Текст книги "Император Пограничья 18 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Я промолчал. Понимал, к чему он ведёт.

– Открыто встать на твою сторону я не могу, – продолжил Оболенский. – Промолчу. Это максимум.

– Я понимаю.

– Нет. – Голос князя стал тише. – Не понимаешь. Шереметьев и Щербатов уже шепчутся. Они не ограничатся словами. Будь готов.

– Благодарю за предупреждение, Матвей Филатович.

Оболенский кивнул и отключился.

Я отложил магофон и подошёл к пологу шатра. За тканью раздавались привычные звуки военного лагеря: перекличка часовых, стук топоров, приглушённые голоса солдат. Армия готовилась к завтрашнему штурму, не подозревая о дипломатических битвах, которые решали её судьбу.

Итак, прямые союзники дистанцировались. Голицын сохранит нейтралитет. Оболенский промолчит. Фактически я остался один против формирующейся коалиции.

Впрочем, «один» – понятие относительное. У меня была армия под стенами Мурома. Была Ярослава с её Северными Волками. Были верные люди, готовые идти за мной в огонь. Этого хватало не раз прежде, хватит и теперь.

Я вернулся к столу и погрузился в свои мысли. Та четвёрка, чем они так напуганы на самом деле?

Вадбольский говорил об истощении ресурсов, о неизбежном поражении агрессора. Красивые слова, заёмная мудрость из учебников истории. Реальный страх был другим. Не страх, что агрессор истощится. Страх, что этот агрессор – не как все. Что он уже делал невозможное: уничтожил Кощея из Гаврилова Посада, которого боялись триста лет; разгромил армию Владимира, превосходившую его силы вдвое; публично унизил Гильдию Целителей и остался жив.

Они боялись, что я могу сделать это снова. И снова. И снова – пока не останется никого, кто посмеет мне противостоять.

В чём-то они были правы.

Следующие полчаса я провёл у магофона, связываясь с теми князьями, которые молчали на совете. Короткие разговоры, осторожные формулировки, намёки и полунамёки. Тюфякин из Суздаля, Трубецкой из Покрова, Репнин из Тамбова – каждый из них взвешивал риски, прикидывал выгоды, пытался понять, куда дует ветер. Я не просил о поддержке – только о том, чтобы они сами решили, прежде чем голосовать.

Ровно через тридцать минут экран магофона ожил, разделившись на знакомые окошки. Почти три десятка лиц смотрели на меня с разными выражениями: настороженность, любопытство, враждебность, редкое сочувствие.

– Итак, продолжим, – заметил Голицын. – Князь Потёмкин предложил голосование по вопросу поддержки или осуждения действий князя Платонова. Прошу высказаться поочерёдно.

Смоленский князь кивнул, принимая эстафету:

– Начнём с тех, кто инициировал совет. Моя позиция известна: действия князя Платонова создают опасный прецедент и заслуживают всяческого порицания со стороны Содружества.

– Именно так, – коротко бросил Шереметьев.

– Аналогично, – добавил Щербатов, чьи трясущиеся руки выдавали напряжение.

– Осуждаю, – подтвердил Вадбольский.

Четыре голоса. Начало положено.

– Княгиня Разумовская? – Потёмкин повернулся к следующему окошку.

Варвара Алексеевна поправила очки для чтения и выпрямилась в кресле. Миниатюрная женщина с каштановыми волосами, собранными в практичный узел, она выглядела скорее учёной, чем правительницей. Впечатление обманчивое – тверская княгиня управляла своим городом железной рукой уже девять лет.

– Позвольте мне высказаться развёрнуто, – произнесла она, и голос её звучал спокойно и уверенно. – Я знаю князя Платонова не так давно, но знаю достаточно. Он освободил сотни людей из лабораторий, где их превращали в подопытных крыс. Он уничтожил сеть, торговавшую детьми. Он спас наследника московского престола. Он очистил город, к которому многие не решались даже приблизиться на протяжении трёх веков. – Разумовская обвела взглядом экраны. – И теперь мы собрались его осуждать? За то, что он собирается поставить на место человека, совершившего немалое зло?..

