Текст книги "Император Пограничья 18 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Полину, словно окатили ведром ледяной воды. Она открыла рот, чтобы возразить, и закрыла снова, не найдя слов.

– Я могу заставить тело исцелять себя, – продолжил князь, – но не могу заставить его атаковать часть самого себя. Это за пределами моего Таланта.

Полина стиснула подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев. Где-то в глубине души она боялась, что услышит нечто подобное. Альбинони предупреждал её о сложности случая, о том, что стандартные методы не подойдут. И всё же слышать это оказалось невыносимо тяжело.

– Тогда что делать? – её голос прозвучал хрипло. – Должен быть способ спасти её.

Оболенский встал, прошёлся по кабинету, заложив руки за спину.

– Способы есть, но ни один из них не прост. – Он остановился у окна, глядя на голые ветви деревьев в саду. – Нужна не регенерация, а резекция. Точечное уничтожение магией или хирургическое удаление опухоли. Проблема в том, что нейрохирургия в Содружестве развита крайне слабо. Мозг слишком сложен, слишком много рисков. Один неверный разрез – и пациент останется овощем или умрёт на столе.

– А магическое целительство?

– Работает по принципу «направь целебную энергию – тело восстановится само», – государь покачал головой. – Здесь же нужен противоположный подход. Контролируемое разрушение. К тому же мы даже не знаем, доброкачественная это опухоль или злокачественная. От этого зависит вся тактика.

Полина вспомнила слова Альбинони, сказанные тем же ровным тоном учёного, излагающего неприятные факты. Итальянец честно признался, что не имеет нужной квалификации для подобной операции.

– Есть ли в Содружестве кто-то, кто мог бы…

– Возможно. – Оболенский повернулся к ней. – Мне нужно подумать, задействовать связи. Есть несколько направлений. Во-первых, целитель с даром деструкции – редкость, почти оксюморон, но такие существуют. Некроманты с целительским уклоном, способные убивать отдельные клетки, не затрагивая здоровые ткани.

– Некроманты? – Полина невольно поёжилась.

– Не те, о которых рассказывают страшилки, – усмехнулся князь. – Маги смерти бывают разными. Во-вторых, хирург с нужными навыками. В Европейских Бастионах медицина развита иначе, там есть области, где на инструменты полагаются больше, чем на магию. Возможно, кто-то из тамошних специалистов…

Он помолчал, барабаня пальцами по подоконнику.

– В-третьих, алхимический подход. Состав, который воздействует только на аномальные клетки, оставляя здоровые нетронутыми. Рискованно, экспериментально, но теоретически возможно. После любого из этих вмешательств мой дар пригодится – для заживления последствий операции.

– Вы поможете? – Полина поднялась с кресла, глядя на князя снизу вверх. – Пожалуйста, Матвей Филатович. Я знаю, что прошу многого, что у вас тысяча других забот…

Оболенский положил руку ей на плечо:

– И ты, и Лидия – моя семья. Я сделаю всё, что в моих силах, – его взгляд стал серьёзным. – У меня есть одна идея, кое-кто на примете. Однако должен предупредить: начавшаяся война всё усложняет. Передвижение ограничено, многие контакты оборвались. Поиск займёт время.

Полина кивнула, чувствуя странную смесь облегчения и разочарования. Быстрого решения не будет. Чуда не случится. Мать останется в лечебнице, запертая в собственном разрушающемся разуме, пока где-то далеко люди будут искать способ её спасти.

– Спасибо, – прошептала она. – Спасибо, что не отказали сразу.

– Благодари, когда найдём решение, – князь отступил на шаг. – А пока возвращайся к своим обязанностям. Молодому князю нужны толковые люди, особенно сейчас.

Полина сделала реверанс и вышла из кабинета, чувствуя тяжесть в груди. Надежда на быстрое исцеление рухнула, рассыпавшись осколками у её ног. Оставалась только упрямая вера в то, что способ существует, и готовность ждать столько, сколько потребуется.

* * *

Коршунов связался со мной через полчаса после разговора со Святославом. Я как раз успел умыться, перекусить и отдать первые распоряжения по подготовке к маршу на Муром.

