток организовать оборону – каждый сам за себя.

Регулярные муромские войска, брошенные боярами на произвол судьбы, растерянно озирались по сторонам. Некоторые пытались удержать позиции, стреляя во владимирцев, но, лишившись командования и поддержки, долго не продержались. Одни побросали оружие и подняли руки, другие последовали за бегущими боярами.

«Крысы бегут с корабля, – мысленно прокомментировал Скальд, кружа над хаосом. – Занятное зрелище».

Занятное – не то слово. Тысячу лет назад я видел подобное не раз: армии, которые держались, пока верили в победу, и рассыпавшиеся в прах при первых признаках поражения. Боярские дружины никогда не славились стойкостью – слишком привыкли к дворцовым интригам, где всегда можно договориться или откупиться. Настоящая война оказалась для них слишком жестокой наставницей.

Совсем иначе держался центр.

Янычары отступали, прикрывая друг друга огнём, и каждый их залп находил цель. Их ага, невысокий жилистый мужчина лет сорока с рано поседевшей бородой, командовал хриплым голосом, перекрывающим грохот выстрелов. Железная дисциплина, вбитая годами муштры, превращала османских наёмников в отлаженную машину войны. Они не бежали, не паниковали – просто методично отходили, огрызаясь свинцом и сталью.

На других участках мы давили противника почти без сопротивления, но здесь всё было иначе. Профессионалы против профессионалов – и пусть исход не вызывал сомнений, янычары не собирались умирать дёшево. Именно в центре мы потеряли большую часть убитых за весь день, хотя и эти потери оставались в пределах допустимого. Янычары знали своё дело слишком хорошо, чтобы позволить нам просто смять их позиции.

Крестовский возглавил удар по центру лично. Я видел, как трёхметровая фигура метаморфа врезалась в янычарские ряды, сминая позиции наёмников грубой силой. Костяная броня отражала пули, когти рвали плоть и металл с одинаковой лёгкостью. Гвардейцы следовали за ним, вбивая клин в построение османов.

Янычары гибли, однако не бежали. Около четырёхсот из шестисот пятидесяти были убиты прямо на позициях, до последнего отстреливаясь и сражаясь клинками в рукопашной. Профессионалы, достойные уважения, даже если они служили моему врагу. Я мысленно отдал им должное – такие воины не рождаются каждый день.

На левом фланге афганские командиры оказались разумнее муромских бояр. Увидев крах центра и правого фланга, они приняли решение отходить. Стрелки прикрывали друг друга, отступая к лесу короткими перебежками, и я приказал не преследовать их слишком глубоко – незачем терять людей в погоне за уходящим врагом. Афганцы потеряли около сотни человек, остальные растворились между деревьями, унося с собой свои длинные винтовки и горькое понимание, что эта война закончилась не в их пользу. Теперь им предстояло неделями добираться до ближайшего Бастиона в надежде купить билет на портал обратно на восток.

Хавасы к настоящему моменту представляли собой жалкое зрелище. Арабеска, порталы, телепортация дели – всё это выпило их досуха. Я видел глазами Скальда, как пятая часть восточных магов, собравшись в круг, активировала последнюю арабеску и исчезла во вспышке нефритового света. Остальные оказались слишком истощены даже для этого – их взяли в плен или убили на месте, тех, кто пытался сопротивляться. Около десяти хавасов сдались, чинно опустившись на колени с равнодушными глазами людей, сделавших свою работу хорошо, и оттого не имеющих причин для сожалений.

Через полчаса битва завершилась.

Я стоял посреди поля, усеянного телами и обломками техники, и принимал доклады от офицеров. Цифры потерь складывались в голове, формируя общую картину.

Мы потеряли около двухсот восьмидесяти человек убитыми. Более четырёхсот раненых уже поступили в полевой госпиталь, развёрнутый целителями в тылу, – среди них Михаил и Евсей из моей личной охраны, молодой Юшков с сабельной раной плеча, Морозов с контузией. БТРы и БМП пострадали от ржавчины и требовали серьёзного ремонта, однако артиллерия Грановского сохранилась полностью, а стрелковое оружие я восстановил ещё в начале боя.