Она выдержала паузу, давая словам осесть.

– Моя подруга Ярослава Засекина десять лет скиталась по Содружеству, потому что убийца её отца сидел на троне, защищённый теми самыми «правилами», о которых так печётся князь Потёмкин. Где было Содружество, когда Шереметьев резал законную династию? Где было порицание тогда? – Разумовская покачала головой. – Тверь не поддержит осуждение князя Платонова. Более того – я открыто заявляю о поддержке его права на возмездие.

По экранам прокатился шёпот. Первый голос в мою пользу – и какой голос. Тверская княгиня славилась независимостью суждений и железной волей.

– Князь Голицын? – Потёмкин перешёл к следующему.

Московский правитель помедлил, словно взвешивая каждое слово:

– Москва сохраняет нейтралитет. Мы не будем ни одобрять, ни осуждать действия князя Платонова, – он выдержал паузу. – Однако я хотел бы напомнить собравшимся, что князь Платонов спас моего сына из рук похитителей. Любой отец на моём месте понял бы, почему я не могу присоединиться к осуждению человека, вернувшего мне ребёнка.

Формально – нейтралитет. Фактически – Голицын дал понять, что встанет на мою сторону, если дойдёт до прямого конфликта.

– Князь Оболенский?

– Сергиев Посад также сохраняет нейтралитет, – ответил князь. – Добавлю лишь, что князь Платонов однажды спас мой город от прорыва Бездушных. Я не забываю таких вещей.

Ещё один «нейтралитет», который на деле означал отказ присоединяться к коалиции.

Потёмкин продолжал опрос. Один за другим князья высказывались, и картина становилась всё яснее. Вяземский из Арзамаса поддержал меня открыто. Бабичев из Черноречья последовал его примеру. Демидов из Нижнего Новгорода объявил нейтралитет с оговоркой, что «преступники должны нести наказание». Посадник Михаил из Великого Новгорода сослался на традицию невмешательства Бастионов. Тюфякин, Трубецкой, Репнин – все те, с кем я говорил в перерыве – выбрали нейтралитет.

Даже Долгоруков из Рязани, чья сестра состояла в совете Гильдии Целителей, промямлил что-то невнятное о «необходимости дополнительного изучения обстоятельств» вместо прямого осуждения.

Последним взял слово правитель Новосибирского Бастиона.

– Методы князя Платонова… нетипичны, – Светлояров говорил размеренно, взвешивая каждое слово. – Он действует так, будто правила написаны не для него. Это либо гениальность, либо безрассудство. Возможно, и то и другое, – тень усмешки мелькнула на его губах. – Новосибирск не станет осуждать человека за то, что он эффективен. Что касается аннексии… – он сделал паузу, – время покажет, способен ли Прохор Игнатьевич удержать завоёванное. История полна примеров тех, кто откусил больше, чем мог проглотить. Ради интереса я поддержу князя Платонова.

Когда последний голос отзвучал, Потёмкин подвёл итог. Лицо его оставалось непроницаемым, но пальцы барабанили по столу чуть быстрее обычного.

– Итак. Четыре голоса за осуждение. Четыре – за поддержку. Остальные – воздержались от голосования.

Он помолчал и почти выплюнул сквозь сжатые зубы:

– Единой позиции Содружества по данному вопросу не сформировано.

Это означало поражение коалиции. Они надеялись получить большинство, коллективное осуждение, которое можно было бы использовать как рычаг давления. Вместо этого получили раскол и демонстрацию собственной слабости.

Шереметьев побагровел. Щербатов нервно теребил воротник. Вадбольский смотрел в сторону, избегая встречаться со мной взглядом. Только Потёмкин сохранял невозмутимую маску, хотя и он понимал: общими силами надавить на меня не получится. Открытой войны никто не хочет – слишком высоки ставки, слишком непредсказуем исход.

– Совет завершён, – Голицын позволил себе едва заметную усмешку. – Каждое княжество вольно определять свою позицию самостоятельно.

