Текст книги "Император Пограничья 18 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 4

Кабинет для переговоров в новой княжеской резиденции Угрюма отличался от залов Владимирского дворца тем же, чем свежеотчеканенная монета отличается от потускневшего фамильного серебра – здесь всё было новым, функциональным и лишённым вековой патины. Дубовый стол, кресла с изящной обивкой, карта княжества на стене. Никаких позолоченных канделябров и гобеленов с охотничьими сценами.

Семейство Морозовых расположилось напротив меня: глава рода в центре, супруга справа, взрослый сын слева, девочка-подросток чуть поодаль. Я изучал их с тем же вниманием, с каким когда-то оценивал послов враждующих племён на своих советах.

Никита Дмитриевич Морозов оказался крепким мужчиной лет сорока пяти с умными зелёными глазами и спокойной уверенностью человека, привыкшего принимать решения. Седина едва тронула виски, руки – крупные, рабочие, не изнеженные визитами в политические салоны и заседаниями в Думе. Криомант ранга Магистр первой ступени. К тому же, опытный боевой маг, не чета придворным фокусникам, как сообщал отчёт Коршунова.

Я уже догадывался, что услышу. Родион докладывал о сдвиге настроений среди аристократии соседних княжеств: после победы над Гильдией, после экономического взлёта Владимира, после дебатов в Новгороде многие перестали просто бояться. Теперь они присматривались. Некоторые – решались.

– Ваша Светлость, я приехал не просить, – без предисловий начал Морозов. Голос у него был низкий, с лёгкой хрипотцой человека, привыкшего отдавать команды на свежем воздухе, а не в душных кабинетах. – Я приехал предложить.

– Внимательно вас слушаю.

Морозов чуть подался вперёд, опираясь локтями на колени:

– Прежде чем перейти к делу, позвольте рассказать о моей семье. Чтобы вы понимали, с кем имеете дело.

Я кивнул. Разумный подход – не бросаться сразу к сути, а сначала обозначить позицию. Так ведут переговоры люди, которым есть что терять.

– Род Морозовых – младшая ветвь, – он сцепил пальцы на колене. – Главная сидит в Москве, при дворе Голицына. Мы с ними… – пауза, аккуратный подбор слов, – не враждуем, но и не дружим. Разошлись три поколения назад. Прадед не поделил наследство с братом, судились, потом перестали здороваться. Обычная история.

– Знакомая, – согласился я. – И чем закончилась?

– Они выбрали политику, мы – землю, – Морозов чуть пожал плечами. – У нас три села под Костромой, речная пристань, солидный годовой доход. Могли бы жить спокойно ещё поколения два.

Я отметил про себя эту формулировку. «Землю» – не «службу». Значит, передо мной практик, управленец, человек, привыкший работать с реальными вещами.

– Могли бы, – повторил я, – но вы здесь. Что изменилось?

Морозов откинулся на спинку кресла и посмотрел мне прямо в глаза:

– Вы изменились. Вернее – мир вокруг вас. Я смотрю на то, что происходит во Владимире. Смотрю на Угрюм. Вижу будущее, – он помолчал, – а в Костроме, увы, не вижу.

Он не стал развивать мысль, давая словам осесть. Вместо этого обвёл взглядом кабинет – простую обстановку, карту на стене, стопки документов на моём столе.

– Знаете, что меня поразило, когда я впервые приехал сюда? – спросил он. – Не стены, не академия и не убитые Кощеи. Дороги.

Я приподнял бровь.

– Дороги?

– У нас в Костроме главный тракт латают каждую весну. Каждую весну – одни и те же ямы. Деньги выделяют, подрядчики берут, ямы остаются, – он усмехнулся. – Здесь я проехал от границы до города – ни одной выбоины. Мосты новые. Указатели на перекрёстках. Мелочь, да? Но я двадцать лет управляю поместьем и знаю: если дороги в порядке, значит, всё остальное тоже работает.

Я позволил себе мысленную усмешку. Морозов видел лишь результат. Если бы он знал, чего стоили эти дороги… Полгода борьбы с разгильдяйством и воровством. «Ночь пустых кресел» вычистила многих воров, казалось бы, урок очевиден, но нет. Крупные казнокрады сидели в камерах, но мелкие решили, что их час настал – можно воровать по чуть-чуть, и никто не заметит. Они искренне не понимали, почему нельзя по-старому.