Потери противника выглядели куда внушительнее. Около тысячи убитых – четыреста янычар, сотня афганцев, сотня туркменов, сотня дели, остальные муромские солдаты и ополченцы. Более восьмисот раненых. Около тысячи двухсот пленных, в основном муромские солдаты и те янычары, которых удалось взять живыми. Почти вся вражеская артиллерия уничтожена Скальдом, хотя пять гаубиц мы захватили в рабочем состоянии – пригодятся. Туркмены рассеялись по округе, боярские дружины разбежались кто куда.

Армия Терехова перестала существовать. Городские стены ещё держались, однако защищать их было практически некому.

– Ваша Светлость, – Ермаков подошёл, ведя за собой человека со связанными руками, – пленный боярин. Сам сдался, просит аудиенции.

Я окинул взглядом пленника. Мужчина лет сорока, дородный, с бегающими глазами и дрожащими губами. Богатый Реликтовый нагрудник забрызган грязью, на груди тускло поблёскивал фамильный герб – три сокола на синем поле. Кто-то из муромской знати, судя по качеству экипировки.

– Имя? – коротко спросил я.

– Боярин Лукьян Семёнович Овчинников, – голос пленника дрогнул, – второй советник князя Терехова по хозяйственным делам.

– Второй советник, – повторил я без выражения. – И что же второй советник делал на поле боя вместо того, чтобы считать зерно в амбарах?

Овчинников облизнул пересохшие губы:

– Его Светлость… князь Терехов приказал всем боярам явиться с дружинами. Я не мог отказаться.

– Мог, – возразил я, – просто не посмел. Где сейчас Терехов?

Боярин замялся, и я почувствовал, как его страх борется с остатками лояльности. Страх победил – всегда побеждает у людей такого сорта.

– В городе, – выдохнул он. – Во дворце. Он… он не выезжал из Мурома с самого начала кампании. Командовал через фельдъегерей и звонки.

Трус, прячущийся за стенами, пока другие умирают за него. Впрочем, я и не ожидал иного от человека, который ставит опыты на беспомощных, похищает детей и нанимает убийц.

– Сколько людей осталось в гарнизоне?

– Не больше трёхсот, – Овчинников торопливо закивал, чувствуя возможность выслужиться. – Городская стража да остатки личной гвардии. Терехов отправил почти всех сюда…

Я жестом прервал его словоизлияния. Информация была полезной, однако чутьё подсказывало, что боярин говорит далеко не всё. Такие люди всегда придерживают козыри, надеясь выторговать лучшие условия.

– Дима, оставь нас.

Гвардеец молча отступил на несколько шагов, не выпуская пленника из виду. Я сосредоточился, позволяя силе Императорской воли наполнить мой голос – не приказом, но давлением, которое размягчает волю и развязывает языки.

– Посмотри на меня, боярин.

Овчинников поднял глаза, и я увидел, как его зрачки расширились, встретившись с моим взглядом. Сопротивляться он даже не пытался – слишком слаб духом, слишком напуган.

– Теперь расскажи мне правду. Всю правду о том, что происходит в Муроме.

Слова полились из него, будто вода сквозь прорванную плотину.

– Терехов… – боярин судорожно сглотнул, – когда я видел его в последний раз, три дня назад, он был в истерике. Кричал на слуг, швырял вещи. Требовал, чтобы хавасы гарантировали победу, а те только разводили руками и бормотали про волю Всевышнего.

– Продолжай.

– Часть бояр… – Овчинников понизил голос, словно опасаясь, что его услышат мёртвые, – мы обсуждали между собой. Многие были готовы сдать Терехова. Выдать его вам в обмен на пощаду. Князь давно потерял наше доверие – эта война была безумием с самого начала.

– Почему не сдали?