Экраны начали гаснуть один за другим. Я откинулся на спинку стула, позволив себе короткий момент удовлетворения.

Дипломатическая победа. Коалиция рассыпалась, не успев сформироваться. Четверо врагов остались в изоляции, без поддержки, которую так рассчитывали получить.

Завтра будет штурм. А сегодня – сегодня я выиграл битву без единого выстрела.

Глава 19

Муромские стены в лучах закатного солнца казались выше, чем были на самом деле. Я стоял на холме в трёх километрах от города, изучая укрепления в бинокль, и отмечал каждую деталь обороны.

Три кольца стен, каждое выше предыдущего. Защитные чары мерцали на внешних стенах бледно-голубым свечением, видимом лишь моим внутренним зрением. Искусная работа, возможно, ровесница самого Мурома. Энергетические узоры проступали отчётливее – сложное плетение из нескольких десятков слоёв, каждый из которых усиливал предыдущий. Работа древних мастеров, знавших своё дело.

– Ваша Светлость, – Буйносов подошёл сзади, его шаги на примятой траве я услышал задолго до того, как он заговорил, – артиллерия развёрнута, пехота заняла позиции. Мы готовы.

Я обернулся. Генерал выглядел усталым, однако в глазах его читалась спокойная уверенность человека, сделавшего всё, что от него требовалось.

– Отправьте парламентёра, – приказал я. – Передайте коменданту: я даю ему час на размышления. Пусть откроет ворота и выдаст Терехова. Всем, кто сложит оружие добровольно, гарантирую жизнь и свободу.

Буйносов кивнул и ушёл отдавать распоряжения. Я вернулся к созерцанию городских стен, размышляя о предстоящем штурме.

После совета князей исход событий для Терехова был предрешён. Коалиция рассыпалась, не успев сформироваться. Четверо инициаторов остались в изоляции, без поддержки, которую рассчитывали получить. Содружество не смогло выработать единую позицию, а это означало, что формально никто не мог помешать мне взять Муром. Политическая битва выиграна. Оставалась военная.

Парламентёр вернулся через сорок минут с ответом, который меня порядком удивил.

– Комендант отказывается, – доложил боец, стряхивая пыль с униформы. – Говорит, что князь Терехов пригрозил казнить семьи всех, кто откроет ворота. У многих офицеров гарнизона родственники живут в городе.

Я молча принял эту информацию. Терехов загнал себя в угол и теперь удерживал город единственным оставшимся ему инструментом – страхом. Послание Овчинникова с условиями капитуляции наверняка уже дошло до муромских бояр, и многие из них охотно приняли бы мои условия. Однако страх за близких оказался сильнее здравого смысла.

– Что-нибудь ещё?

Солдат замялся:

– Комендант просил передать… дословно: «Владимирский князь может штурмовать город хоть завтра. Мы будем защищаться до последнего человека».

Пустые слова. Гарнизон в триста человек против моей армии не продержится и часа. Комендант это понимал, понимал и Терехов. Весь этот спектакль с угрозами семьям был попыткой выиграть время – для чего, я пока не знал. Возможно, муромский князь надеялся на помощь со стороны, возможно, просто оттягивал неизбежное. Это не имело значения.

– Передайте командирам: штурм завтра на рассвете, – сказал я. – А сейчас мне нужно несколько часов покоя.

Я вернулся в командный шатёр и опустился на походный коврик, скрестив ноги. Закрыв глаза, я позволил сознанию погрузиться в привычную медитативную тишину. Дыхание замедлилось, посторонние мысли отступили. Где-то на периферии восприятия ощущались тысячи металлических предметов – оружие моих солдат, доспехи, подковы лошадей, орудийные стволы. Фоновое чувство металломанта, ставшее второй натурой после достижения ранга.

Муромские стены ждали.

* * *

Рассвет окрасил небо над Муромом в бледно-розовые тона, когда резкий звонок магофона вырвал меня из медитативного полусна. Я открыл глаза и потянулся к аппарату, лежавшему на походном столике рядом с картами и донесениями. На экране высветилось имя Коршунова.

– Слушаю.

