Текст книги "Император Пограничья 18 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Глава 6

Ещё в прыжке через лабораторию Сигурд призвал силу предков.

Фитомантия откликнулась мгновенно, вспыхнув в груди жаром летнего полудня. Северянин схватил Василису за плечи, увлекая её вниз, на покрытой плиткой пол. Камень раскололся с глухим треском, выпуская на свободу то, что было заключено в нём с незапамятных времён. Корни хлынули наружу – толстые, узловатые, пропитанные соками земли, живые вопреки всякой логике, ведь откуда взяться корням под полом учебной лаборатории? Но магия не спрашивала разрешения у законов природы. Корни за мгновение оплели ноги Сигурда, поднялись выше, охватывая торс, и потянулись к Василисе, накрывая её защитным коконом. Несколько студентов, упавших рядом по его крику, тоже оказались внутри живой брони: темноволосый парень с перепуганными глазами, девушка в очках, ещё двое, чьих лиц Сигурд не успел разглядеть.

Поверх корней уже ложилась вторая часть его дара – эйдоломантия, древнюю магию звериных духов, передававшуюся в его роду от отца к сыну на протяжении тысячи лет. Призрачный каркас медведя соткался из воздуха, накрывая переплетение полупрозрачным куполом, и Сигурд ощутил знакомую тяжесть в плечах, словно дух зверя опустил на него свои могучие лапы.

Всё это заняло долю секунды.

И эта доля секунды спасла им жизнь.

Огненный шар родился у входа в лабораторию, там, где мгновение назад стояли люди в студенческой форме. Сначала – ослепительная вспышка, белая, как раскалённый металл в кузнечном горне, выжигающая тени и заставляющая глаза слезиться даже сквозь сомкнутые веки. Затем – удар, физически ощутимый, словно великан обрушил кулак на стены лаборатории. Ударная волна разлетелась во все стороны, неся с собой смерть и разрушение: стеллажи с образцами минералов взорвались фонтанами осколков, рабочие столы опрокинулись, швыряя в воздух колбы, реторты, куски кварца и гранита. Стеклянные колбы лопались с пронзительным звоном, разбрызгивая содержимое – кислоты, щёлочи, магические растворы, которые шипели и дымились, соприкасаясь с раскалённым воздухом.

Пламя ударило в защитный кокон со всех сторон разом, и корни снаружи мгновенно почернели, обугливаясь под невыносимым жаром. Сквозь щели между переплетениями Сигурд видел, как огонь пожирает всё на своём пути: деревянные стеллажи вспыхивали, точно сухая солома, каменные стены покрывались копотью и трещинами, потолочные балки стонали под напором жара. Призрачный медведь взревел беззвучно, принимая на себя удар; каркас задрожал, замерцал, грозя рассыпаться, но выстоял. Жар проникал сквозь защиту, и Сигурд чувствовал, как волосы на руках начинают тлеть, как кожа покрывается волдырями там, где кокон истончился слишком сильно. Он стиснул зубы до хруста и вложил в заклинание всё, что оставалось, питая корни собственной магической энергией, не давая им рассыпаться в пепел.

Кто-то кричал – пронзительно, отчаянно, на одной ноте. Кто-то звал на помощь, и голос срывался на хрип. А кто-то молчал, потому что мёртвые не кричат.

Три удара сердца показались вечностью.

Затем огонь отступил, рассеиваясь клубами чёрного дыма, и наступила тишина – тяжёлая, гудящая в ушах после оглушительного грохота, нарушаемая лишь стонами раненых и потрескиванием догорающих обломков.

Сигурд разорвал кокон изнутри, раздвигая обугленные корни руками. Они рассыпались в труху при первом же прикосновении – магия выгорела дотла, оставив лишь мёртвую древесину. Лёгкие тут же обожгло горячим воздухом, пропитанным запахом гари, горелой плоти и чего-то химически-едкого, от чего слезились глаза и першило в горле. Северянин закашлялся, но тут же взял себя в руки и обернулся к Василисе.

Княжна карабкалась из остатков защиты, неуклюже отталкивая обугленные корни. Её смоляные волосы растрепались и покрылись пеплом, на лбу наливалась кровью глубокая ссадина, левая скула уже начинала опухать от удара о каменный пол. Форменная одежда порвана в нескольких местах, на локтях и коленях – свежие ссадины, которые завтра превратятся в синяки. Но она была жива. Она дышала. И это было главным.

– Цела? – голос Сигурда прозвучал хрипло, словно он не разговаривал несколько дней.