– Прохор Игнатич, – голос начальника разведки звучал собранно, без обычных колоритных присказок, что само по себе говорило о серьёзности ситуации. – Получил информацию от Волкова и провёл собственный анализ. Чую запах подгоревшей каши, и каша эта горит знатно. Аж шкворчит.

– Докладывай.

Родион помолчал секунду, видимо, сверяясь с записями:

– Гипотеза Святослава подтвердилась. Это не стихийное недовольство, Ваша Светлость. Кто-то вложил в желаемый результат серьёзные деньги. Масштаб координации… – он хмыкнул с мрачным уважением профессионала, оценившего работу коллег, – впечатляет даже меня.

– Конкретнее.

– Так точно. Подготовил подборку материалов, сейчас сброшу на ваш магофон.

Экран мигнул, принимая файлы. Я пролистал заголовки, и с каждым новым ощущал, как внутри нарастает холодная злость. «Владимирский тиран запалил костёр войны». «Платонов – новый Чингисхан». «Война возвращается в Содружество». «Эпоха стабильности заканчивается».

Последний заголовок и вовсе вызвал у меня невольный смешок. Местная «стабильность» напоминала мне пожар в борделе: все бегают, кричат, тащат что плохо лежит, кто-то уже выпрыгивает из окон, а хозяйка заведения стоит посреди дыма и уверяет клиентов, что всё под контролем и девочки сейчас вернутся к работе. Князья столетиями резали друг друга чужими руками, травили конкурентов, похищали людей для экспериментов, продавали детей и называли это «балансом сил». Я же, осмелившийся открыто наказать преступника, пославшего в мой город убийц, внезапно оказался угрозой устоявшемуся порядку. Воистину, нет большего греха, чем назвать вещи своими именами.

Статьи сопровождались специально подобранными фотографиями: я на фоне горящих зданий, я с мечом в руке, я в окружении вооружённых солдат. Ни одного снимка, где я подписываю договоры, открываю школы или улыбаюсь.

– Отдельным блоком идут призывы к «коллективному ответу», – комментировал Коршунов, пока я листал, – мол, если не остановить сейчас, потом будет поздно.

– Потёмкин? – уточнил я, хотя ответ был очевиден.

– Частично, – Родион понизил голос. – Суворинские уши торчат из каждой третьей статьи. Ядрёна-матрёна, мужик работает быстро, этого не отнять. Однако есть и другой след, который теряется в лабиринте подставных контор. Кто-то ещё участвует, и этот кто-то не хочет светиться. Пока не могу сказать точно, куда он ведёт, но это не Смоленск.

– Гильдия Целителей?

– Возможно. Или кто-то из князей, которых вы ещё не успели обидеть. – собеседник невесело усмехнулся. – Список подозреваемых длинный.

Я отложил магофон, мысленно составляя список тех, кому выгодна моя изоляция. Получался длинным – за полгода я успел наступить на множество мозолей.

Артефакт завибрировал снова. На экране вспыхнуло уведомление о срочных новостях, и я нахмурился, открывая ленту.

– Видите? – Коршунов сверился со своим собственным магофоном, и его голос стал напряжённым. – Только что пришло.

Я видел. Заголовки кричали с экрана крупными буквами: «Князья Содружества требуют экстренного совещания». «Шереметьев, Щербатов, Потёмкин и Вадбольский выступили с совместным заявлением». «Действия Платонова угрожают всему Содружеству».

Экстренный совет князей. В плановом режиме подобные собрания проходили раз в пять лет, позволяя правителям решать накопившиеся вопросы: торговые споры, пограничные конфликты, совместные меры против Бездушных. То есть те споры, что не перешли определённых рамок, требующих вмешательства Переславской Палаты Правосудия. Внеплановые конференции случались редко, собирая лишь нескольких заинтересованных участников, поэтому созыв совета в экстренном порядке – событие исключительное.

Видеоконференция была назначена на сегодня на шесть вечера. Меньше чем через десять часов.

