Текст книги "Просто ещё один летний побег (ЛП)"
Автор книги: Эрин Бренском
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)
Глава 29
Сильви
– Глаза на меня, миссис Беннетт, – говорит Кэл, замечая, что я таращусь на него и чуть ли не пускаю слюнки при виде его рук.
Я ничего не могу с собой поделать. Рукава его рубашки закатаны, предплечья напрягаются, пока он режет лаймы, демонстрируя те самые прекрасные татуировки. И кто бы мог подумать, что нарезка лаймов может быть такой сексуальной?
– Я работаю, – лгу я, опуская взгляд на телефон и притвораясь, будто занята делом, и даже не пытаясь скрыть улыбку.
В тики-баре «Коктейли и Хаос» наступает тот самый красивый час золотого заката – моё любимое время суток, когда солнце отражается от воды под идеальным углом, заставляя её сиять, будто блёстками, а все вокруг устали после долгих катаний на лодках и игр на пляже. В открытом баре гудят туристы, пахнет солёным воздухом и работают блендеры. Я сижу за барной стойкой с корзинкой начос, делая вид, что сосредоточена на телефоне, хотя сосредоточиться на нём абсолютно не способна.
Кэл ухмыляется.
– Ну конечно.
Марина тоже находится за барной стойкой, она перегнулась через прилавок и смеётся над тем, что говорит высокий симпатичный турист. Он обаятелен и явно наслаждается вниманием.
Кэл наклоняется ко мне.
– Парень вовсе не напитки заказывает. Он флиртует.
Я улыбаюсь Кэлу, который так покровительственно относится к Марине, как и ко всему персоналу. Он всегда о них заботится. Марина для него как сестра, и я никогда не видела, чтобы она проявляла к какому-то туристу такой интерес. Но тот вовсю сыплет южным шармом со своим акцентом.
Правда, в нём что-то кажется не так. Не могу понять что именно, но моё внутреннее чутье вовсю бьет тревогу.
Марина откидывает волосы назад, подпирает подбородок рукой, хлопает ресницами и говорит что-то такое, от чего парень запрокидывает голову и хохочет. Он то и дело косится в нашу сторону, а Марина, кажется, не замечает.
Кэл качает головой и возвращается к нарезке лаймов.
– Надеюсь, он не соберается разбить ей сердце, иначе я переломаю ему ноги.
Я смеюсь.
– Что-то ты загнул.
Он пожимает плечами.
– Я слишком часто такое видел. Туристы приезжают, а мы для них – так, временные игрушки.
– Эй, – говорю я, перегнувшись через барную стойку и опуская руку на его восхитительно мускулистое предплечье.
– Для тебя эти дни прошли, муж.
Он качает головой и ухмыляется.
– И то верно. Всё, что мне нужно, находится прямо здесь.
Я приподнимаю бровь.
– Ты теперь женат, а Марина позволяет себе флиртовать. Ревнуешь?
– К флирту?
Я приподнимаю бровь.
– Да.
Он улыбается.
– Я тоже умею флиртовать.
Я хмурюсь.
– Нет, не умеешь.
Он смеётся и перегибается через барную стойку.
– Я могу флиртовать со своей женой.
О-о-ох. У меня от этого замирает сердце, а бёдра сжимаются, так горячо он назвал меня своей женой.
Марина наклоняется ближе к туристу.
– Значит, ты здесь один? – сладко спрашивает она.
Парень улыбается.
– Да, один.
Я невольно замечаю, что его южный акцент слегка пропал. Уже тревожный звоночек.
– Зачем ты сюда приехал? – спрашивает она.
– По работе, – плавно отвечает он.
– Какой такой работе? – спрашивает она, протирая стойку.
– Медиа.
Что-то сжимается у меня в желудке. Прежде чем я успеваю хоть что-то произнести, он небрежно запускает руку в карман, достает телефон, поднимает его и делает снимки Кэла и меня.
Блядь. Блядь. Блядь. Папарацци.
Проклятье.
– Эй! – кричит Марина и отшатывается назад, на её лице читается боль.
Выражение лица мужчины мгновенно меняется, весь его шарм испаряется.