Первый подрядчик на ремонте владимирского тракта попытался по привычке закупить щебня на треть меньше, чем указано в смете, а разницу положить в карман. Крылов вытащил его из постели в три часа ночи и отвёз на тот самый тракт – показать, как выглядит яма, в которую провалились колёса телеги с ранеными Стрельцами после стычки с Бездушными. Подрядчик вернул деньги до копейки и доложил щебень за свой счёт, чтобы не уехать на каторгу. Слух разошёлся быстро. Второй подрядчик уже не рискнул. Третий – тем более. Страх работает надёжнее совести, как бы печально это ни звучало. Крылов шутил, что его люди знают каждую кочку на каждом тракте княжества – столько раз пришлось выезжать на проверки.

Меж тем, супруга Морозова – Мария, статная женщина с тёмными волосами, собранными в строгий узел, подалась вперёд:

– А я смотрела на академию. Алексей писал письма, но я не верила, пока не увидела своими глазами.

– Что именно?

– Он учился в Казанской академии три года, – в её голосе прозвучала горечь матери, наблюдавшей, как талант ребёнка растрачивается впустую. – Три года. Вырос на две ступени. Мы платили тысячу в год, нанимали репетиторов, покупали редкие ингредиенты для практик. Две ступени…

– А здесь? – я перевёл взгляд на сына.

Алексей, двадцатидвухлетний молодой человек с отцовскими серыми глазами, ответил сам:

– Полтора ранга за полгода. Без репетиторов. Без взяток экзаменаторам.

– Взяток? – переспросил я.

Морозов-старший криво усмехнулся:

– В Казани это называется «добровольные пожертвования в фонд развития академии». Тысяча рублей, и сын профессора магии внезапно оказывается в одной группе с вашим. Две, и ваш попадает на практику к лучшему наставнику. Три, и экзаменатор не замечает ошибок в теоретической части экзамена.

– А если не платить?

– Тогда твой сын три года учит теорию по учебникам столетней давности, – вставила Мария. – И выходит с дипломом, который годится только на стене дырки закрывать.

Алексей кивнул:

– Здесь учат по-другому. На первом занятии наставник спросил, убивал ли кто-нибудь из нас Бездушного. Трое подняли руки – все из Пограничья. Он сказал: 'Эти трое будут помогать остальным на полевых выходах. Потому что книжки не кусаются, а твари – ещё как.

Я позволил себе лёгкую улыбку. Узнавал методы Дубинина.

– И как прошёл первый полевой выход?

– Я чуть не обделался, если честно, – Алексей сказал это без смущения, как констатацию факта. – Трухляк выскочил из кустов в трёх метрах. В Казани нам показывали картинки. Здесь я понял, почему от них покалывает пальцы за двадцать шагов и почему воздух становится таким, будто в грудь залили свинец.

– Я была против, – тихо добавила Мария. – Писала письма, требовала забрать его. А потом он приехал на каникулы и показал, что умеет. Не фокусы для гостиной – настоящую боевую магию. И я… – она запнулась. – Я поняла, что впервые за три года мой сын учится чему-то настоящему.

Алексей посмотрел на меня прямо:

– Я наконец-то почувствовал, что моя магия нужна. Не для того, чтобы охлаждать вино на приёмах, – для дела. Когда ты в лесу и сбоку кричат «щит!», ты судорожно ставишь этот чёртов щит, и человек жив… – он запнулся, подбирая слова. – В Казани мне было скучно. Здесь мне страшно. Но здесь я живу, а там – существовал.

Гидромант. Коршунов упоминал его в досье – талантливый, но в Казани его задвигали.

Я перевёл взгляд на двенадцатилетнюю Софью. Девочка сидела неподвижно, но глаза её жадно впитывали обстановку, скользя по карте на стене, по стопке документов на моём столе, по моему лицу. Любопытство, не страх. Хороший знак.

– Что вы предлагаете? – спросил я, возвращаясь к главе семейства.

Морозов выложил карты на стол – не в переносном смысле, а буквально: достал из портфеля несколько бумаг и разложил передо мной.

– Наши земли под Костромой – продаём. Уже есть покупатель, цена хорошая. Капитал – сто двадцать тысяч рублей – вкладываем в ваши облигации, – он говорил деловито, без эмоций. – Сын продолжает учёбу, после выпуска – на службу. Дочь – в вашу школу для девиц, потом в академию, если проявит дар. Я сам готов работать – управлял поместьем двадцать лет, знаю землю, знаю людей.