– Прохор Игнатич, ядрёна-матрёна, – голос главы разведки звучал напряжённо, – плохие новости. Враги подняли голову, пока мы тут возимся.

Я сел на походной койке, отбросив шерстяное одеяло. Холодный утренний воздух проник под полог шатра, но я не обратил на это внимания.

– Докладывай.

– Армии Ярославля и Костромы готовятся выступить. Вели подготовку на протяжении недели в режиме строжайшей секретности, мои люди только сегодня узнали. Будут двигаться к Владимиру.

Я замер, чувствуя, как внутри разливается холодная ярость. Оболенский оказался прав. Он предупреждал в перерыве вчерашнего совета: «Шереметьев и Щербатов не ограничатся словами». Коалиция развалилась на совете князей, голосование провалилось, и эти двое решили действовать в обход коллективного мнения.

– Продолжай, – приказал я, вставая и потягиваясь.

– Шереметьев и Щербатов час назад публично объявили вас врагом Содружества, – Коршунов сплюнул куда-то в сторону, судя по звуку. – Заявили, что если остальные князья предпочитают зарывать голову в песок, они поступят, как должно, и разберутся с угрозой стабильности Содружества. Мол, кто-то должен остановить агрессора, пока не стало поздно.

Я развернул карту Содружества, проводя пальцем линию от Ярославля и Костромы к Владимиру. Расстояние небольшое, дороги хорошие.

– Сколько у них?

– Около двенадцати тысяч, – ответил Коршунов. – Ярославль выставил шесть с половиной тысяч штыков, Кострома – пять с половиной. Оба княжества рядом друг с другом, их армии соединятся завтра к утру, если не раньше. Может, уже соединились.

Двенадцать тысяч против моей армии в шесть тысяч, которая сейчас стояла под стенами Мурома. Неплохие шансы для нападающих, особенно если учесть, что Владимир защищают только Стрельцы и городская стража – основные силы здесь, в трёх днях марша от столицы.

– Что ещё?

– Мои люди в Ярославле доносят: Шереметьев лично инспектировал войска позавчера. Морды у солдат довольные, жалованье выплачено на три недели вперёд, – Родион помолчал. – Чую запах подгоревшей каши, Прохор Игнатич. Они это давно готовили, просто ждали момента.

– Благодарю, Родион. Держи меня в курсе любых изменений.

Я отключил связь и повернулся к пологу шатра. За тканью раздавались привычные звуки просыпающегося лагеря: перекличка часовых, ржание лошадей, приглушённые голоса солдат. Моя армия готовилась к штурму, не подозревая, что за спиной уже собирается другая гроза.

– Ты всё слышала? – спросил я, не оборачиваясь.

– Слышала, – голос Ярославы прозвучал хрипловато со сна.

Я обернулся. Княжна приподнялась на койке, опираясь рукой о жёсткий матрас. Медно-рыжие волосы, обычно заплетённые в боевую косу, сейчас рассыпались по плечам спутанными прядями. Серо-голубые глаза, ещё минуту назад затуманенные дрёмой, уже смотрели серьёзно, без тени обычной иронии.

– Шереметьев… – она откинула одеяло и села, свесив ноги с койки. – Он ждал момента. Пока мы увязли здесь.

В её голосе прозвучала горечь, и я прекрасно понимал почему. Человек, убивший её отца, теперь шёл на мой город, и в этом была своеобразная ирония: дочь убитого князя стояла рядом со мной, а убийца командовал армией вторжения.

– Созывай командиров, – сказал я. – Совет через десять минут.

Ярослава кивнула и вышла. Я вернулся к карте, прокладывая в уме маршруты и рассчитывая время. Позади – Муром с засевшим во дворце Тереховым. Впереди – наступающая двенадцатитысячная армия. Классические тиски, в которых даже опытный полководец мог бы растеряться.

Я не собирался теряться.

Через четверть часа в командном шатре собрались все ключевые фигуры. Генерал Буйносов-Ростовский, полковники Ленский, Филатов и Юрский, Федот Бабурин – командир моей личной гвардии, а также Ярослава, стоявшая чуть в стороне, но внимательно слушавшая каждое слово.