Василиса кивнула, хватая ртом воздух. В её зелёных глазах плескался шок, зрачки расширились почти во всю радужку, но взгляд оставался осмысленным, руки, вцепившиеся в его предплечье, хоть и дрожали, но держались крепко.

Сигурд помог ей подняться и огляделся. Увиденное заставило его стиснуть челюсти до боли в скулах.

Половина лаборатории превратилась в обугленные руины. Там, где раньше стояли рабочие столы и стеллажи с образцами, теперь громоздились почерневшие обломки, среди которых плясали последние языки пламени. У дальней стены, ближе всего к эпицентру взрыва, лежали рваные обугленные останки двух тел. Они приняли на себя основной удар и больше не нуждались в помощи. Их одежда ещё тлела, и Сигурд отвёл взгляд, потому что некоторые вещи не должны запоминаться.

Остальные пострадали по-разному. Те, кто не успел укрыться, были отброшены ударной волной и лежали среди обломков: обожжённые, окровавленные, стонущие от боли. У одного парня неестественно вывернулась рука, сломанная в предплечье; он сидел на полу, раскачиваясь и бормоча что-то бессвязное, не чувствуя боли из-за шока. Рыжеволосая девушка, ещё недавно внимавшая каждому слову Василисы на занятии, ползла к выходу, волоча обожжённую ногу и всхлипывая.

Многих во время взрыва накрыло мебелью – опрокинувшиеся столы и стеллажи частично защитили их от огня. Но эти же столы и стеллажи, разлетевшись на куски, нанесли вторичные раны: деревянные щепки торчали из рук и спин, осколки стекла впились в лица, тяжёлые обломки придавили ноги. Один студент лежал под рухнувшим шкафом, придавленный от пояса и ниже, и тихо скулил, глядя в потолок остекленевшими от боли глазами. Девушка рядом с ним пыталась приподнять край шкафа, но её руки соскальзывали – ладони были в крови от порезов.

Несколько счастливчиков успели отреагировать на крик Сигурда, рефлекторно выставив защитные барьеры. Теперь они, пошатываясь, поднимались на ноги и озирались с выражением людей, не понимающих, как остались живы. Темноволосый парень, которого Сигурд накрыл своим коконом, сидел на полу и беззвучно плакал, глядя на тело погибшей однокурсницы, лежащей у входа. Другая девушка в очках, одна дужка сломана, стёкла треснули, судорожно ощупывала себя, проверяя, всё ли на месте.

Под ногами Сигурда что-то зашуршало. Он опустил взгляд – обрывок обожжённой бумаги, каким-то чудом уцелевший среди обломков. На закопчённой поверхности всё ещё можно было разобрать слова, отпечатанные типографским шрифтом: «Радикальные противники эгалитаризма». Северянин поднял клочок, внимательно осмотрел и убрал во внутренний карман. Доказательство. Улика. То, что поможет найти виновных.

– Сигурд…

Голос Василисы прозвучал тихо, почти неслышно на фоне стонов раненых и потрескивания догорающих обломков. Он повернулся к ней и замер.

Девушка смотрела на него, и что-то изменилось в её взгляде. Раньше там было любопытство, симпатия, лёгкое кокетство, свойственное молодой женщине, которая понимает свою привлекательность и знает, как ею пользоваться. Сейчас же Василиса смотрела на него иначе. Так смотрят на человека, которому только что стали обязаны жизнью.

* * *

Княжна вспомнила другой момент, другое спасение. Прохор тоже закрывал её собой – не раздумывая, не колеблясь, ставя её жизнь выше собственной. В нём она всегда ценила именно это: ощущение надёжности, защищённости, уверенности, что рядом с таким мужчиной ничего не страшно. Мужественность, которая не кричит о себе, а просто есть – в каждом жесте, в каждом решении, в готовности встать между ней и опасностью. Теперь то же самое она чувствовала в Сигурде. Та же сила, та же несгибаемая воля, та же безрассудная честь, заставляющая бросаться в огонь ради другого человека.

И что-то внутри неё, что-то, что она так долго держала под контролем, расцвело с новой силой.

– Ты спас мне жизнь, – произнесла Василиса, и в её голосе не было удивления, только констатация факта и нечто большее, чему она не решалась дать название.

– Сделал то, что должен был, – ответил Сигурд.