– А взамен?

– Земля здесь. Не поместье – участок под строительство. Дом для семьи. И место в вашей системе, – Морозов чуть наклонил голову. – Не по праву рождения – по праву службы. Как вы и говорите.

Последние слова он произнёс с едва заметным нажимом. Проверял, насколько мои публичные заявления соответствуют реальной политике. Умный ход.

Я откинулся в кресле, позволяя тишине повисеть в воздухе. Изучал семейство, оценивал, взвешивал.

Это не Воскобойников, который поверил почти вслепую, ещё когда Угрюм казался большинству безнадёжным захолустьем. Передо мной сидел опытный управленец с холодным расчётом. Морозов взвесил риски – и решил, что ставка на меня лучшая из доступных. Такие люди ценны. Они не предадут из-за обиды или уязвлённой гордости. Только из-за выгоды. А я умею делать так, чтобы выгода была на моей стороне.

– Земледельческий приказ, – сказал я наконец. – Нужен человек, который понимает сельское хозяйство в помощь боярину Воскобойникову. Не теоретик – практик. Справитесь?

Морозов кивнул без колебаний:

– Справлюсь.

– Алексей – после выпуска поговорим. Гидроманты нужны всегда. Софья – если проявит дар, академия. Если нет – школа, потом служба по способностям. Участок под дом – выделим в новом квартале. Не в центре, но и не на окраине.

Морозов протянул руку:

– По рукам, князь.

Я пожал её. Крепкое рукопожатие человека, привыкшего держать слово.

Они не клялись в вечной верности. Не падали на колени. Это была сделка – честная, открытая, взаимовыгодная. Такие я ценил по-своему. Пылкие клятвы забываются, когда приходит беда. Расчёт – помнится.

Никита жестом попросил семью выйти. Мария поднялась первой, за ней последовали дети. Софья бросила на меня ещё один любопытный взгляд, прежде чем дверь закрылась.

– Есть ещё кое-что, – негромко произнёс Морозов, когда мы остались вдвоём. Он помолчал, словно взвешивая, стоит ли продолжать. – Информация, которая может вам пригодиться. Или не пригодиться – зависит от того, как повернётся.

Я молча ждал.

– В Костроме что-то затевается. Князь наращивает боеспособные силы. Многие понимают, куда дует ветер.

– Правильно ли я понимаю, – я позволил себе лёгкую иронию, – что есть вероятность того, что ветер дует из Костромы в Угрюм?

Морозов кивнул:

– Щербатов недоволен. Очень недоволен.

– Причины?

– Их несколько, – боярин загнул палец. – Начну с денег, потому что с них всё и началось. Костромские купцы ходят к князю жаловаться – чуть не каждую неделю. Раньше северные караваны шли через нас, теперь – мимо. Три крупных торговых дома за последний год перевели конторы во Владимир. Гильдейские взносы, налоги, рабочие места – всё туда. Один мой сосед-помещик, имеющий долю в торговом доме, сказал прямо: «Там налоги ниже, дороги лучше, а чиновники не дерут взятки». Щербатов это слышит от своих советников каждый день. И с каждым днём злится всё сильнее.

Это совпадало с тем, что говорил Маклаков на нашей последней встрече. Экономический успех становился политической проблемой – богатеющий сосед раздражает сильнее, чем открытый враг.

– Вторая, – продолжил Морозов, – миграция знати. Боярин Звягинцев и Одинцов отправили детей учиться в вашу академию и сами перевезли семьи. Постепенно идёт отток. Налоговая база сужается, боярское ополчение слабеет.

– Логично.

– Третья – идеологическая, – Морозов чуть понизил голос. – Щербатов выступил резким критиком ваших образовательных реформ.

Я прекрасно это помнил. В эфире канала «Содружество-24» костромской князь назвал мои инициативы «чистой воды популизмом», заявив, что простолюдины «генетически не способны к высшей магии».

– Для него это больше, чем политика, – продолжил Морозов. – Это… одержимость. Он и у себя в княжестве ревностно охраняет знания от черни. Академия закрыта для всех, кто не докажет три поколения дворянства. Даже богатые купцы не могут пристроить детей – только если выкупят титул. Щербатов искренне верит, что магия – дар избранных, и размывать границы сословий опасно для самих основ общества.