– Воронья стая над падалью кружит, – процедил Коршунов. – Быстро слетелись, шельмы. Слишком быстро. Готовились заранее, ждали только повода.

– Согласен.

Список инициаторов говорил сам за себя. Шереметьев, который узурпировал престол и превратил Ярославу в изгнанницу. Для него я являлся угрозой просто потому, что поддерживал законную наследницу. Щербатов из Костромы – союзник Ярославского князька, укрывающий беглецов из разгромленной мною сети Гильдии Целителей. Потёмкин – смоленский медиамагнат, чьё предложение о «партнёрстве» я отверг. Вадбольский – связанный с Гильдией Целителей теснее, чем готов признать публично. После недавней публичной оплеухи он решил отомстить на единственном доступном ему поле.

Четверо князей, объединённых общим страхом. Или общим хозяином.

– Они хотят надавить на вас публично, – заключил Родион. – Заставить отступить. Коалиция князей против одного человека – серьёзный аргумент. Даже если формально они ничего не смогут вам приказать, давление будет колоссальным. Санкции, эмбарго, изоляция…

– А если я не приму участия?

– Тогда ещё лучше для них. Будут судить заочно, примут любые резолюции, какие захотят. Скажут, что Платонов побоялся ответить за свои действия. Колода крапленая, Ваша Светлость, как ни крути – проигрываете.

Я усмехнулся. Краплёная колода – определение весьма верное. Вот только шулеры забывают, что против человека, который не играет по их правилам, любые карты бесполезны.

– Они рассчитывают, что я буду оправдываться, – произнёс я, скорее размышляя вслух, чем обращаясь к Коршунову. – Или что струшу и не появлюсь вовсе.

– Так точно.

– Тогда сделаю ровно наоборот.

– Ваша Светлость?

Я принял решение мгновенно, как принимал тысячи решений на поле боя. Отступление сейчас означало поражение в долгосрочной перспективе – враги почуют кровь и набросятся стаей. Атака же открывала возможности, которых они не ожидали.

– Приму участие в совете, – сказал я. – Лучше ответить на обвинения прямо, глядя обвинителям в глаза, чем позволить лжи расползаться без возражений.

– Рискованно, – заметил Родион после паузы, впрочем, в его голосе я услышал нотку одобрения. – Они подготовились, у них наверняка заготовлены аргументы, свидетели, документы…

– У меня тоже есть аргументы. И кое-что посерьёзнее документов.

Правда. Простая, неудобная правда о том, почему началась эта война. О похищенных детях, о тайных лабораториях Терехова, о координированных терактах против моего княжества. Князья могут сколько угодно рассуждать о «нарушении баланса сил» – им придётся объяснять, почему они молчали, когда Терехов похищал людей для своих бесчеловечных экспериментов.

– Подготовь мне сводку по каждому из инициаторов, – распорядился я. – Связи с Гильдией, финансовые интересы, скелеты в шкафах. Всё, что может пригодиться.

– Будет сделано, Ваша Светлость. К шести часам…

– К пяти. Мне нужно время, чтобы просмотреть материалы.

– Так точно.

Связь оборвалась, и я остался наедине с утренним туманом, запахом походных костров и предстоящей битвой – на сей раз не с оружием в руках, а со словами. Впрочем, слова тоже могут убивать. Репутацию – точно.

Глава 18

Стены Мурома показались на горизонте к полудню. Город раскинулся на холмах над Окой, опоясанный тремя кольцами укреплений.

Внешнее кольцо составляла каменная стена метров пятнадцать высотой, усиленная круглыми башнями через каждые триста метров. Среднее – более массивная кладка с широким парапетом для значительно поредевшей артиллерии и бойницами для стрелков. Внутреннее – кремль на вершине холма, чьи стены поднимались ещё выше и несли на себе характерное мерцание защитных чар. Не Сергиев Посад, конечно, но серьёзное укрепление, способное выдержать штурм регулярной армии. На башнях виднелись крошечные фигурки часовых, а над главными воротами развевался стяг Тереховых.