Я изложил ситуацию коротко, без лишних эмоций. Факты говорили сами за себя.

– Если оставим Муром, – первым заговорил Буйносов, поглаживая тёмную бородку, – Терехов сможет перегруппироваться. Если останемся, потеряем Владимир.

Генерал мыслил верно. Терехов, оставшись безнаказанным, изыщет средства, наберёт кредитов, наймёт новых наёмников и получит возможность ударить нам в спину, когда мы будем заняты Шереметьевым и Щербатовым.

Повисла тяжёлая пауза. Полковник Ленский склонился над картой, водя пальцем по дорогам.

– Если армии Ярославля и Костромы соединятся завтра, – произнёс он размеренным голосом, – то до Владимира им два-три дня марша. У нас есть максимум четыре дня, чтобы взять Муром, вернуться и перехватить их.

– Четыре дня – это если они не форсируют темп, – заметила Ярослава. – князья не дураки. Они понимает, что у них каждый час на счету. Если возьмут Владимир, выколупывать их оттуда будет непросто

Буйносов покачал головой:

– Стрельцы и стража продержатся сутки, может, чуть больше. Они обучены против Бездушных, не против регулярных армий. Если враг подойдёт к стенам раньше нас…

Он не закончил. В этом не было необходимости. Все понимали, что произойдёт. Владимир падёт, население окажется под властью людей, которые уже объявили меня врагом Содружества. А дальше – показательные суды, конфискации, возможно, казни для тех, кто слишком открыто поддерживал «агрессора».

Я посмотрел на муромские стены, видневшиеся через откинутый полог шатра. Три кольца укреплений, защитные чары, поредевший гарнизон. При обычном штурме – несколько дней осады, подкопы, артиллерийская подготовка, потери в сотни человек…

У меня не было нескольких дней.

В Сергиевом Посаде я восстанавливал подобную защиту после прорыва Бездушных. Князь Оболенский передал мне ключи доступа – специальную последовательность рун, позволявшую войти в резонанс с древними печатями. Четыре символа, открывавшие контроль над городскими чарами. С их помощью я перестроил целый участок стены за считанные часы, направив энергию защитного контура по новому руслу.

Здесь ключей не было. Терехов вряд ли собирался делиться ими с осаждающим.

Я усмехнулся про себя. Впрочем, ключи – не единственный способ разобраться с магической защитой. Можно подобрать отмычку, можно взломать замок, а можно просто вышибить дверь. Мои возможности на ранге Архимагистра позволяли выбрать третий вариант. Грубо, прямолинейно, зато надёжно. Защитные чары рассчитаны на противодействие магии определённой силы; достаточно превысить этот порог, и они схлопнутся, как детский снежок под сапогом.

– Муром нужно взять немедленно, – сказал я.

Буйносов нахмурился:

– Штурм укреплённого города? Несмотря на численное превосходство, потери будут солидными. Стены высокие, чары древние, а у нас нет времени на полноценную осаду.

– Осады не будет, как и штурма, – ответил я. – Стены я сокрушу сам.

Тишина повисла в шатре. Ленский поднял взгляд от карты, брови сдвинулись к переносице. Буйносов открыл было рот, но ничего не сказал. Даже Ярослава, обычно не теряющая самообладания, смотрела на меня с нескрываемым удивлением.

– Ваша Светлость, – осторожно начал генерал, – защитные чары подобных городов выдерживали осады веками. Это не обычные укрепления.

– Я знаю. Готовьте армию. После падения города начнём форсированный марш на Владимир. Мы должны перехватить врага до того, как он подойдёт к стенам.

Ленский переглянулся с Буйносовым. Оба были опытными военными, видевшими немало сражений. И оба, судя по выражению лиц, сомневались в реальности моего плана.

– Когда начинаем? – спросил полковник.

– Через полчаса. Отведите войска на безопасное расстояние от южной стены – именно там появится брешь.

Командиры начали расходиться, отдавая приказы адъютантам. Ярослава задержалась у входа, обернувшись ко мне.