– Боялись, – признался боярин. – Боялись, что вы не примете, что накажете всех без разбора. Боялись наёмников – Терехов пригрозил, что прикажет янычарам вырезать семьи тех, кто предаст его. Мы боялись… всего.

Я кивнул, побуждая его продолжать.

– А наёмники? Что с ними?

– Требовали остаток платы авансом, – Овчинников скривился, вспоминая. – Ещё до начала похода. Их командиры прямо заявили Терехову, что не верят в оплату после войны. Сказали, что либо золото сейчас, либо они уходят.

Я позволил себе хищную усмешку:

– Как угадали.

Овчинников вздрогнул от моего тона, однако остановиться уже не мог – Императорская воля требовала полной откровенности.

– Терехов заплатил. Опустошил казну, занял у ростовщиков под грабительские проценты, даже заложил родовые драгоценности. Город обескровлен, цены на хлеб выросли втрое.

– Оборона? – коротко спросил я.

– Город готовится к осаде, но… – боярин замялся, подбирая слова, – моральный дух низкий. Стражники не хотят умирать за князя, который задерживает им жалованье. Горожане ропщут. А иностранцы и местные ненавидят друг друга – дели презирают муромских солдат, называют их трусами и слабаками, те в ответ плюют им в спину и мечтают перерезать глотки.

Картина складывалась яснее некуда. Город, разорённый собственным правителем, армия, состоящая из людей, которые друг друга терпеть не могут, казна пуста, а защитники мечтают о чём угодно, кроме защиты.

Хотя бы раз мне может достаться финансово-благополучная территория?..

Я ослабил давление, позволяя Овчинникову прийти в себя. Боярин заморгал, словно очнувшись от транса, и уставился на меня со смесью ужаса и благоговения.

– У тебя есть выбор, Твоё Благородие, – произнёс я, чеканя каждое слово. – Первый путь: помочь мне закончить эту войну быстро, с минимальной кровью. Второй путь: сгнить в плену, пока я буду брать Муром штурмом и разбираться с последствиями.

Овчинников облизнул губы:

– Что… что я должен сделать?

– Передать послание муромским боярам. Тем, кто сдастся добровольно – пощада и сохранение владений. Их земли, их титулы, их семьи останутся в неприкосновенности. Тем, кто продолжит сопротивляться – суд. Со всеми вытекающими последствиями.

Я видел, как в глазах боярина мелькнул расчёт. Он прикидывал шансы, взвешивал риски, оценивал выгоду. Такие люди всегда думают о себе в первую очередь, и именно поэтому на них можно положиться в определённых вопросах.

– Я… – собеседник сглотнул, – я передам. У меня есть связи, люди, которые меня послушают. Они ждут только повода.

– Тогда дай им этот повод.

Я повысил голос:

– Развяжите его. Накормите. И подготовьте к отправке в город.

Боярин низко поклонился, едва не ткнувшись лбом в землю:

– Благодарю, Ваша Светлость. Вы не пожалеете…

– Пожалею или нет – зависит только от тебя, – оборвал я его излияния. – Сделаешь то, что обещал – получишь то, что я обещал. Обманешь – найду и заставлю пожалеть, что не сдох героически на поле битвы. Это понятно?

– Более чем, Ваша Светлость. Более чем.

Гвардеец увёл его прочь, и я снова повернулся к полю боя, где санитары собирали раненых, а похоронные команды готовились к своей мрачной работе.

Муром ждал своего часа. И, судя по всему, ждать оставалось недолго.

* * *

Вечер опустился на поле битвы, окрашивая небо в багровые тона. Костры полевого лагеря мерцали сотнями огней, и в их неверном свете санитары продолжали заботиться о раненых, а похоронные команды готовили тела для транспортировки павших обратно к их семьям.

Палатка командира ощущалась вполне уютной, хоть раскладной стол и был завален картами, донесениями и списками потерь, которые я изучал последние два часа.