Я остановил колонну в трёх километрах от городских стен, на широком поле, где когда-то проходили ярмарки. Сейчас ярмарочные ряды пустовали, торговцы разбежались при первых вестях о приближении армии. Разумное решение.

– Разбиваем лагерь здесь, – приказал я Буйносову, указывая на возвышенность с хорошим обзором. – Артиллерию расположить на северном склоне, пехоту – полукругом от восточных до западных ворот. Северных Волков и гвардию держать в резерве.

Генерал кивнул, его обветренное лицо оставалось непроницаемым:

– К утру всё будет готово, Ваша Светлость. Сколько времени даём городу на размышления?

– До рассвета, – я окинул взглядом муромские стены, прикидывая слабые места обороны. – Если Терехов не сдастся добровольно, завтра возьмём город штурмом. Передай командирам: потери среди мирного населения должны быть минимальными, мародёрство и насилие по отношению к гражданским запрещены. Мы пришли наказать князя, а не его подданных.

Буйносов отсалютовал и ушёл отдавать распоряжения. Вокруг меня закипела работа: солдаты разгружали повозки, устанавливали палатки, рыли траншеи. Армия работала слаженно, и я позволил себе минуту удовлетворения, наблюдая за этим организованным хаосом.

Впрочем, времени на созерцание не оставалось. Вечером начнётся экстренный совет князей, и мне требовалось подготовиться к битве иного рода.

Командный шатёр разбили на вершине холма, откуда открывался вид на осаждённый город. Я велел установить походный стол, развернуть карты Мурома и окрестностей, разложить документы, подготовленные Коршуновым. Досье на каждого инициатора совета лежало передо мной: Шереметьев, Щербатов, Потёмкин, Вадбольский. Четыре имени, четыре врага, объединённых общим страхом.

Без пяти шесть я активировал скрижаль и, положив планшет так, чтобы моё лицо попадало в кадр, подключился к видеоконференции. Экран мигнул, разделяясь на десятки окон. Лица князей смотрели на меня с разными выражениями: враждебность, любопытство, настороженность, редкое сочувствие.

Я насчитал несколько десятков участников. Голицын из Москвы, Оболенский из Сергиева Посада, Разумовская из Твери, Вяземский из Арзамаса, Бабичев из Черноречья, Мамлеев из Казани, Дашков из Воронежа, Тюфякин из Суздаля, Буйносов-Ростовский из Ростова Великого, Трубецкой из Покрова, Долгоруков из Рязани, Невельский из Благовещенска, Татищев из Уральскограда, Демидов из Нижнего Новгорода, Посадник из Великого Новгорода, Дулов из Иваново-Вознесенска, Волконская из Пскова, Мышецкий из Курска, Одоевская из Брянска, Репнин из Тамбова, Кочубей из Ростова-на-Дону и Светлояров из Новосибирска. И, разумеется, четверо инициаторов. Несмотря на экстренность, созыв собрал немало значимых правителей с запада Содружества.

Отдельное окошко занимал Терехов. Муромский князь выглядел скверно: осунувшееся лицо, мешки под глазами, нервно подёргивающаяся щека. За его спиной я различил знакомые интерьеры княжеского дворца. Того самого дворца, что находился в трёх километрах от моего шатра.

Ирония ситуации не укрылась от меня: осаждённый и осаждающий участвуют в одном совещании, словно добропорядочные коллеги.

Шереметьев набрал воздуха в грудь, явно готовясь произнести вступительную речь. Я не дал ему такой возможности.

– Раз уж вы собрались обсуждать мои действия, – произнёс я, и голос мой разнёсся на весь шатёр, – позвольте сразу расставить точки.

Перехватить инициативу у врага, не дать ему выстроить линию обвинения – старая тактика, работающая безотказно.

– Терехов устроил серию взрывов в моём княжестве. Годами похищал собственных подданных для экспериментов в тайных лабораториях. Я нашёл эти лаборатории, освободил выживших, уничтожил палачей. Затем Терехов организовал похищение шестилетнего сына князя Голицына Он сам дал мне повод для войны, и я этим поводом воспользовался.