Но Василиса не отпустила его ладонь, когда он помог ей перебраться через обломки рухнувшего стеллажа. Сжала крепче, переплетая пальцы с его пальцами, и посмотрела ему в глаза – снизу вверх, потому что даже стоя она едва доставала ему до плеча. В этом взгляде было всё: благодарность, восхищение, доверие. И что-то ещё, от чего у Сигурда перехватило дыхание и сердце пропустило удар. Во всяком случае, так ей показалось.

– Идём, – сказал он наконец, с трудом заставив себя отвести глаза. – Нужно вызвать целителей и оцепить здание.

Она кивнула, всё ещё не выпуская его руку, и они двинулись сквозь дым и обломки к свету, пробивавшемуся из разбитых окон.

* * *

Утреннее солнце било в окна рабочего кабинета, расчерчивая паркет полосами света. Я просматривал последние документы к заседанию Думы – через два часа в большом зале соберутся бояре со всего княжества, и мне предстояло представить проект новых торговых соглашений с Москвой. На столе лежали аккуратные стопки бумаг: отчёты Приказов, экономические выкладки, списки приглашённых.

Дверь распахнулась без стука.

Коршунов влетел в кабинет так, словно за ним гнались все Бездушные Пограничья разом. Лицо начальника разведки было серым, как пепел, а в глазах плескалась тревога.

– Что? – я поднялся из-за стола, мгновенно отбросив бумаги.

– Взрыв в академии, – выдохнул Родион. – Несколько минут назад. Лаборатория номер семь. Двое студентов погибли, ещё с десяток ранены.

Холод разлился по венам, вытесняя всё остальное. Кто-то посмел. В моей академии. На моей земле.

– Василиса?

– Жива, – Коршунов провёл ладонью по щетине. – Шведский принц закрыл её собой, успел выставить защиту. Царапины, ушибы, ничего серьёзного. Но если бы не он…

Он не договорил, да и не требовалось.

Я представил, что могло случиться, и пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Василиса Голицына – дочь московского князя, погибшая в моей академии, на моей земле, под моей защитой. Голицын доверил мне свою дочь, принял её решение остаться в Угрюме, смирился с её выбором. И если бы сегодня ему пришлось забирать тело вместо живой девушки…

Альянс с Москвой рухнул бы в одночасье. Не потому что Дмитрий Голицын – мелочный человек, способный винить меня в чужом преступлении. Нет, он достаточно умён, чтобы понимать разницу между виной и ответственностью. Но горе отца – штука иррациональная. Каждый раз, глядя на меня, он видел бы человека, который не уберёг его дочь. Каждое наше совместное решение отравлялось бы этой тенью. А враги – те, кто устроил этот взрыв – получили бы именно то, чего добивались: трещину в самом важном из моих союзов.

Светлояров. Его предупреждение, полученное этой ночью. «Что-то явно произойдёт в ближайшие дни» – так он сказал. Я передал информацию Коршунову сразу после звонка, но враги действовали на опережение…

Люди Коршунова вместе с людьми Крылова начали прочёсывать город ещё ночью, но предупреждение пришло слишком поздно – диверсанты к тому моменту уже были на позициях, затаились, ждали утра. Мы искали иголку в стоге сена, не зная ни лиц, ни имён, ни точек удара. А они просто выжидали и привели план в исполнение.

Я подошёл к окну и уставился на город внизу. Угрюм просыпался, не подозревая о том, что произошло. Повозки катились по мощёным улицам, торговцы открывали лавки, дети бежали в школу. Мирная картина, за которой скрывалась война.

– Что известно о диверсантах?

– Нашли обрывок бумаги на месте взрыва. Чую запах подгоревшей каши, Прохор Игнатич. Манифест какой-то. «Радикальные противники эгалитаризма». Похоже, это дело рук врагов ваших реформ, дворян-консерваторов.

Слишком удобно. Слишком очевидно…

– Не верю, – покачал я головой. – Консерваторы ворчат в кулуарах, дают обиженные интервью в газеты, плетут интриги при дворе. Но теракты? Это не их почерк. Кто-то хочет стравить меня с ними, рассорить.

Коршунов нахмурился, переваривая мои слова.

– Думаете, колода краплёная? Что настоящий враг прячется за спинами недовольных бояр?

– Именно, – я нахмурился и повернулся к нему. – И меня беспокоит другое. Взрыв в академии – это больно, это жертвы, это удар по репутации. Но для того, кто способен организовать операцию такого уровня, это слишком мелко. Должно быть что-то ещё.

Мысль оформилась мгновенно, как вспышка молнии в грозовом небе. Заседание Думы. Через два часа в большом зале соберутся десятки бояр, главы всех Приказов, мои ближайшие сподвижники. Лакомая цель для любого врага.