Полог откинулся, впуская Ярославу. Рыжие волосы, обычно заплетённые в тугую боевую косу, сейчас свободно падали на плечи, ещё влажные после умывания. На щеке виднелась свежая ссадина – след от осколка или рикошета, – которую она даже не потрудилась заклеить.

– Как твои Северные волки? – спросил я, не отрываясь от карты.

– Могло быть хуже, – княжна опустилась на походный табурет напротив меня. – Твои интегрированные группы работают, признаю, неплохо.

– Неплохо? – я поднял бровь.

– Ладно, – Засекина усмехнулась, – впечатляюще. Я видела много ратных команий, и твоя армия… другая. Когда тебя накрыло аркалием, войско не остановилось. Буйносов координировал атаку, ротные маги действовали автономно, никто не ждал приказа сверху. Я слышала про армии, которые разваливались, стоило командиру упасть. Твоя – продолжала побеждать. Такое не создаётся за месяц муштры.

– За полгода и несколько сотен часов индивидуальной работы с высшим командным составом. И поверь, путь ещё не пройден до конца. Есть куда работать и работать.

Ярослава помолчала, глядя на меня своими серо-голубыми глазами – пронзительными, как штормовое море.

– Ты ведь не собираешься просто казнить Терехова и уйти?

Прямой вопрос – в её стиле. Засекина никогда не ходила вокруг да около, предпочитая резать правду-матку. Одна из черт, которые я в ней ценил.

– Нет, – ответил я столь же прямо. – Муром станет частью моих владений. Иначе через год здесь появится новый Терехов.

Княжна откинулась назад, скрестив руки на груди:

– Князья этого не простят. Сам же знаешь – больше ста лет никто не решался на такое. Последняя попытка аннексии закончилась для агрессора потерей половины армии и тремя десятилетиями экономического упадка.

– Потому что все считали войну невыгодной, – я отложил карту и встретил её взгляд. – Агрессор терял больше, чем приобретал.

– И что изменилось?

– Всё. Этот расчёт работает только при равных силах и старой тактике. При армиях, которые месяцами осаждают города, разоряя окрестности. При боярских дружинах, которые думают о трофеях больше, чем о победе.

Я встал и подошёл к пологу шатра, глядя на огни лагеря:

– Сегодня мы разгромили армию Терехова за один день. Завтра или послезавтра возьмём город – без длительной осады, без голода и эпидемий. Муромские бояре уже готовы сдаться в обмен на сохранение владений. Через месяц здесь будет работающая администрация, через три – нормальная жизнь.

Ярослава поднялась и встала рядом со мной. Её плечо почти касалось моего.

– Ты с самого начала этого хотел, – произнесла она негромко, и в её голосе звучало не осуждение, а какое-то новое понимание. – Помнишь наш разговор в Сергиевом Посаде? На смотровой площадке, после ужина?

Я помнил. Огни города внизу, её волосы, развевающиеся на ветру, и мой ответ на вопрос о будущем. «Я хочу объединить Содружество. Снова сделать из разрозненных княжеств единое государство».

– Ты тогда рассказал о своих планах объединить Содружество, – продолжила Засекина. – Я сказала, что почти верю в твой успех. Что в тебе есть что-то от Рюрика Великого. Тогда я думала, это просто… амбиции. Мечты о величии, как у половины молодых аристократов.

– А теперь?

Княжна повернулась ко мне, и расстояние между нами сократилось до нескольких дюймов:

– Теперь я вижу, что это план. Продуманный, последовательный, безжалостный план. Каждый твой шаг – Угрюм, Владимир, Гаврилов Посад, теперь Муром – ведёт к одной цели.

– Я хотел справедливости, – ответил я, и слова пришли сами, без расчёта и политической осторожности. – А справедливость требует не просто наказания виновного. Она требует устранения условий, которые его породили. Терехов – симптом. Болезнь глубже: раздробленность, слабость, бесконечные интриги князей, готовых продать соседа ради мимолётной выгоды. Пока это продолжается, будут появляться новые Тереховы, новые Сабуровы, новые узурпаторы и предатели.