– Сильвирлин Монклер и её муж-бармен в местном тики-баре, – произносит он, поднимая телефон и записывая нас на видео.
Моя кровь стынет в жилах. Я цепенею и смотрю на Кэла.
– Ты, мать твою, издеваешься, – со злостью бросает Кэл.
Одним движением, даже не задумываясь, он бросает нож и перемахивает через барную стойку. Мужчина сует телефон в карман и бросается к пляжу.
– Кэл! – кричу я.
Мужчина спринтерским бегом несётся по песку, едва не падая. Кэл сокращает расстояние, разъяренный, но тут спотыкается.
У дорожки припаркован оживший внедорожник. Мужчина ныряет внутрь, и из-под колес с визгом летит песок, когда машина срывается с места.
Кэл стоит на месте пару секунд, тяжело дыша, с вздымающейся грудью, безумно злой. Мы с Мариной остаёмся у барной стойки и смотрим, как он поворачивается к нам. И словно плодясь, как крысы, появляются новые. Ещё двое за пределами тики-бара снимают фото и видео всего, что только что произошло. Они поджидали здесь. Они поднимают профессиональные камеры, и вспышки бьют в глаза.
Они целятся в Марину и меня. Кэл бросается к нам.
– Валите отсюда! – ревёт он на них.
Они игнорируют его и продолжают щелкать затворами, провоцируя его на новые крики и выкрикивая глупые обвинения.
Я хватаю сумочку и забегаю за барную стойку, не зная, куда от них спрятаться. Страх пронзает меня насквозь, и Кэл встаёт передо мной, закрывая собой.
– Сильви! Ты заплатила бармену за женитьбу, чтобы спасти свою компанию?
– Этот брак проверяется совет директоров?
– Я слышал, совет директоров пересматривает законность вашего брака?
Туристы, ужинающие у барной стойки, пялятся на нас, а некоторые тоже снимают на видео, наслаждаясь драмой.
Я зажмуриваюсь, ослеплённая вспышками. Ощущение такое, будто стоишь голышом под прожекторами. Все смотрят, шепчутся, тычут пальцами. Я привыкла к этому в Нью-Йорке, но не здесь, на Коконат-Бич. Моём безопасном месте.
Кэл шарит под барной стойкой, находит ключи.
– Я сейчас вернусь, – бросает фразу Марине.
– Временный муж! – выкрикивает кто-то.
Кэл хватает меня, защищающе прижимая к себе, мы прорываемся через чёрный ход к его пикапу, он усаживает меня внутрь и запрыгивает на водительское сиденье.
Новые вспышки.
Он забирается в салон и с визгом срывается с парковки.
Чёрный внедорожник выруливает следом за нами.
– Вы издеваетесь, – бормочет он.
Они преследуют нас всю дорогу вдоль побережья.
Когда мы сворачиваем на подъездную дорожку коттеджа, у обочины уже стоят две другие машины. Мы выпрыгиваем и бежим в дом, игнорируя их крики с новыми вопросами.
Оказавшись внутри, мы оба с облегчением выдыхаем, захлопывая и запирая за собой дверь.
– Прости, – шепчу я.
Они здесь из-за меня. Это моя вина. Меня трясет, я опускаюсь на диван и достаю телефон, который разрывается от звонков и сообщений.
– За что ты извиняешься? – требует ответа он, в его голосе всё ещё звучит нотка гнева.
– Я уезжаю домой, – тихо говорю я.
Он замирает и смотрит на меня.
– Домой?
– Это моя вина. Если я уеду, возможно, они последуют за мной. Я не могу так с тобой поступать, Кэл. Ты на это не подписывался.
Он хватает меня за руку и не отпускает.
– Посмотри на меня, Сильви.
Я смотрю на него снизу вверх, чувствуя тяжесть в груди, и замечаю за окном вспышки.
Кэл быстрым шагом подходит к окнам и резко дергает за шнуры, опуская все жалюзи. Он вздыхает.
– Невероятно, – бормочет он.
Паника нарастает во мне.
– Вот чего я и боялась.
– Не выходи на улицу, – говорит он. – Мне нужно вернуться в бар и проверить маму.