– Дума, – произнёс Коршунов одновременно со мной, и наши взгляды встретились.

Здание Боярской думы – отдельное строение на центральной площади Угрюма, в пяти минутах езды от резиденции. Большой зал заседаний, галереи для гостей, служебные помещения.

– Мы начали проверку сразу после ночного сигнала, – добавил он, – но тихо, без шума, чтобы не поднимать панику среди гостей.

– Форсируй, – приказал я. – Задействуй все ресурсы. Всех людей Крылова, всю охрану, собак. Мне плевать на панику и сплетни. Прочесать каждый угол, каждый подвал, каждый чулан. Перетряхнуть каждого слугу и гардеробщицу до трусов.

Родион кивнул и потянулся к магофону.

– Ещё кое-что, – остановил я его. – Немедленная эвакуация тех, кто уже прибыл в здание Думы. И оцепить город. Никого не впускать и не выпускать без моего личного разрешения.

– А если кто-то начнёт возмущаться? Бояре – народ обидчивый.

– Пусть бухтят сколько влезет. Лучше обиженные гости, чем мёртвые.

Коршунов исчез за дверью, и вскоре я услышал, как на улице загремели команды, затопали сапоги, залаяли собаки. Особняк пришёл в движение, превращаясь из парадной резиденции в осаждённую крепость, а у здания Думы началась настоящая суета.

Я остался у окна, прокручивая в голове варианты. Терехов? У муромского князя был мотив – месть за разгром его лабораторий, за ультиматум Голицына. После предупреждения от Светлоярова мы знали, что угроза исходит именно оттуда. Вопрос лишь в том, насколько глубоко враг проник в мой город.

Минуты тянулись, как часы. Десять. Пятнадцать. Двадцать.

Из окна я видел, как охранники выводят из здания недоумевающую прислугу, как группы с собаками входят в боковые двери, как у ворот выстраивается оцепление. Несколько экипажей с боярами уже подъехали к парадному входу и теперь стояли в стороне – их владельцев вежливо, но твёрдо попросили подождать.

Двадцать пять минут. Тридцать.

Магофон в кармане завибрировал. Голос Коршунова звучал напряжённо:

– Нашли. Приёмная при входе, где складывают подношения для князя перед церемониями. Корзина с яблоками, якобы от крестьян из дальней деревни – её доставили вчера вечером, должны были вручить тебе на открытии заседания. Под яблоками двойное дно. Артефакт. Металлический цилиндр с рунами.

Я сцепил зубы до хруста. «Вручить на открытии…» Корзину внесли бы в зал, поставили передо мной, и когда я потянулся бы к крышке или просто оказался рядом…

– Никому не трогать. Вызывай артефактора.

* * *

В большом зале царила тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием охранников, обступивших нишу полукругом. На полу перед ними стояла обычная с виду плетёная корзина, накрытая льняной тканью. Рядом, аккуратно сложенные, лежали румяные яблоки, которые кто-то уже успел вынуть. А в центре корзины, в углублении двойного дна, поблёскивал металлический цилиндр размером с предплечье, покрытый тонкой вязью рун.

Магистр Сазанов прибыл через пять минут. Пожилой преподаватель опустился на колени перед корзиной и несколько секунд изучал артефакт, не прикасаясь к нему. Затем достал из сумки набор инструментов и принялся за работу.

Руки старого артефактора не дрожали ни на секунду. Он методично отключал руну за руной, бормоча себе под нос какие-то формулы, и я видел, как красноватое свечение бомбы постепенно гаснет, сменяясь тусклым мерцанием мёртвого металла.

– Готово, – произнёс Сазанов наконец, поднимаясь и отряхивая колени. – Обезврежено. Можете забирать для изучения.

– Мощность? – спросил я.

Артефактор посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула усталость.

– Достаточно, чтобы обрушить половину зала, Ваша Светлость. Вместе со всеми, кто в нём находился бы.

Я кивнул, не позволяя эмоциям прорваться наружу. Германн Белозёров. Стремянников. Главы Приказов. Игнатий Платонов. Дюжины и дюжины бояр. Если бы бомба сработала во время заседания…

– Диверсанты, – Коршунов подошёл ко мне, на ходу убирая магофон. – Трое. Пытались уйти через западные врата, но там уже стояло оцепление. Короткая перестрелка. Одного положили на месте, двоих взяли живыми.

– Допросить, – распорядился я. – Лично займусь позже.