Н-да… Такие люди особенно опасны. Циника можно перекупить, труса – запугать. Но тот, кто искренне верит в собственную правоту, будет сражаться до конца.

– Четвёртая, это одна из причин, почему я увожу дочь из Костромы. – Никита Дмитриевич помрачнел. – После того как вы разворошили это осиное гнездо с Обществом Призрения… К нам прибежали двое купцов, из тех, кого ваши люди не успели взять. Щербатов мог бы тихо спрятать их где-нибудь в глуши, но он выбрал иначе – принял под личное покровительство. На виду у всех.

Он замолчал, и я видел, как дёрнулся мускул на его скуле.

– Все знают, за что их разыскивают. Все знают, что делало это Общество. Дети, князь!.. И Щербатов всё равно их укрыл – только чтобы показать, что ему плевать на ваши требования о выдаче, что вы ему не указ.

– Пятая – личная. Щербатов крайне недоволен вашим возвышением. Считает вас угрозой устоявшемуся порядку вещей.

– И шестая? – спросил я, заметив, что Морозов не торопится заканчивать.

Боярин помедлил:

– Щербатов – давний союзник князя Шереметьева. А война с тем – лишь дело времени.

Последние слова повисли в воздухе. Шереметьев – узурпатор ярославского престола, убийца отца Ярославы. Рано или поздно этот счёт придётся закрыть. И если Щербатов стоит за его спиной…

– Благодарю за откровенность, – сказал я после паузы.

Морозов поднялся:

– Я выбрал сторону, князь. Хочу, чтобы вы полностью понимали обстановку.

Когда дверь за ним закрылась, я остался один. Через высокие окна в кабинет лился вечерний свет, окрашивая стены в медовые тона.

Щербатов. Ещё один фронт, который рано или поздно придётся открыть. Впрочем, пока – не главный. Сначала Гильдия, потом Терехов, а уж затем можно будет заняться костромским князем и его ярославским союзником.

Морозовы – не первые и не последние. За последние два месяца – одиннадцать боярских родов. С землёй, с деньгами, с влиянием. Не все такие крупные, как эти, но тенденция ясна.

Раньше в Угрюм ехали отчаявшиеся: младшие сыновья без наследства, вдовы с долгами, беглецы из опалы. Теперь едут полноценные боярские роды – те, кто видит будущее и хочет в нём участвовать.

Это – начало. Если я одержу ещё одну значительную победу, поток усилится. Когда же присоединю Ярославль – станет рекой. Аристократия не глупа. Она чувствует, куда движется история. Старые порядки трещат по швам, и умные люди ищут место в новом мире, пока это место ещё можно выбрать, а не получить в принудительном порядке.

Вопрос только в том, сколько из них придут добровольно – и сколько придётся заставить.

* * *

Вечернее солнце окрашивало новые кирпичные стены в медовый цвет, когда Никон свернул в проулок между домами третьего квартала. Захар поручил ему обойти заселённые корпуса, посмотреть, как народ устраивается, послушать разговоры – не зреет ли где недовольство, не тлеет ли обида. После того схода, когда князь лично разбирался с дракой в трактире, управляющий стал осторожнее.

«Ты мне не доноси, – сказал тогда Захар, почёсывая клочковатую бороду, – ты настроения щупай. Чтоб я знал, где соломки подстелить, пока не полыхнуло».

Никон поднялся на второй этаж углового дома, проверяя по списку, кто куда заселился. Семья бывшего старосты Прокопа, из тех, кто ещё помнил Угрюмиху деревней в три десятка дворов. Напротив – Седаковы, суздальские. Глава семейства пришёл сюда каменщиком на сезон, да так и остался, когда князь предложил постоянное место и жильё.

На лестничной площадке третьего этажа Никон остановился, услышав голоса. Осторожно выглянул из-за угла и замер, не желая мешать.

Двери двух квартир были распахнуты настежь. Жена Прокопа, дородная женщина в цветастом переднике, протягивала соседке глиняную миску, накрытую чистой тряпицей.

– Огурцы по материному рецепту, – говорила она, – с хреном и смородиновым листом. Попробуй, Настасья, у вас в Суздале небось по-другому солят.

Седакова приняла угощение, заглянула под тряпицу и улыбнулась:

– Благодарствую, Марфа. А я тебе завтра пирог принесу – с капустой, как у нас делают.