Я тянусь за телефоном.
– Мне нужно позвонить Бёрди и Уилби.
– Они уже едут, – бросает он, глядя сквозь жалюзи.
Я смотрю в глазок и открываю дверь, завидев на крыльце Бёрди и Уилби. Уилби разговаривает по телефону, и они оба врываются внутрь.
Бёрди захлопывает дверь и заглядывает в щель жалюзи.
– Господи милосердный. Я таких папарацци не видела с тех пор, как мы жили на Манхэттене и твоя семья красовалась на каждой первой полосе.
Я вздыхаю.
– Ничего весёлого.
Она смягчается.
– Нет, дорогая. Ничего.
Телефон вибрирует – звонит Карли.
– Карли? Ты в порядке?
Она паникует.
– Возле моего дома какие-то люди стучат в дверь и фотографируют. Я не могу дозвониться до Кэла. Он с тобой?
У меня сердце опускается в пятки.
– Они что делают? И... да, он здесь.
– Они стоят на улице, расспрашивают о тебе, снимают на видео и фотают.
– Скажи ей, что я ей сейчас перезвоню, – говорит Кэл, – и я скоро вернусь.
Я сбрасываю вызов с Карли, чтобы она могла ответить на его звонок. Он срывается с места, бежит к пикапу, и ему требуется время, чтобы сдать назад, пока папарацци пытаются заблокировать выезд.
Я встаю и начинаю ходить из угла в угол.
– Они всё рушат. Ненавижу это.
Уилби медленно отрывается от телефона.
– Это Белладонна.
Я закрываю глаза. Ну конечно, без неё тут не обошлось.
– Она слила в сеть полную историю о том, что ваш брак – спланированный ход, чтобы украсть семейную компанию. Об этом трубят везде, – говорит он.
Он пересылает мне ссылку, и я бегло просматриваю её.
«Наследница выходит замуж за местного бармена в корпоративной борьбе за власть».
Меня тошнит. Я нахожу в контактах отца и нажимаю вызов.
Он отвечает после второго гудка, и голос его звучит яростно.
– Что ты натворила, Сильви?
– Не та дочь, пап. Вопрос тебе стоит задать Белладонне, – цежу я, не имея времени на его обвинения.
– Я весь день вишу на телефоне с советом директоров.
– Я спасла компанию, пап. Вот что я сделала. Твоя вторая дочурка слила историю прессе.
– Ты принесла в дом хаос. Совет директоров начинает полное расследование. Мы выглядим просто смешно.
– Я делала то, что должна была! Они собирались забрать её у нас.
– И теперь они вполне могут сделать это всё равно.
Я прижимаю руку ко лбу.
– Чего ты от меня хочешь?
Он резко выдыхает.
– Тебе следовало разрулить всё иначе.
Линия обрывается – он бросает трубку. Отлично.
В коттедже воцаряется тишина. Бёрди смотрит в окно, а Уилби строчит сообщения в телефоне.
– Уилби, подготовь самолёт на завтра, пожалуйста.
– Мы улетаем? – моргает он.
– Может, если я вернусь в Нью-Йорк, они последуют за мной.
Бёрди делает шаг вперёд.
– А как же Кэл?
У меня перехватывает горло.
– Нам придётся уехать.
Мне так жаль Карли. Она этого не просила. Кэл этого не просил. Мне не следовало этого делать. И теперь я оказалась в ситуации, когда не могу уйти, иначе потеряю всё. А если останусь – разрушу их жизни.
– Не думаю, что тебе стоит бежать, – тихо говорит Уилби.
– Я не бегу.
Но, возможно, придётся. Я не могу так с ними поступить.
***
Уже поздно. Уилби вернулся к Бёрди, чтобы собраться и подготовиться. Он договорился, чтобы самолёт прилетел за нами сегодня ночью – надеясь, что мы сможем улететь тайком и не привлечь внимание папарацци. В коттедже Кэла тихо. Папарацци, похоже, на время убрались.
Я упаковала небольшой чемодан и жду, когда Кэл закончит дела в баре и вернётся домой.
Я слышу, как подъезжает и паркуется его пикап, и жду на диване, подогнув под себя ноги.