Я стоял над обезвреженной бомбой и смотрел на мёртвый металл, из которого ещё несколько минут назад могла вырваться смерть. Два удара. Одновременно. Академия и дворец. Один предотвращён в последний момент благодаря предупреждению Светлоярова и расторопности моих людей. Второй – нет.

Двое студентов погибли. Молодые ребята, которые пришли в академию учиться, строить будущее, служить княжеству. Теперь их тела, то, что от них осталось, лежат в лазарете, а семьи ещё даже не знают.

Манифест «Радикальных противников эгалитаризма» – фальшивка, в этом я был уверен. Слишком топорно, слишком очевидно, словно кто-то нарочно подбросил улику, указывающую на консерваторов. Настоящий враг прятался в тени, стравливая меня с недовольными боярами, пока сам готовил удары из-за угла.

Это не было случайностью. Не было стечением обстоятельств. Это была война – объявленная без предупреждения, без формального вызова, без чести.

Что ж. Я приму вызов.

* * *

Часы на стене показывали десять утра, когда я закончил отдавать последние распоряжения.

Академия была оцеплена силами гарнизона. Раненых студентов уже доставили в лечебницу, где Георгий Светов и его помощники делали всё возможное. Диверсанты – двое выживших – сидели в подвале резиденции, отвечая на вопросы. Обезвреженная бомба ушла на изучение, возможно, храня в себе какие-то зацепки.

Магофон завибрировал, и на экране высветилось имя Голицына.

Я ждал этого звонка. Нужно было сообщить ему о Василисе – о взрыве, о ранениях, о том, что его дочь жива благодаря шведскому принцу. Но когда я поднёс аппарат к уху, первым заговорил не я.

– Мирона похитили.

Голос московского князя звучал странно. Пусто. Словно кто-то вынул из него всё живое и оставил лишь оболочку.

– Когда? – спросил я.

– Два часа назад.

* * *

Утренний воздух в московском Кремле пах свежескошенной травой и цветущими яблонями. Шестилетний княжич Мирон Голицын бежал по гравийной дорожке, размахивая деревянной саблей и сражаясь с невидимыми врагами. За ним следовала няня, дородная женщина средних лет с добрым, но усталым лицом, и двое охранников в штатском.

Соловьёв наблюдал из тени старого дуба, стоявшего у кованой ограды парка. Модифицированные глаза с вертикальными зрачками позволяли ему видеть каждую деталь: как мальчик, выбежавший на лужайку, споткнулся о камень и чуть не упал, как няня привычно охнула, как один из охранников скользнул взглядом по периметру, не заметив неподвижную фигуру среди листвы.

Посланник князя Терехова ждал этого момента двое суток. Изучал расписание, запоминал маршруты патрулей, примечал слепые зоны сенсоров наблюдения. Информация от агента в московском дворце оказалась безупречно точной: схемы, время смены караула, привычки охраны.

Теперь оставалось только действовать.

Соловьёв достал из кармана артефакт связи и активировал его коротким импульсом магии. Через несколько секунд один из охранников вздрогнул, поднося руку к уху. Срочное сообщение от князя. Охранник отошёл в сторону, сосредоточенно вслушиваясь в тишину – на том конце никто не отвечал.

Второй охранник повернулся на звук треснувшей ветки за спиной.

Этого мгновения хватило.

Соловьёв скользнул из тени бесшумно, как сама смерть. Клинок вошёл в горло первого охранника прежде, чем тот успел обернуться. Быстрый, точный удар – ни крика, ни хрипа, только мягкий звук падающего тела на траву. Второй охранник начал разворачиваться на шум, но слишком поздно. Лезвие пересекло его шею, разрубая её до позвоночника. Няня открыла рот для крика, но звук застрял где-то на полпути: холодные пальцы сомкнулись на её горле, с хрустом дёрнув его в сторону, и женщина осела на землю, как марионетка с обрезанными нитями.

Мирон обернулся, услышав странный звук. Его глаза – голубые, как у покойной матери – расширились от ужаса при виде незнакомца, стоявшего над телами.

Мальчик не успел закричать. Рука в перчатке зажала ему рот, а другая активировала артефакт телепортации – небольшой металлический диск с выгравированными рунами. Одноразовый. Чертовски дорогой и столь же редкий.

Вспышка золотистого света поглотила обе фигуры.

Когда охрана спохватилась через несколько минут, на гравийной дорожке остались только три тела и деревянная сабля, упавшая в траву.