По экранам прокатилась волна реакций. Шереметьев, чьё вступительное слово я украл, побагровел от злости. Щербатов нахмурился. Потёмкин сохранял маску невозмутимости, но пальцы его барабанили по столу.

– Голословные обвинения! – вскинулся Терехов, и голос его сорвался на фальцет. – Моя вина не доказана! Улики косвенные, свидетели ненадёжны!

Я позволил себе холодную усмешку.

– Мирона держали в охотничьем поместье Волчий Яр, принадлежащем муромской короне. При освобождении мои люди захватили солдата регулярных войск Мурома. Он показал под записью: Терехов планировал инсценировать «героическое спасение» мальчика, свалив вину за похищение на Гильдию Целителей. В кузове грузовика нашли вещи с маркировкой Гильдии – их собирались подбросить на место преступления.

– Это клевета! – выкрикнул Терехов.

– Дмитрий Валерьянович… – обратился я к московскому правителю.

Голицын кивнул, и голос его мог бы дать фору северным ледникам:

– Подтверждаю каждое сказанное слово.

– Далее, – продолжил я. – Взрыв в академии моего княжества, унёсший жизни двух студентов. Ещё одна бомба должна была взорваться в зале Боярской думы во время заседания. Создатель обоих устройств получил оплату банковским переводом из Мурома. Всё это лишь свежие грехи Ростислава Владимировича, но были и иные, более старые. Например, на территории Муромского княжества находились три комплекса, так называемые «шарашки», где годами удерживали магов и простолюдинов для экспериментов.

Я переключил трансляцию. На экране появились три лица.

– Меня зовут Максим Андреевич Арсеньев, – произнёс артефактор. – Я был похищен три года назад и принуждён работать в лаборатории под Прудищами. Нас заставляли создавать устройства для экстракции энергии из людей. Князь Терехов лично посещал объект дважды. Я видел его своими глазами.

– Анна Дмитриевна Соболева, – продолжила женщина. – Меня держали в том же комплексе. Эксперименты… – она сглотнула, – некоторых превращали в Бездушных. Намеренно. Я слышала, как надзиратель Ларионов говорил, что работает на князя.

– Леонид Борисович Карпов, ректор Угрюмской академии, – добавил третий. – Я конфликтовал с ректором Муромской академии Горевским и однажды просто исчез. Очнулся в клетке. Провёл там восемнадцать месяцев.

Это не было никаким экспромтом. Мне требовалось показать, что за моими словами стоят реальные свидетельства и улики.

Я вернул трансляцию на себя.

– Достаточно доказательств? Или продолжить?

– Это всё подстроено! – Терехов, окончательно потерявший самообладание, вскочил с кресла, и голос его сорвался на фальцет. – Свидетели куплены! Документы подделаны! Я требую независимого расследования!

– Довольно, – отрезал я, и мой голос лязгнул сталью. – Ростислав Владимирович, вам следует замолчать. Ваше время отвечать за свои деяния наступит очень скоро. До тех пор избавьте нас от своего визга.

Шереметьев откашлялся, пытаясь вернуть контроль:

– Князь Платонов, даже если обвинения справедливы, это не даёт вам права на аннексию. Один князь не может владеть двумя княжествами. Подобное нарушает сами основы Содружества.

– Вы превысили полномочия, – подхватил Щербатов. – Карательная акция – это одно. Захват территории – совсем другое.

– Столетие мы жили в мире, – елейным голосом добавил Потёмкин. – Вы разрушили баланс, который строили поколения.

– История учит: агрессор всегда проигрывает, – завершил Вадбольский. – Вы истощите свои ресурсы и непременно падёте.

Четыре голоса, четыре обвинения. Я позволил им отзвучать.

– Любопытно слышать о «балансе» и «основах Содружества» от вас четверых, – произнёс я. – Позвольте освежить память присутствующим.