– Ты уверен? – тихо спросила она.

– Да.

Княжна кивнула. В её глазах мелькнуло знакомое мне выражение – такое бывает у самодостаточных людей, встретивших кого-то ещё более уверенного в себе. Смесь уважения и лёгкого недоверия.

– Шереметьев идёт на твой город, – произнесла она, – а ты собираешься тратить силы на штурм крепости.

– Муром нужен мне не меньше, чем Владимир, – ответил я. – Если оставлю Терехова в тылу, он станет занозой, которая будет гноиться месяцами. Лучше вырезать её сейчас, пока есть такая возможность. Оставлять непримиримого врага в живых – последнее дело.

Ярослава усмехнулась:

– Логично. Безумно, но логично.

Она вышла, и я остался один в шатре. За пологом зашумел лагерь – приказы передавались по цепочке, солдаты строились, артиллерия разворачивалась. Машина войны пришла в движение.

Я закрыл глаза, погружаясь в привычное состояние внутренней концентрации. Через полчаса мне предстояло сделать то, чего не делал ни один маг в этом мире уже очень давно – в одиночку сокрушить защитные чары древней крепости.

«Перед лицом абсолютной силы любые хитрости теряют смысл», – напомнил я себе старый девиз.

Пришло время это доказать.

* * *

Я вышел к южным стенам один.

Армия отступила на безопасное расстояние. Поначалу вокруг меня жужжали пули, но вскоре защитники поняли, что это совершенно бесполезное занятие.

Солдаты владимирского войска стояли ровными рядами, наблюдая за своим князем, направляющимся к древним укреплениям пешком, с одним лишь мечом, без свиты. Только я и каменные стены, возведённые тысячелетие назад и усиленные поколениями магов.

Утреннее солнце освещало муромские башни, отбрасывая длинные тени на выжженную землю перед укреплениями. На стенах виднелись крошечные фигурки защитников – несколько сотен человек, оставшихся верными Терехову из страха за свои семьи. Я чувствовал их взгляды, их страх, их отчаянную надежду на то, что древняя магия выдержит.

Остановившись в ста метрах от ворот, я закрыл глаза и потянулся к стенам магическим восприятием.

Защитные чары открылись мне во всей своей сложности. Сплетение энергетических линий, уходящих корнями в саму породу, на которой стоял город. Первый слой – базовая защита, наложенная ещё при основании Мурома. Поверх неё – десятки дополнительных плетений, добавленных разными магами в разные эпохи. Некоторые узлы светились ярко, недавно обновлённые. Другие едва тлели, забытые и запущенные. Всё вместе создавало причудливую мозаику, где старое переплеталось с новым, мощное – с хрупким.

В Сергиевом Посаде я работал с такой защитой изнутри – становился частью системы, направлял её силу по своему усмотрению. Это было похоже на укрощение дикого коня: опасно, но возможно, если знаешь подход. Здесь ключей у меня не имелось, а потому мне предстояло не укрощать, а убивать.

Моё главное преимущество заключалось в знании этой структуру. В прошлой жизни мы с Трувором разработали систему защитных чар для крепостей молодой Империи. Брат отвечал за теоретическую основу – он всегда был лучшим из нас в понимании магических потоков. Я занимался практическим воплощением, вплетая руны в камень и металл, связывая их в единую сеть. Десятки крепостей от Новгорода до южных рубежей несли на себе печать нашей работы.

Муромские чары были потомками тех древних плетений – искажёнными, дополненными, местами испорченными неумелыми последователями, но в основе своей узнаваемыми. Я видел знакомые узлы, понимал логику их расположения. И, что важнее, знал их слабости – те самые точки напряжения, которые мы с Трувором так и не смогли устранить полностью.

Тот, кто строит крепость, лучше всех знает, как её разрушить.

Я начал с анализа, методично прощупывая каждый узел плетения. Искал слабые места, точки напряжения, где старые чары конфликтовали с новыми. Нашёл несколько – там, где маги прошлых поколений накладывали защиту небрежно, не учитывая особенности предыдущих слоёв. Трещины в системе, невидимые глазу, но ощутимые для того, кто умел смотреть.