* * *

– Как это произошло? – мой голос звучал ровно, хотя внутри всё клокотало от сдерживаемого гнева.

Голицын говорил механически, словно зачитывал отчёт. Трое убитых. Использован артефакт телепортации – редкий, дорогой, с радиусом действия до пятидесяти километров. Точку прибытия отследили, но там уже пусто.

– Один из садовников издалека видел похитителя, – продолжал князь тем же мёртвым голосом. – Описание передано. Мои безопасники уже работают.

Я молчал, переваривая услышанное. Перед глазами стоял образ шестилетнего мальчика, который когда-то называл Василису «Иса», потому что не выговаривал букву «Л». Который дарил сестре камешки и обнимал её так крепко, словно боялся, что она снова исчезнет.

Дослушав, я ввёл его в курс дела по всему, что произошло в Угрюме.

– Три удара, – голос Голицына дрогнул впервые за весь разговор, – за один день. Моя дочь, мой сын, твоё правительство.

– Это не совпадение.

– Нет, – стиснув магофон так, что корпус застонал, согласился я.

– Но кто? – в голосе князя звучала отчаянная надежда, что я знаю ответ на этот вопрос.

Тот повис в воздухе. Терехов – первое имя, которое приходило на ум. Муромский князь имел мотив, имел ресурсы, имел повод для мести. Предупреждение Светлоярова указывало именно на него.

Но я не имел права ударить по ложному врагу.

Если я ошибусь, истинный виновник уйдёт от ответа и заляжет на дно, оставаясь опасным, как ядовитая змея в траве. Репутация пострадает, а угроза никуда не денется. Мне нужна была непоколебимая уверенность, прежде чем действовать.

А уверенности не было.

Гильдия Целителей. Они затаились после разгрома штаб-квартиры в Москве, после арестов членов верховного совета, после освобождения детей из приюта и фитомантов из Оранжереи. Но организация, пережившая войны и революции, не могла исчезнуть бесследно. У них оставались ресурсы, связи, люди, готовые действовать.

Или какой-нибудь знатный род, пострадавший от моих реформ. Те, чьи родственники сидели в тюрьмах после чисток или вовсе пошлин на плаху. Манифест «Радикальных противников эгалитаризма» мог быть фальшивкой, а мог быть и правдой.

Слишком много вариантов. Слишком мало данных.

– Допрашиваю диверсантов, – сказал я наконец. – Как только будет что-то конкретное – сообщу.

Пауза. Я слышал, как на том конце линии Голицын дышит – тяжело, с присвистом, словно каждый вдох давался ему с трудом.

– Найди, кто это сделал, Прохор, – произнёс московский князь, и в его голосе впервые за весь разговор прорезались живые эмоции: ярость, боль, отчаяние. – Найди – и я дам тебе всё, что нужно.

Связь оборвалась.

Я опустил магофон и несколько секунд смотрел на тёмный экран, собираясь с мыслями. Три координированных удара в один день. Академия, дворец, похищение. Два из трёх мы отбили или предотвратили. Третий – похищение Мирона – оказался единственным полностью успешным.

Это было не случайно. Кто бы ни стоял за атаками, он знал, что делает. Знал, где ударить больнее всего. Знал, что шестилетний мальчик и единственный наследник по мужской линии, идеальный рычаг давления на московского князя.

Коршунов стоял у окна, молча наблюдая за мной. Его жёсткое, обветренное лицо не выражало ничего, но в глазах я видел понимание. Начальник разведки ждал приказов.

– Мне нужны ответы, – я повернулся к нему. – Быстро. Кто стоит за всем этим? Куда бить?

Родион провёл ладонью по щетине.

– Это не работа одиночки, Прохор Игнатич, – произнёс он негромко, – и не случайность. Кто-то серьёзный решил, что терять ему уже нечего.

– Всё-таки Терехов?

– Может быть. А может, и нет. В этом тумане сам чёрт ногу сломит, – Коршунов покачал головой. – Дайте мне час с теми двоими в подвале. Развяжу им языки.

– Действуй. Хоть на ленты их порежь, но добудь ответы.

Начальник разведки кивнул и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Я остался один в кабинете, глядя на стол, где мне до сих пор чудилась обезвреженная бомба. Мёртвый металл. Погасшие руны. Несостоявшаяся смерть десятков людей.

Артефакт представлял собой качественную работу, требуя дорогих материалов. Кто-то вложил в это серьёзные ресурсы.

Ресурсы всегда оставляют следы. Следы ведут к людям. Люди отвечают на вопросы. Осталось их только задать.