Я перевёл взгляд на Шереметьева:

– Павел Никитич. Десять лет назад вы предали своего господина князя Засекина, убили его ударом в спину и узурпировали ярославский престол. До сих пор спонсируете награду за голову его дочери Ярославы, которая находится рядом со мной. Ваш двоюродный брат Аркадий Фомич – член руководящего совета Гильдии Целителей, той самой организации, что замаралась в различной грязи по самые ноздри. Вы рассуждаете об основах Содружества?

Шереметьев побагровел. Ярослава, стоявшая за пределами обзора камеры, негромко хмыкнула.

– Фёдор Михайлович, – я повернулся к следующему. – В семьдесят седьмом году ваш предшественник князь Баратаев увяз в войне против Иваново-Вознесенска. Вы воспользовались моментом и захватили власть через государственный переворот. Теперь вы укрываете в Костроме двух беглецов от правосудия из моего княжества – тех самых, что насиловали детей из приютов Общества Призрения. Демонстративно игнорируете мои требования о выдаче. Хотите, назову их адреса прямо сейчас, при всех?

Щербатов дёрнулся, словно получил пощёчину. Его трясущиеся руки сжались в кулаки.

– Илларион Фаддеевич, – я позволил себе паузу. – На вашем полигоне «Чёрная Верста» давно проводят эксперименты с Бездушными и людьми. Об этом знают все, просто предпочитают молчать.

Последнее Коршунов раскопал буквально накануне, предоставив мне информацию в том самой досье.

– А ещё ваш человек, Суворин, организовал информационную кампанию против меня. Тысячи ботов в Эфирнете, заказные статьи, фальшивые «утечки» о моих планах захватить соседние княжества. Денежный след ведёт прямо в Смоленск. У меня есть документы.

Потёмкин сохранял маску невозмутимости, но я заметил, как дрогнул мускул на его щеке. В высшем свете не принято выносить подобное на публику. Все делают хорошую мину при плохой игре. Я только что нарушил неписаное правило.

– И наконец, Аксентий Евдокимович, – я повернулся к астраханскому правителю. – Ваше княжество – ключевой узел работорговли между Содружеством, Афганскими эмиратами, Персидскими сатрапиями и Туркменскими племенными территориями. Не говоря уж про контрабанду, наркотики и яды из Восточного каганата. И вы говорите мне о морали?

Вадбольский побелел. В зале повисла тишина.

– Подведём итог. Убийца и клятвопреступник. Покровитель педофилов. Кукловод, травящий неугодных через свои газетёнки. Работорговец. Вот кто созвал этот совет, – я позволил себе холодную усмешку. – Четверо, чьи руки по локоть в грязи, собрались судить меня. Если это лучшие защитники «стабильности Содружества», то я начинаю понимать, почему Терехов так долго оставался безнаказанным.

Молчание длилось несколько секунд. Потёмкин первым попытался восстановить позиции:

– Личные выпады не меняют сути дела. Речь идёт о прецеденте. Если каждый князь начнёт захватывать соседей под предлогом возмездия…

Его перебил князь Долгоруков из Рязани. Брат графини Долгоруковой из совета Гильдии Целителей – той самой, что сейчас содержалась в моих темницах как военнопленная. Его участие в хоре обвинителей было предсказуемо.

– Князь Платонов угрожает стабильности всего региона! – выпалил он, и в голосе прорезались истеричные нотки. – Сегодня Муром, завтра кто? Рязань? Кострома? Ярославль?

– Ярославль? – Я приподнял бровь, бросив многозначительный взгляд на Шереметьева. – Любопытная идея. Благодарю за подсказку.

Засекина, находившаяся где-то за пределами обзора камеры, негромко фыркнула. Шереметьев побледнел на несколько тонов.

– Прохор Игнатьевич, никто не отрицает вашего право добиться справедливости, – неожиданно произнёс ярославский князь, и в его голосе мелькнуло нечто похожее на примирительные нотки. – Вы имеете право осуществить задуманное

– Благодарю покорно за ваше разрешение, – прервал я с нескрываемой иронией. – Что бы я без него делал.

Ярославский князь поморщился, делая вид, что не услышал:

– Однако после этого вы должны уйти из Мурома и позволить местным боярам избрать нового князя.