Первый удар я направил именно в такую трещину. Не грубая сила – пока нет. Тонкое воздействие, как клин, вбиваемый в расщелину. Магическая энергия хлынула из моего резерва, просачиваясь между слоями защиты, расширяя зазор.

Чары сопротивлялись. Древняя магия отторгала вмешательство, пытаясь залатать пробой, перенаправить потоки энергии. Я почувствовал давление – словно пытался раздвинуть сомкнувшиеся челюсти спящего зверя. Пот выступил на лбу, мышцы напряглись, хотя физических усилий я не прилагал.

Сто капель энергии. Двести. Триста. Поток не прекращался, я вливал силу в эту точку, расшатывая структуру защиты.

Первый узел лопнул с беззвучной вспышкой, видимой только магическому зрению. Часть плетения обмякла, потеряв опору. Я немедленно атаковал соседний узел, пока система не успела перераспределить нагрузку.

Второй. Третий. Четвёртый.

Защитные чары содрогнулись. На стенах закричали – защитники почувствовали, как магия, веками охранявшая их город, начала умирать.

Теперь можно было действовать грубее. Я переключился на металломантию, ощущая каждый кусок железа в толще стены. Арматура, скрепы, решётки – строители прошлого щедро использовали металл для укрепления конструкции. И этот металл теперь подчинялся мне.

Я потянул.

Сначала медленно, преодолевая сопротивление камня. Затем всё сильнее, вкладывая в усилие сотни капель энергии. Железные прутья заскрежетали внутри кладки, выворачиваясь из гнёзд. Стена застонала – низкий, утробный звук, от которого побежали мурашки по коже.

Первый кусок арматуры вырвался наружу, разбрасывая осколки камня. За ним второй, третий – целый веер искорёженного металла взмыл в воздух и рухнул к моим ногам. Я продолжал тянуть, выдирая железный скелет стены, оставляя её беззащитной.

Защитные руны, вплетённые в конструкцию, начали вспыхивать и гаснуть одна за другой. Лишённые металлической основы, служившей проводником магической энергии, они теряли силу. Голубоватые искры пробегали по камню и угасали, словно последние вздохи умирающего великана.

Теперь – геомантия.

Я погрузился в камень, чувствуя его структуру, его слабости. Песчаник и известняк, скреплённые древним раствором. Без арматуры, без защитных чар – просто камень. Тяжёлый, массивный, но уязвимый.

Трещины поползли от основания стены вверх, расширяясь с каждой секундой. Я направлял их, заставляя камень раскалываться по нужным линиям. Кладка лопалась с оглушительным треском, куски породы вываливались наружу, открывая тёмные провалы.

Защитники на стенах побежали. Кто-то прыгал вниз, рискуя сломать ноги, кто-то бросился к лестницам, кто-то просто застыл, парализованный ужасом, глядя, как рушится их последняя надежда.

Я собрал оставшуюся энергию – больше двух тысяч капель – и вложил всё в финальный удар.

Земля под южными воротами вздыбилась. Каменная кладка, ослабленная моими предыдущими атаками, не выдержала – она не просто треснула, она взорвалась изнутри, разбрасывая обломки на десятки метров. Массивные ворота, металлические створки в три ладони толщиной, окованные железом, способные выдержать таран, смялись, словно бумага, скрученная небрежной рукой.

Когда пыль осела, в южной стене Мурома зияла брешь шириной в добрых двадцать метров. Достаточно, чтобы провести хоть пехоту, хоть кавалерию.

Я обернулся к своей армии. Шесть тысяч человек смотрели на меня в полном молчании. Даже лошади замерли, словно понимая, что произошло нечто из ряда вон выходящее.

– Вперёд! – приказал я, и голос мой разнёсся над полем неожиданно громко в наступившей тишине. – Взять город под контроль. И помните: мародёрство и насилие над мирными жителями караются смертью.

Буйносов первым пришёл в себя. Генерал выкрикнул команду, и армия пришла в движение. Пехота двинулась к пролому ровными рядами.