Он открывает дверь, сбрасывает обувь, бросает взгляд на мой чемодан и смотрит на меня.
– Я улетаю в Нью-Йорк, – говорю я.
Он отвечает не сразу. Сглатывает, отводит взгляд, злой.
Между нами повисает тяжёлая, звенящая тишина.
– Я не понимаю, почему ты уезжаешь, – наконец произносит он.
Я сглатываю.
– Если я вернусь, они потащатся за мной.
– Мы разберёмся со всем вместе, – ровным голосом говорит он, кладя ключи на столик у двери.
И от этого становится только хуже, потому что, как бы я ни отнекивалась, я действительно сбегаю.
– Тебе не обязательно с этим разбираться, – говорю я. – Это моя битва.
Тогда он поворачивается, и в его глазах читается боль, обида и замешательство.
– Мы женаты.
– Понарошку, – мягко добавляю я.
– Женаты, – твёрдо произносит он.
– И ты на это не подписывался.
Он пересекает комнату и вглядывается мне в глаза.
– Вообще-то, подписывался. Я подписался на брак, а значит, подписался на тебя. Мы женаты, а значит, что мы разгребаем всё вместе. Всю эту грязь.
Я качаю головой.
– Нет, я всё испортила. Я притащила это в твою жизнь, в твой бар и в жизнь твоей мамы. Ни ты, ни она не должны бороться с членами совета директоров и психопаткой-сестрой.
– Мне плевать, – качает он головой.
– А мне нет.
Мой голос срывается, и я ненавижу это.
– Мне кажется, что я нас разрушаю, – шепчу я.
Он медленно шагает ко мне.
– Ты думаешь, я женился на тебе ради лёгкой жизни?
Я качаю головой.
– Думаю, ты просто не понимал, во ввязываешься.
Он берёт моё лицо в ладони.
– Я прекрасно знал, на что подписываюсь.
Моё сердце замирает в горле.
– Правда? – В груди всё сжимается. – Потому что я такая, какая есть. Частные самолёты, голосования совета директоров и семейные войны. Я не могу просто взять и выключить всё по щелчку только потому, что мне захотелось посидеть в тики-баре и притвориться какой-нибудь обычной девчонкой, которую ты встретил за стойкой.
– Ты никогда не будешь какой-то девчонкой из бара, – мягко говорит он. – Когда ты уже поймешь?
– Я никогда не хочу делать тебе больно.
Его большой палец касается моей щеки.
– Ты сделаешь мне больно, если уедешь.
От этих слов я едва держусь на ногах. Я качаю головой.
– Я не хочу уезжать. Но мне кажется, так будет лучше.
– Ты мне нужна.
Я закрываю глаза.
– Если я останусь, они будут кружить вокруг. Будут давить. А если я уеду, это нас защитит.
– Откуда ты знаешь? – возражает он.
– Я знаю. Но также знаю, что не могу сидеть здесь и смотреть, как они тебя терзают.
– Не будут, – спорит он. – Они отстанут, когда поймут, что сенсации нет.
Между нами снова повисает тишина.
– Я не хочу, чтобы ты уезжала, – наконец произносит он.
– Ты мог бы поехать со мной, – тихо говорю я.
– Я бы хотел, но я не могу сейчас бросить маму, – качает он головой. – И бар... и Йена...
Я киваю.
– Конечно. Я понимаю.
Его честность ранит до глубины души. Я вижу, как он разрывается между тем, чтобы остаться, и тем, чтобы отпустить меня.
– Я не хочу уезжать, – шепчу я в ответ.
Он изучает моё лицо так, будто пытается запечатлеть его в памяти.
– Когда ты вернешься?
– Не знаю.
Я грустно качаю головой.
Делаю шаг ближе, прижимая руки к его груди. Под моей ладонью учащённо бьется его сердце.
– Мне просто нужно опередить их, – тихо говорю я. – Если я не возьму совет директоров под контроль, я потеряю всё.
Его челюсть каменеет, а в глазах что-то меняется.
– Ладно.
Меня удивляет. Я думала, он будет спорить.
– Ладно?