В глубине коридора сам Седаков, пожилой высокий мужик, что-то объяснял мальчишке лет двенадцати, сыну Прокопа. Каменщик размахивал руками, показывая то высоту, то ширину, и парнишка слушал с открытым ртом.

– А вот тут, – Седаков провёл ладонью по воздуху, – мы перемычку ставили. Хитрая работа: камень на камень, без раствора пока, чтоб усадку дало. Потом уже заливали. Я рассказывал, может, помнишь?

– Помню, – кивнул мальчик. – А меня научишь?

– Отчего ж не научить, коли охота есть.

В углу, на лестничной площадке возились дети помладше.

Никон отступил назад, стараясь не издать шума. Он видел достаточно.

Две недели назад эти же семьи могли бы сцепиться из-за очереди к колодцу или места на рынке. «Понаехали тут» – слышал он не раз от местных. «Деревенщина дикая» – огрызались приезжие. А теперь – соленья, разговоры про кладку, дети играют вместе, словно знакомы с рождения.

После того схода полегчало, думал помощник управляющего, спускаясь по лестнице. Драк за неделю – ни одной. Вчера в трактире видел: местные с приезжими за одним столом сидят, пиво пьют, байки травят. Плотник из Коврова угощал кузнеца Фрола, а тот ему что-то про заказ на подковы втолковывал.

Выйдя на улицу, Никон достал из кармана блокнот и карандаш. «Третий квартал, дом угловой, – записал он. – Заселение идёт нормально. Конфликтов нет. Соседи ладят».

Захар будет доволен. Всё само собой утряслось, как вода в реке после половодья. Людям просто нужно было время притереться друг к другу, понять, что живут теперь одной жизнью, строят один город.

* * *

Луна показалась на небе, когда Захар закончил свой доклад. Управляющий стоял у стола, сцепив руки за спиной, и ждал моей реакции.

– Значит, за неделю ни одной драки, – повторил я, откидываясь в кресле.

– Ни единой, ваша светлость, – подтвердил он, довольно почёсывая клочковатую бороду. – Притёрлись, стало быть.

Я кивнул, глядя в окно на строящиеся кварталы. Проблемы не исчезли, я это прекрасно понимал. Будут новые конфликты, новые обиды, новые драки у колодцев и на рынке. Город рос слишком быстро, люди не успевали привыкнуть друг к другу. Но сейчас наступила пауза, тот редкий момент равновесия, когда можно строить не только стены, но и отношения между людьми.

– Хорошо, Захар. Продолжай следить за настроениями. И передай своему человеку мою благодарность.

Управляющий поклонился и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Я остался один и позволил себе несколько минут тишины, глядя на ночное небо над крышами Угрюма. Память услужливо подбросила образы из прошлой жизни – другие города, другие народы, другие конфликты. Там тоже были племена, которые ненавидели друг друга поколениями. Поляне и древляне, вятичи и кривичи, варяги и финны, балты и чудины. Каждое племя считало соседей дикарями, каждый род помнил обиды вековой давности. Потребовались десятилетия, чтобы они стали одним народом, чтобы перестали делить себя на «своих» и «чужих». Здесь будет быстрее, потому что у меня есть опыт и понимание того, как это работает.

Империю строят не мечом. Империю строят людьми, которые поверили, что они – один народ. Первый шаг сделан.

Стук в дверь прервал мои размышления.

– Войдите.

Полина вошла с папкой бумаг под мышкой. На ней было простое тёмно-синее платье без лишних украшений, волосы собраны в практичный узел на затылке. За последние полтора года гидромантка сильно изменилась – от избалованной аристократки, думающей только о балах и нарядах, до ответственного администратора, способного управлять учебным процессом целой академии. Всё-таки в одиночку Карпов бы не справился в такой махиной, как наша академия.

– Еженедельный отчёт, – сказала она, присаживаясь напротив меня. – Есть хорошие новости и есть… менее хорошие.

– Начни с хороших.

Белозёрова раскрыла папку и пробежала глазами по записям.

– Успеваемость выше, чем мы ожидали. Особенно среди простолюдинов, – она подняла на меня взгляд. – Они мотивированы так, как никто другой. Для них это единственный шанс изменить свою жизнь, и они это понимают. Учатся до темноты, помогают друг другу, не жалуются на нагрузку.

– А аристократы?