Я повернулся к гвардейцам, ожидавшим в стороне.

– За мной. Идём в кремль.

Федот молча кивнул, и девяносто гвардейцев выстроились за моей спиной. Нам предстояло закончить начатое – найти Терехова и поставить точку в этой истории.

Один человек только что сделал то, на что должна была уйти неделя осады. И весь Муром это видел.

В следующий миг армия хлынула в пролом, словно река, прорвавшая плотину. Первыми шли штурмовые роты из опытных бойцов в броне из Сумеречной стали, готовые к уличным боям. За ними – пехота, растекавшаяся по улицам, занимая перекрёстки и площади.

Сопротивления почти не было. Гарнизон, видевший падение стены, потерял волю к борьбе. Солдаты бросали оружие и поднимали руки, едва завидев владимирские гербы. Некоторые офицеры пытались организовать оборону у ратуши, но Ленский обошёл их с фланга, и через четверть часа последний очаг сопротивления был подавлен.

Я шёл по главной улице Мурома в окружении гвардейцев, наблюдая, как мой приказ воплощается в жизнь. Солдаты выстраивались на перекрёстках, направляя потоки перепуганных горожан. Специальные команды срывали со стен портреты Терехова и его гербы. Глашатаи зачитывали указ о переходе города под власть Владимирского княжества.

Жители смотрели на нас из окон и дверных проёмов. В их глазах читались страх и недоумение – они готовились к долгой осаде, к голоду, к уличным боям. Вместо этого всё закончилось за час. Некоторые старухи крестились, глядя на меня, словно на демона во плоти.

После уничтожения главных защитных чар на внешней крепостной стене, второе кольцо стен уже не стало препятствием, обратившись просто камнем и раствором.

Кремль возвышался над городом – последний оплот Терехова. Внутреннее кольцо стен, массивные башни, узкие бойницы.

У ворот кремля нас встретили последние верные Терехову люди – три десятка гвардейцев в парадных доспехах, выстроившихся полукругом. Их командир, седой полковник с тонким шрамом через всё лицо, шагнул вперёд.

– Ваша Светлость, – произнёс он хрипло, – я полковник Доронин. Мы присягали защищать эти стены.

Я остановился в десяти шагах от него.

– Ваша присяга была дана человеку, который устроил взрыв в моей академии и похищал детей. Вы можете умереть за него или сложить оружие и жить дальше. Выбор за вами.

Доронин молчал несколько секунд. Его люди переглядывались, пальцы нервно сжимали автоматы. Они видели, что случилось со стеной. Они понимали, что произойдёт с ними, если выберут бой.

– Терехов угрожал нашим семьям, – наконец сказал полковник. – Обещал казнить жён и детей тех, кто сдастся.

– Терехов больше никому ничего не сможет сделать, – ответил я. – Через час он будет мёртв или в цепях. А ваши семьи получат мою защиту.

Доронин медленно вытащил меч из ножен у себя на бедре. Мои гвардейцы напряглись, готовые ударить при малейшей угрозе. Старый полковник посмотрел на клинок, на своих людей, затем перевернул меч и протянул мне рукоятью вперёд.

– Мы сдаёмся, – произнёс он глухо.

Один за другим его люди последовали примеру командира. Оружие падало на камни мостовой с глухим звоном. Федот быстро организовал конвоирование пленных, а я двинулся дальше, к воротам кремля.

Внутри нас никто не встретил. Коридоры дворца были пусты – слуги попрятались, охрана разбежалась. Наши шаги гулко отдавались под сводчатыми потолками, украшенными позолотой и фресками. Дворец выглядел ухоженным и богато обставленным.

Тронный зал мы нашли без труда – массивные двери с гербом Мурома были распахнуты настежь. Я вошёл первым, держа расслабленную ладонь на рукояти меча.

Пусто. Трон из чёрного дуба стоял на возвышении, но никто на нём не сидел. Длинный ковёр, ведущий от входа к помосту, был измят, словно по нему недавно бежали. На столике у окна остывал недопитый чай.