Ярослава смотрела на меня долго, не отводя глаз. В её взгляде читалось то же выражение, что я видел тогда, в Сергиевом Посаде – странная смесь удивления, уважения и чего-то ещё, чему она сама, возможно, не могла дать названия.

– Знаешь, что меня зацепило сегодня? – произнесла она. – Не твоя магия. Юшков и Одинцов. Зелёные щенки, у которого за плечами гарнизонная служба да пара стычек, а у второго нет и этого. А сегодня один спас артиллерию, другой с дружками выбил снайперов на фланге.

– И?

– И они это сделали сами. Без приказа, без оглядки на старших. – Засекина чуть склонила голову. – Ты их не просто муштруешь. Ты учишь думать. Опасная привычка для подчинённых, между прочим.

– Зато полезная для тех, кто останется, когда меня не будет рядом.

Княжна невесело хмыкнула:

– Вот об этом и речь…

Её губы были тёплыми и слегка потрескавшимися от ветра. Поцелуй вышел коротким, мы оба слишком устали для большего, однако в нём было обещание. Обещание, что она останется рядом, когда я сделаю следующий шаг к своей цели.

Когда мы отстранились друг от друга, Ярослава усмехнулась:

– Империя, значит. Ладно. Звучит лучше, чем «банда головорезов под командованием безземельной княжны».

На этой ноте мы и отправились спать.

Утро началось с холодного тумана, ползущего по полю между догорающими кострами. Я стоял у входа в шатёр, разглядывая очертания далёких муромских стен на горизонте, когда магофон завибрировал. Входящий вызов и имя абонента заставило меня нахмуриться. Святослав Волков. Двоюродный брат не стал бы звонить в такой час без веской причины, особенно зная, что у меня тут происходит.

– Слушаю.

– Прохор, – голос Святослава звучал напряжённо, без обычной лёгкости. – Извини, что отвлекаю от войны. Знаю, у тебя там дел по горло и всё такое, но у меня дурные вести.

Глава 17

– Тебя опять взяли в заложники? – с иронией в голосе первым делом уточнил я.

Возможно вопрос прозвучал резче, чем следовало, однако Святослав уже дважды оказывался в руках людей, желавших на меня надавить. В первый раз его схватили бандиты по приказу ректора Горевского, во второй – боевики Волкодава. Закономерность прослеживалась неприятная.

– Нет-нет, – торопливо ответил кузен. – Мы все в Москве. Когда стало ясно, что дело идёт к войне, отец решил, что семье лучше пересидеть вдали от Мурома. Продал часть товара, закрыл автосалон на неопределённый срок, вывез мать и сестру.

– Разумно.

– Отец всегда отличался практичностью, – в голосе журналиста прозвучала горькая нотка. – Терехов его никогда не жаловал, а теперь и вовсе… Помнит, скотина, что мы твои родственники по материнской линии. Оставаться было опасно.

Я позволил себе короткий вздох облегчения. Одной заботой меньше. Война и без того создавала достаточно уязвимых мест, чтобы добавлять к ним семью, которую я едва знал, но за которую чувствовал ответственность.

– Тогда что за дурные вести?

Святослав помолчал секунду, собираясь с мыслями. Я слышал его дыхание в трубке, чуть более частое, чем обычно.

– Я отслеживал реакцию Эфирнета на войну, – начал он, и голос его приобрёл деловые интонации профессионального расследователя. – Волновался за тебя, хотел понять, как общество воспринимает происходящее. Новости о победе у Кондряево пошли почти сразу.

– И?

– Первые часы отклики были смешанными. Кто-то одобрял, кто-то осуждал – обычная картина. Большинство комментаторов не определились с позицией. – Журналист сделал паузу. – А потом начался настоящий шторм.

Я отошёл от входа в шатёр, давая Ярославе возможность выйти. Княжна, заметив серьёзность моего разговора, кивнула и направилась к своим людям, благоразумно не задавая вопросов. Шум просыпающегося лагеря служил фоном для неприятного разговора.