– Мне не нравится. Но я понимаю, почему тебе нужно уехать. Я просто ненавижу то, что ты будешь в Нью-Йорке, а я здесь, и я не смогу защитить тебя от... них, – говорит он, бросая взгляд в сторону входной двери, у которой дежурили папарацци.
– У меня есть идея, – бормочет он, притягивая к себе и мягко целуя.
На моём лице появляется слабая улыбка.
– Что ты предлагаешь?
Он наклоняется совсем близко, его голос звучит тихо.
– Мы пойдём по тропе через дюны. Они не догадаются.
Я заглядываю за жалюзи и вижу, что внедорожник папарацци всё ещё стоит с заведённым мотором в конце улицы. Внутри угадывается чей-то силуэт.
Мы тихонько выскальзываем через заднюю дверь, и Кэл несёт мой чемодан так, будто он ничего не весит. Мы несём обувь в руках и бежим босиком по прохладному песку. Океан шумит, и кроме волн не слышно ни звука.
Мы пробираемся сквозь дюны, моя рука лежит в руке Кэла.
– Кэл.
Он поворачивается, я делаю шаг к нему, притягиваю к себе и целую. В лунном свете я смотрю на него и хочу запомнить момент. Его лицо и то, как он на меня смотрит.
– Я ненавижу то, что ты уезжаешь, – шепчет он мне в губы.
– Я тоже.
– Я не хочу тебя потерять, Сильви.
– Не потеряешь, – обещаю я, но на долю секунды всё же колеблюсь.
Он прижимается лбом к моему лбу.
– Я вернусь, – говорю я.
Он вглядывается в моё лицо, словно ищет там правду, и один раз кидает.
– Тогда ступай и выиграй свою войну, – говорит он. – А я буду ждать здесь.
Мы добираемся до аэропорта, подъезжает Уилби, за рулём сидит Бёрди. Он кивает, подхватывает сумку и направляется к самолету.
Я обнимаю Бёрди, и она прижимает меня к себе.
– Счастливого пути, дорогая. Я буду здесь, когда ты захочешь вернуться.
Я оглядываюсь и понимаю, что папарацци так и не заметили нашего ухода – мы перехитрили их, а я так люблю это делать. Как только они сообразят, что меня нет, они кинутся за мной в погоню, жаждая новой сенсации. Коконат-Бич будет в безопасности от стервятников.
Кэл ждёт, засунув руки в карманы. Я подхожу к нему и мягко целую. Его руки обвивают меня, прижимая к себе. Кажется, он хочет что-то сказать, но не произносит ни слова. Он просто выглядит печальным.
Я поднимаюсь на борт самолёта и настраиваюсь на Нью-Йорк. И теперь мне предстоит решить – борюсь ли я за компанию или борюсь за нас.
Глава 30
Кэл
Первое, что я вижу, когда на следующее утро открываю дверь «Коктейли и Хаос» – штаб с камерой прямо напротив входа в бар. Он тут совсем не к месту. Это не пляжный зонтик, не брошенный шезлонг и не семейная палатка, которой занимают место под солнцем. Нет, чёрт побери, профессиональная камера на штабе с длинным чёрным объективом, направленная прямо на бар.
Я на секунду замираю с ключами в замке. Какой-то тип в солнцезащитных очках отирается рядом со штабом и кивает мне так, будто мы старые знакомые, словно он явился сюда вовсе не для того, чтобы разрушить наши жизни.
– Утро доброе, Кэл, – машет он рукой.
Я качаю головой и ничего не отвечаю. Захожу внутрь и принимаюсь за инвентаризацию и бумажную волокиту.
Я пытался уснуть после того, как Сильви уехала, но не смог. Зря я не полетел с ней. Зря она просто не осталась. О многом можно жалеть, но не значит, что хоть что-то из этого сбудется.
– Эй, парень, – слышу я пять минут спустя.
Я поднимаю голову – тот самый папарацци со штабом разговаривает с Ноа, моим семнадцатилетним помощником по уборке, который как раз подходит к задней двери бара.
Ноа останавливается и смотрит на мужика, явно не понимая, кто это.
– Дам тебе двести баксов, если поделишься со мной кое-какой информацией.