– Чтобы через год появился новый Терехов? – я покачал головой. – Нет. Муром останется под моим управлением.

– Это неприемлемо! – вскинулся Щербатов.

– Для вас – возможно. Для меня – единственный разумный выход.

– Это неслыханно! – взвизгнул Терехов, по его лицу катились капли пота. – Меня обвиняют без доказательств! Мою территорию захватывают! А вы все сидите и обсуждаете, как поделить моё княжество, словно меня здесь нет!

– Замолчите, – холодно произнёс Голицын, и Терехов осёкся на полуслове. Московский князь повернулся к камере, и в его глазах читалось нечто похожее на брезгливость. – Ваше положение, князь Терехов, не располагает к требованиям.

Для собравшихся Терехов уже являлся политическим трупом. Его мнение никого не интересовало. Тот это прекрасно понял и, не прощаясь, отключился.

– Может быть, Бастионы могли бы вмешаться, – предложила Одоевская из Брянска, дальняя родственница одного из членов руководящего совета Гильдии Целителей, сидящего у меня в тюрьме, – и урезонить ретивого князя Платонова?

Голицын покачал головой:

– Соглашение о невмешательстве существует не для красоты. Бастион, который введёт войска в конфликт между княжествами, столкнётся с объединённым ответом всех остальных. Это фундамент нашего мира – и никто из нас не рискнёт его разрушить.

Михаил Посадник из Великого Новгорода подтвердил:

– Мы можем предоставить кредиты, оружие, наёмников. Прямое военное вмешательство исключено.

Мамлеев из Казани, с которым я беседовал в Москве, аккуратно поддержал оппозицию:

– Князь Платонов, возможно, вам стоит прислушаться к мнению большинства. Содружество не одобряет подобных силовых методов.

Я отметил его манёвр. На балу у Голицына князь Мамлеев расточал комплименты и намекал на возможное сотрудничество. Теперь же присоединился к хору критиков. Типичная тактика флюгера, поворачивающегося туда, куда дует ветер.

Дебаты накалялись. Требования ультиматумов, угрозы «последствий», намёки на санкции и эмбарго сыпались со всех сторон. Я отвечал коротко и жёстко, не позволяя себя запугать.

В какой-то момент князь Вяземский из Арзамаса, молчавший до сих пор, поднял руку:

– Позвольте заметить, коллеги. Князь Платонов уничтожил сеть лабораторий, где проводились бесчеловечные эксперименты. Освободил сотни похищенных людей. Наказал преступника, которого наше «цивилизованное правосудие» годами не могло тронуть. Может быть, прежде чем осуждать его методы, стоит спросить себя: почему мы сами не сделали этого раньше?

Бабичев из Черноречья поддержал:

– Соглашусь с коллегой. Действия князя Платонова жёсткие, но резонные. Терехов сам вырыл себе могилу.

Потёмкин, который отлично держал удар несмотря на мои обвинения, поднял руку:

– Предлагаю голосование. Пусть совет выразит официальную позицию – одобрение или порицание действий князя Платонова. Мнение большинства должно быть зафиксировано.

Расчёт понятен: заставить каждого князя публично определиться. Те, кто промолчал бы, вынуждены будут встать на чью-то сторону. А в политике нет ничего опаснее, чем загнать колеблющихся в угол.

Голицын возразил:

– Думаю, всем нам не повредит перерыв, поскольку было сказано немало резких слов. Давайте созвонимся повторно через полчаса. Полагаю, многим из присутствующих есть о чём подумать.

Экраны мигнули, переходя в режим ожидания. Не успел я откинуться на спинку походного стула, как зазвонил магофон.

– Прохор, – произнёс московский князь, и голос его звучал спокойно, почти буднично, только лёгкая напряжённость в паузах выдавала истинное состояние собеседника. – То, что там происходит, полнейший фарс.

– Мягко сказано, – я улыбнулся.

– Ты вернул мне сына. – Князь потёр переносицу. – Когда его похитили, я… Не важно. Я твой должник, Прохор. Это не пустые слова.

Голицын смотрел куда-то мимо камеры, собираясь с мыслями.