– Какого рода шторм?

– Ключевой нарратив, который сейчас доминирует в Эфирнете, – продолжил Святослав, – звучит так: впервые за столетие между княжествами началась полномасштабная война. Не пограничная стычка. Не «полицейская операция». Настоящая война с артиллерией, регулярными войсками и тысячами убитых.

– Ну пока что не тысячами, а так это правда, – заметил я ровным тоном.

– Правда, которую используют против тебя. Волна негатива нарастала весь вчерашний день с пугающей скоростью, – голос кузена приобрёл профессиональную отстранённость человека, излагающего факты. – Статьи в крупных изданиях появились почти одновременно. «Владимирский тиран», «Новый завоеватель», «Угроза стабильности Содружества». Комментарии под каждой новостью – тысячи аккаунтов с одинаковыми тезисами. Аналитические материалы, написанные слишком быстро, словно заготовленные заранее.

Я прислонился спиной к столбу шатра, обдумывая услышанное. Информационные войны существовали и в моё время – тысячу лет назад скальды, менестрели и глашатаи формировали общественное мнение не менее эффективно, чем современный Эфирнет. Технологии менялись, суть оставалась прежней.

– Хештеги? – уточнил я, вспомнив местный термин для маркировки сообщений.

– «Остановить Платонова» и «Защитим Содружество» в трендах. – Святослав хмыкнул невесело. – Я заметил паттерн, Прохор. Статьи в разных изданиях – словно написаны под копирку. Все продвигают один и тот же посыл, используют одинаковые формулировки: «нарушение баланса сил», «имперские амбиции», «сегодня Муром – завтра кто?».

Знакомая тактика. Когда враг не мог победить на поле боя, он пытался победить в умах. Терехову подобная кампания уже не поможет – его армия разгромлена, город вот-вот падёт. А значит, за этим стояли другие игроки, преследующие собственные цели.

– Это всё?

– Нет. Есть интересные исторические параллели, – оживился журналист. – Несколько материалов напоминают о давних войнах между княжествами. О том, как агрессоры неизменно терпели поражение, истощались финансово и ресурсно, теряли троны. Вывод один: разжигателям войн не место в Содружестве.

– Удобная риторика для тех, кто сам предпочитает воевать чужими руками.

– Именно. Забавно, что один комментарий выбился из общего хора. – В голосе Святослава мелькнула усмешка. – Кто-то написал: «Платонов уже показал, что умеет делать невозможное». Тысяча лайков и репостов за несколько часов.

Я позволил себе мрачную улыбку. Хоть кто-то сохранял трезвость суждений.

– Что ещё?

– Источники «утечек». – Тон кузена посерьёзнел. – Якобы из твоего окружения. Публикуют «секретные планы» по захвату соседних княжеств, начиная от Ярославля и заканчивая Рязанью. Один писака вообще поднял истерику, что ты намерен аннексировать Астрахань. Поэтому, мол, и летал туда на этом своём «драконе» – выдвигал ультиматум Вадбольскому. Фальшивка, конечно, причём грубая, однако убедительная для тех, кто хочет поверить.

Я стиснул челюсти. Подобные методы вызывали у меня брезгливость, сродни той, что испытываешь при виде крысы в амбаре. Тварь мелкая, но способная испортить весь урожай, если дать ей волю.

– Ты начал расследование.

Это был не вопрос. Святослав не был бы Святославом, если бы просто наблюдал за происходящим.

– Разумеется, – журналист помолчал, словно сверяясь с записями. – Часть денег на продвижение негативных материалов прослеживается до Смоленска. Суворин – пёс Потёмкина. Его почерк я узнаю с закрытыми глазами.

– Ожидаемо.

Смоленский медиамагнат уже пытался меня вербовать, а когда получил отказ, наверняка затаил обиду. Потёмкин же всегда играл на несколько шагов вперёд, используя любую ситуацию для укрепления собственных позиций.