Ноа бросает взгляд на меня, а потом обратно на парня.
Тот улыбается и засыпает его вопросами.
– Во сколько Сильви приезжает и уезжает?
Ноа качает головой и пятится назад.
Мужик продолжает так, будто они ведут обычную светскую беседу.
– Пять сотен, если сольешь хорошую инфу.
Тут я срываюсь, пересекаю расстояние и встаю прямо между ними.
– Шоу окончено.
Парень даже не отступает.
– Расслабься. Просто задаю вопросы. Это не преступление.
– Ты занимаешься домогательством к несовершеннолетнему, – добавляю я. – И нарушаешь частную границу.
Он пожимает плечами.
– Информация есть информация.
– Ты пытаешься купить куски моей жизни.
Он тихонько усмехается.
– Ты женился на заголовках газет, приятель. Издержки профессии.
Я делаю шаг вперёд.
– Переступишь границы – я вызову полицию. Заговоришь с моим персоналом ещё хоть раз, и я позабочусь о том, чтобы ты пошёл по миру.
Он с секунду изучает меня, словно оценивая, шучу ли я, а затем отступает. Он не сворачивает аппаратуру и не уходит. Он просто остается за той чертой, за которую знает – переступать нельзя.
Я качаю головой, завожу Ноа внутрь и возвращаюсь к работе.
– Извините, – бормочет тот.
– Ты ничего не сделал не так, приятель. Всё в порядке.
К полудню вдоль подъездной дороги к пляжу выстраиваются ещё три внедорожника, местные жители глазеют по сторонам и судачат, а туристы выискивают объект своей слежки. И каждый раз, когда я оборачиваюсь, на меня смотрит чей-то объектив.
Один из постоянных посетителей хлопает меня по плечу.
– Должно быть, круто, а? Жениться на богачке. Не пойму только, какого чёрта ты всё ещё вкалываешь за барной стойкой.
Я качаю головой, зная, что он шутит. Но звучит всё равно паршиво.
***
Моя смена почти закончена, когда какой-то пожилой мужчина, на вид лет пятидесяти, садится за барную стойку. Я замечаю дорогие часы на его запястье и безупречную одежду. Он лысеет, и в глаза бросается толстое золотое обручальное кольцо на пальце. Он озирается по сторонам, и его взгляд останавливается на мне.
Чертовски здорово.
Я не поднимаю голову, и Марина подходит, чтобы обслужить его. Он кивает в мою сторону, и она напрягается. Я игнорирую его и продолжаю закрывать смену.
Он ждёт, продолжая отказываться, когда Марина предлагает ему меню. Он пришёл сюда не есть и не пить. Он хочет поговорить со мной.
Он сдвигается на пару стульев ближе.
– Ты Кэл?
Я вздыхаю и сжимаю зубы. Ну вот, началось.
Он поднимает руки в примирительном жесте.
– Я не репортер. Вижу, у вас тут их полно.
Я бросаю на него взгляд.
– Чего тебе надо?
Он подаётся вперёд и понижает голос.
– Я твой отец.
Я уставляюсь на него.
Затем возвращаюсь к протирке барной стойки.
– Ну конечно.
Мне приходилось выслушивать столько лжи. Но это превосходит всё остальное по всем статьям. Какая наглость.
– Марина, – зову я, не обращая внимания на ублюдка. – Я свободен. Трэвис здесь?
– Только что пришёл, – отзывается она. – Хорошего вечера.
Трэвис подходит ближе, я киваю ему и поворачиваюсь, чтобы уйти. Шаги следуют за мной. Ну конечно. Эти люди просто неугомонны.
– Как Карли? – спрашивает мужчина за моей спиной.
Я разворачиваюсь так резко, что перед глазами почти краснеет, и сокращаю расстояние между нами.
– Понятия не имею, кем ты себя возомнил, – цежу я сквозь зубы. – Но оставь меня в покое.
– Я твой отец, – спокойно говорит он. – Это правда.
Слова бьют меня под дых, словно удар кулаком.
– Докажи, – процеживаю я, сверля его взглядом.