– Именно поэтому я звоню лично, а не через посредников. Ты заслуживаешь честности, – он наконец встретился со мной взглядом. – Я не могу поддержать присоединение Мурома. Публично – не могу.

– Вот как…

– Если Москва встанет за тебя открыто, Шереметьев и его свора получат именно то, чего добиваются. – Дмитрий Валерьянович подался вперёд. – Они уже шепчутся о «сговоре Бастионов». О том, что крупные игроки решили поделить княжества между собой, начав с Мурома. Моя поддержка превратит тебя из человека, наказавшего преступника, в марионетку московских амбиций.

Я обдумал его слова. В них был резон – политика Содружества строилась на страхе перед Бастионами не меньше, чем на страхе перед Бездушными.

– Ты хочешь сказать, что твоя помощь мне навредит.

– Я хочу сказать, что некоторые виды помощи хуже открытого вреда. – Голицын откинулся в кресле. – Лучшее, что я могу сделать – это нейтралитет. Демонстративный, публичный нейтралитет. И я постараюсь убедить других последовать тем же курсом. Без осуждения, без поддержки. Пусть решают сами.

– А если они всё же решат выступить против меня?

Московский князь позволил себе тень улыбки:

– Тогда им придётся объяснять, почему они осуждают человека, который спас наследника московского престола, а в твоём войске совершенно случайно прибавится наёмников, которые поймут, что им крайне выгодно воевать на твоей стороне. Моё молчание – это тоже послание, Прохор. Достаточно громкое для тех, кто умеет слушать.

Я кивнул. Голицын играл свою партию – осторожно, расчётливо, как и подобает правителю Бастиона.

– Благодарю за честность.

– Береги себя. – собеседник помедлил. – Ты нажил себе серьёзных врагов.

Связь оборвалась. Я смотрел на погасший экран, размышляя над услышанным. Разочарования не было – я давно привык полагаться в первую очередь на собственные силы. Голицын прав: не всякая поддержка полезна. Политика Содружества строилась на системе сдержек и противовесов, и грубое вмешательство Бастиона способно навредить больше, чем помочь.

Магофон зазвонил снова – Оболенский.

Князь Сергиева Посада выглядел усталым, как человек, которому предстоит неприятный разговор.

– Прохор, – он потёр переносицу, – я долго думал, как начать этот разговор. Решил – к чёрту дипломатию.

– Ценю прямоту.

– Ты мне нравишься. – Оболенский усмехнулся. – Звучит странно, но это правда. Когда Веретинский устроил ту диверсию на стенах, и Бездушные хлынули в город… Ты мог отступить. Мог сказать «не моя война». Вместо этого твои люди дрались плечом к плечу с моими.

Я молчал. Комплименты от политиков обычно предшествуют удару.

– И вот теперь я должен тебе сказать не то, что ты хочешь услышать. – Оболенский откинулся в кресле. – Терехов – мразь. Я не спорю. Эксперименты, похищения, убийства – он заслужил всё, что ты с ним делаешь. Заслужил и больше.

– Но?

– Но ты не просто наказываешь преступника. Ты ломаешь систему, – князь подался вперёд. – Долгое время мы жили по определённым правилам. Паршивым, несправедливым, позволявшим таким, как Терехов, процветать – но предсказуемым. Каждый знал границы. Знал, что сосед не переступит черту, потому что боится ответа.

– Правила, которые защищают преступников, не стоят бумаги, на которой написаны.

– Может быть. – Оболенский помолчал. – Вероятно, ты прав. Только вот теперь никто не знает, где эта черта проходит. Ты её стёр. И знаешь, что самое паршивое? Не то, что Шереметьев злится. Злится он давно. Паршиво то, что Тюфякин, старый трусливый Тюфякин, который за всю жизнь мухи не обидел, – он на днях спрашивал меня, достаточно ли крепки стены Суздаля. Не от тебя – от соседей. Раз ты смог, значит, и другие могут. Каждый теперь смотрит на соседа и думает: «А вдруг он решит, что я тоже в чём-то виноват?»