Я задумался, глядя на рассветное небо над лагерем. Дым от костров поднимался вертикально – ветра почти не было. День обещал быть погожим, хорошим для марша на Муром. Вот только война на поле боя оказывалась лишь частью противостояния.

– Если за тебя возьмутся всерьёз… – Святослав запнулся, подбирая слова. – Репутацию можно обрушить так, что с тобой никто не захочет иметь дела. Ни торговцы, ни союзники, ни наёмники. Видел такое не раз. Человека превращают в изгоя, после чего остаётся только бежать или умирать.

– Я в курсе.

Медиамагнат Суворин рассказывал мне историю некоего Павла Ягужинского, советника рязанского князя, уничтоженного синхронной информационной кампанией. Тот покончил с собой после начала травли. Предупреждение было весьма недвусмысленным.

– Прохор, я серьёзно. – Голос кузена дрогнул от искреннего беспокойства. – Ты мой родственник, пусть и дальний. Мне не всё равно, что с тобой будет.

Признаться, его тревога тронула меня. Святослав рисковал ради меня уже не раз – проникал в логово «Фонда Добродетели», собирал компромат на Горевского, едва не погиб от рук похитителей. Верность заслуживала ответной честности.

– Ценю твоё беспокойство, – произнёс я, тщательно взвешивая слова. – Угроза реальна, я понимаю это. Информационная война – не моя стихия.

– И что ты собираешься делать?

Я позволил себе короткую усмешку:

– Не таким тварям хребты ломал. Справлюсь и с этими.

– Легко сказать.

– Свяжусь с Коршуновым, – добавил я уже серьёзнее. – Пусть поднимет свои контакты, выяснит, кто именно стоит за вторым следом. Информация – его профиль.

– Хорошо. – Святослав слегка расслабился, услышав, что я не отмахиваюсь от проблемы. – Я продолжу копать со своей стороны. Если найду что-то существенное – сразу сообщу.

– Береги себя. И передай дяде, что я помню о семье.

– Передам.

Связь оборвалась, оставив меня наедине с утренним туманом и невесёлыми мыслями. Муром всё ещё ждал своего часа, город Терехова лежал в двадцати километрах отсюда, практически беззащитный. Военная победа была близка, почти неизбежна.

Вот только победа на поле боя значила всё меньше, если враги собирались уничтожить меня иным способом.

* * *

Кабинет князя Оболенского имел высокие окна, выходящие на центральную площадь города. Полина прошла мимо двух гвардейцев, застывших у дверей, и оказалась в просторном помещении, нервно стискивая зажатый в руках платок.

Матвей Филатович поднялся ей навстречу из-за письменного стола, заваленного бумагами и свитками. Высокий, крепко сложенный мужчина лет сорока пяти, с проседью в густых тёмных волосах и аккуратно подстриженной бородой, он излучал ту спокойную уверенность, которая свойственна людям, привыкшим повелевать. Умные карие глаза смотрели на Полину с родственной теплотой.

– Полина, – князь указал на кресло у камина. – Рад видеть тебя в добром здравии. Садись, прошу.

Девушка опустилась в кресло, стиснув пальцы на коленях. Она репетировала этот разговор всю дорогу от Угрюма до Сергиева Посада, прокручивая в голове аргументы, подбирая слова. Теперь же, оказавшись лицом к лицу с двоюродным братом матери, почувствовала, как тщательно выстроенная речь рассыпается, словно песочный замок под волной.

– Ваша Светлость, – начала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, – я хотела поблагодарить вас. За маму. За то, что взяли её под опеку, обеспечили достойное содержание в лечебнице…

Оболенский слегка поморщился и поднял руку:

– Полина, мы родственники. Называй меня по имени, когда мы наедине. И Лидия – моя кузина, я не мог поступить иначе.

Девушка кивнула, ощущая, как к горлу подступает комок. Она помнила мать в ледяной тюрьме, которую сама же и создала. Помнила безумный взгляд и крики о демонах. Помнила короткий миг просветления, когда Лидия назвала её «Полли» – так, как звала в детстве.