Но он ростом с меня и у него тёмные волосы, как у меня. Впрочем, это ничего не значит, потому что мы с моим двоюродным братом Реми похожи, так что я всегда думал, что пошёл в породу матери.
– Я встретил твою мать, когда моя семья отдыхала здесь летом. Мы были молоды и глупы. Я уехал в колледж. Вот и всё.
Он говорит так, будто не бросал мою мать. Не отбросил её в сторону, как мусор. Словно он просто забыл свой свитер на летней вилле.
Словно у неё был выбор, и она не осталась беременной и брошенной в свои восемнадцать лет.
Какая же у этого человека чёртова наглость. Но я позволяю ему продолжать, потому что если он тот, за кого себя выдаёт, я хочу знать почему. Я всегда хотел знать почему.
– Я всегда гадал, что с ней стало, – продолжает он.
– Что с ней стало? – повторяю я. – Ты что, издеваешься надо мной?
Он пожимает плечами.
– Когда она сказала, что беременна, для меня это было слишком. Я уезжал в колледж. Я велел ей избавиться от ребёнка, но, как я вижу, она не стала.
Избавиться от ребёнка. Избавиться от меня. Охуеть.
– Как тебя зовут?
– Нил Харрингтон.
Харрингтон.
– Тот самый Харрингтон из «Харрингтон Холдингз»?
Он выглядит ошеломлённым.
– Да. Откуда ты знаешь? То есть... я понимаю, что ты женат на Монклер, но не думал, что ты в курсе насчёт моей семьи.
Моя семья. Звучит смешно. Словно мы не делим на двоих один и тот же набор ДНК.
– Иногда я жалею, что всё обернулось иначе, – почти задумчиво произносит он. – У тебя было бы куда больше возможностей в качестве Харрингтона, чем быть барменом на Коконат-Бич.
У меня сужается поле зрения. А он продолжает. Я киплю от ярости.
– Хотя мне кажется забавным, что в итоге ты женился на одной из моих знакомых. Я веду дела с Монклерами. Мы конкуренты, полагаю. Но я знаю их очень давно.
– Ты такой кусок дерьма, – выплевываю я.
Он вздыхает.
– Я делал то, что считал нужным. Я ведь тоже был пацаном, сам понимаешь.
– Облом тебе, мужик, – говорю я. – Я учился в Нью-Йоркском университете и изучал финансы.
Его брови слегка взлетают от удивления.
– И получил степень магистра бизнеса. Лучший на курсе.
Он выпрямляется, разглядывая меня теперь совсем иначе. Он судил обо мне, совершенно меня не зная.
– Я работал в финансовой сфере в Нью-Йорке, – продолжаю я.
– Почему же ты тогда работаешь здесь барменом? – спрашивает он с озадаченным видом.
Я отлично замечаю, с каким тоном он это произносит – будто я уголовник или творю что-то противозаконное. В работе бармена нет ничего плохого. И то, что он судит меня по этому признаку, говорит мне о нём всё, что нужно знать. Ему не обязательно знать обо мне что-либо, и уж тем более он не имеет права знать хоть что-то о моей матери.
– Ты не имеешь никакого права приходить сюда и судить меня. Ты меня даже не знаешь, – практически выплевываю я.
Он хмурится.
– Ты абсолютный отброс, – ровно произношу я. – И я благодарен судьбе, что мне не пришлось с тобой знакомиться.
Он реагирует совсем не так, как я ожидал. Он игнорирует мои оскорбления.
– Как твоя мать? Сколько это было... лет шесть назад, когда я видел её в последний раз? Мы поговорили, она была расстроена, но она всё ещё здесь, на Коконат-Бич?
Его небрежные слова ранят меня, как нож. Шесть лет назад. У меня сердце раскалывается, и недостающие кусочки пазла наконец встают на свои места.
Шесть лет назад я был в Нью-Йорке, начиная новую работу.
Шесть лет назад моя мать перестала выходить из дома.
Раньше она работала барменом вместе с Йеном в «Хаосе». А потом в один миг перестала. Перестала выходить из дома. Отменила все планы. У неё начались панические атаки. Тяжёлая тревожность. Она начала увядать. Превращаться в тень самой себя.