– По-разному. Те, кто из прогрессивных семей, вроде младшего Воскобойникова, стали неформальными лидерами. Помогают интегрировать обе группы, объясняют простолюдинам тонкости этикета, а своим сверстникам – что происхождение не определяет талант. Уже формируются смешанные учебные группы, где никого не волнует, кто чей сын.

Я позволил себе лёгкую улыбку. Именно на это я и рассчитывал.

– Теперь новости похуже.

Полина вздохнула.

– Часть старой гвардии среди студентов-аристократов держится особняком. За полгода больше дюжины написали жалобы родителям на «унизительные условия», – она скривилась, произнося последние слова. – Общие спальни, единая форма, необходимость есть за одним столом с простолюдинами. Двое уже забрали детей домой. Остальные притихли после того, как увидели результаты тех, кто реально учится, но недовольство никуда не делось.

Я побарабанил пальцами по столу, обдумывая услышанное.

– Знаешь, что я заметил? – произнёс я после паузы. – Самые упорные противники реформ – не те, кто богат и знатен. Дети из богатых, но прогрессивных семей быстро адаптируются, потому что у них есть уверенность в себе и своём будущем. А вот дети из обедневших, но гордых родов – сопротивляются дольше всех.

Полина нахмурилась, обдумывая мои слова.

– Потому что титул – их единственный капитал, – медленно произнесла она, и я увидел, как понимание проступает в её глазах. – У них нет денег, нет связей, нет реальных достижений. Только происхождение. И если происхождение перестанет что-то значить…

– То они потеряют всё, – закончил я за неё. – Именно поэтому они цепляются за сословные привилегии с такой яростью. Это не высокомерие, это страх.

Гидромантка кивнула, делая пометку в своих бумагах. Потом подняла на меня взгляд:

– И что делать с теми, кто не адаптируется?

– Ничего, – ответил я просто. – Система сама их отсеет. Кто не хочет учиться – уйдёт. Кто хочет – останется. Нам нужны вторые, не первые. Мы не перевоспитываем упирающихся – мы отбираем тех, кто готов меняться.

Полина закрыла папку и помолчала, словно собираясь с духом.

– Есть ещё кое-что, – произнесла она наконец. – Личное.

Я выжидательно посмотрел на неё.

– Я хочу съездить к маме. В лечебницу.

Что-то в её голосе подсказало мне, что это не просто визит вежливости. Девушка нервно теребила край папки, избегая моего взгляда.

– Что случилось?

Девушка помедлила, потом заговорила:

– В Москве я случайно подслушала разговор двух служанок. Одна рассказывала про свою бывшую хозяйку – та была доброй женщиной, а потом словно подменили. Стала злой, жестокой, тиранила детей и мужа. Никто не понимал, что с ней. А когда она умерла, целители нашли что-то… какую-то болезнь, которую никто не догадался проверить. Оказалось, она всё это время была больна и сама не понимала, что с ней творится.

Я молча слушал, понимая, к чему она ведёт.

– Мама тоже изменилась, – продолжила Полина тихо. – Тоже стала другой. Все говорили: такова её истинная натура, просто раньше скрывала. А если нет? Если её тоже нужно было тщательно осмотреть, а никто не догадался? – она наконец подняла на меня глаза. – Я какая-никакая целительница. Может, смогу понять, что с ней не так.

Я видел, как много для неё значит эта надежда. Лидия Белозёрова причинила немало зла – мне, своей семье, Угрюму. Но она оставалась матерью Полины, и девушка имела право попытаться найти ответы.

– Поезжай, – сказал я. – Нужна помощь? Охрана, транспорт, допуски?

Полина покачала головой.

– Пока нет. Сначала хочу сама посмотреть, разобраться. Если найду что-то – тогда попрошу.

– Хорошо. Удачи тебе.

Она встала, коротко кивнула и вышла. Я смотрел ей вслед, думая о том, как странно порой складываются судьбы. Год назад эта девушка была для меня лишь источником проблем – скандал с её репутацией, безумная мать, посылавшая убийц. Теперь Полина – один из столпов моей академии, а Лидия сидит в лечебнице для душевнобольных.

Магофон на столе завибрировал, прерывая мои размышления. Я взглянул на экран – «номер неизвестен». Странно. Мой личный номер знали немногие, и все они были в списке контактов.

Я принял вызов.

– Князь Платонов, – произнёс Спокойный, размеренный голос с едва уловимым сибирским говором, – добрый вечер. Прошу прощения за поздний звонок. Меня зовут Артур Светлояров.