– Матвей Филатович, – Полина подалась вперёд, – я была у неё. Недавно, перед войной. И я… я нашла причину.

Князь, собиравшийся встать, замер на полпути:

– Причину?

– Её безумия. Это не душевная болезнь, не одержимость, не проклятие. – Белозёрова сглотнула, собираясь с духом. – Я провела целительское сканирование. Тщательное, глубокое. В лобных долях её мозга есть уплотнение. Опухоль размером с лесной орех, которая медленно растёт и давит на окружающие ткани.

Оболенский медленно опустился в кресло, не сводя с неё глаз. На его властном лице отразилось удивление, смешанное с долей скепсиса.

– Опухоль, – повторил он задумчиво. – И ты полагаешь, что это объясняет…

– Я консультировалась с доктором Альбинони, – торопливо добавила Полина, уловив его сомнение. – Он считает, что опухоль могла повлиять на её поведение. Это не доказанный факт, но… – Девушка подалась вперёд, стараясь подобрать правильные слова. – Матвей Филатович, лобные доли отвечают за самоконтроль. За способность сдерживать импульсы, оценивать последствия своих поступков. Когда что-то давит на эту область, человек меняется. Утрачивает… тормоза, если угодно. Становится импульсивным, агрессивным. Или наоборот – апатичным. Отдельные черты характера усиливаются до неузнаваемости.

Она видела, как князь слушает, как его скепсис постепенно сменяется чем-то иным.

– Самое страшное, – голос Полины дрогнул, – человек сам не осознаёт, что изменился. Для него всё нормально. Это окружающие видят, как близкий превращается в кого-то чужого, – она сглотнула комок в горле. – Мама всегда была… требовательной. Властной. Это правда. Однако опухоль могла взять эти черты и довести до крайности. Убрать всё, что её сдерживало. Всю доброту, всю любовь, оставив только…

– Только одержимость контролем, – тихо закончил Оболенский. На его лице отразилось что-то похожее на боль. – Значит, всё это время…

– Она была больна. Физически больна. – Полина почувствовала, как глаза защипало от непрошеных слёз, и сердито моргнула, отгоняя их. – Не злая, не сумасшедшая – больна. И я подумала… Ваш Талант, Матвей Филатович. Вы один из сильнейших целителей Содружества. Вы можете регенерировать что угодно, я слышала истории – как вы отращивали конечности, восстанавливали органы после смертельных ранений. Если кто и способен её исцелить – то только вы.

Надежда в её голосе была почти осязаемой, и Полина ненавидела себя за эту уязвимость, за то, как отчаянно цеплялась за соломинку. Оболенский молчал, глядя в окно, и его молчание становилось всё тяжелее с каждой секундой.

– Полина, – наконец произнёс он, и в его голосе звучала непривычная мягкость. – Я бы отдал многое, чтобы сказать тебе «да». Лидия – моя кровь. Я помню её другой, до всего этого. Весёлой, острой на язык, немного взбалмошной, но доброй. Когда её поведение начало меняться, я… – князь потёр переносицу, – … я списал всё на испортившийся характер. Решил, что она просто стала капризной и властной с годами. Не присмотрелся.

Он поднял взгляд на Полину, и девушка увидела в его глазах сожаление:

– Мой Талант – регенерация тканей. Восстановление повреждённого. Я могу заживить рану, срастить кость, вырастить новую руку взамен отрубленной. Вернуть к жизни орган, разорванный осколком или клыком Бездушного.

– Тогда почему…

– Опухоль – это не повреждение, – мягко перебил Оболенский. – Это разрастание собственных тканей организма. Клетки, которые решили делиться бесконтрольно, игнорируя сигналы тела. Если я направлю целительную энергию в мозг Лидии, опухоль получит подпитку наравне со здоровыми тканями. И вырастет. Станет больше, опаснее. Я не вылечу её – я убью.