Я смотрю на него, и ярость заливает глаза кровь. От взгляда на него у меня кружится голова.
– Что ты ей сказал в тот день? – спрашиваю я.
Он пожимает плечами, будто это не имеет никакого значения.
– Не помню. Я был здесь с женой и детьми.
Дети. У него есть дети. У меня есть братья или сестры.
Слова бьют меня ещё сильнее, чем я предполагал. Я всегда догадывался, что мой биологический отец, наверное, женился и завёл семью. Иногда я гадал, есть ли у меня братья и сестры.
Я отгоняю мысли и возвращаюсь в реальность, сохраняя сосредоточенность.
Он был здесь с женой и детьми на отдыхе. В то время как моя мать была здесь одна. Растила ребёнка, будучи сама практически ребенком.
– Послушай. – Он разводит руками, словно произошло нечто прискорбное, но неизбежное. – Мы были молоды, – говорит он. – Всякое бывает.
Всякое бывает.
Я снова делаю шаг вперёд и с отвращением качаю головой.
– Ну ты и подонок.
Мои руки так сильно дрожат.
Теперь он выглядит раздражённым и защищается.
– Это не было личным. У меня был свой путь. Я не мог просто пустить под откос всю свою жизнь.
– Зато ты пустил под откос её жизнь.
Он фыркает и вздыхает.
– Ты понятия не имеешь, что натворил, – продолжаю я.
Он слегка каменеет.
– Я не заставлял её рожать.
Её. То есть меня.
Он смотрит мимо меня, на пляж, словно пытаясь что-то вспомнить.
– Я вообще-то переживал за неё. За тебя.
Чушь собачья.
– Если бы переживал, – говорю я, – ты бы объявился. Поступил бы с ней по справедливости. Вместо этого ты просто сделал вид, что нас не существует, и покатил дальше своей дорогой.
Он молчит.
– Я не был уверен, стоит ли, – наконец выдает он.
– Ты не хотел знать. Тебе было плевать, – поправляю я его.
Фраза попадает точно в цель.
– Но теперь я здесь, – произносит он наконец.
Я смеюсь и качаю головой.
– И зачем ты здесь? Чего ты вообще можешь хотеть?
Его челюсть каменеет.
– Ты здесь потому, что мы с женой сейчас не сходим с первых полос газет, и ты усмотрел в этом выгоду. Что это? Борьба за влияние для твоей компании, раз уж вы конкуренты?
– Это нечестно.
– О, ты хочешь поговорить о честности? – спрашиваю я.
Мне кажется, что у меня в груди всё разрывается по швам. Я вспоминаю, какой тенью человека была моя мама, когда я вернулся, чтобы заботиться о ней. Она никогда не рассказывала, что произошло. Никто толком не знал. Я помню, как она говорила, какой ужасный страх и панику она испытывала, стоило ей выйти из дома.
Я помню, как однажды она плакала и говорила, что она недостаточно хороша. А теперь этот мужчина стоит передо мной и даже не может вспомнить, что именно он сказал, чтобы уничтожить её в тот день. Потому что я просто не могу представить ничего другого, что могло бы привести к таким разрушительным последствиям.
– Больше не приближайся ко мне, – говорю я ему. – И даже не смей приближаться к моей матери или моей жене.
Он открывает рот, чтобы возразить, и я снова делаю шаг к нему.
– Ты – никчемный мужчина, – чётко произношу я. – И если ты ещё хоть раз ступишь на землю Коконат-Бич, я позабочусь о том, чтобы этот раз стал для тебя последним.
Он изучает меня взглядом и кивает. И на долю секунды на его лице мелькает что-то похожее на раскаяние. Но мгновенно исчезает.
– Как я уже сказал, – бормочет он. – Всё могло сложиться иначе.
– Да, – цежу я. – Ты мог бы просто остаться порядочным человеком.
Он поворачивается и уходит в сторону парковки, не оглядываясь.
Мои руки сжимаются в кулаки, и я жалею, что встреча вообще состоялась. Больше всего мне хочется поехать к маме и узнать, что он сказал ей в тот день. Что он мог такого сказать, чтобы заставить её снова почувствовать себя ненужной и замкнуться в себе.
И я думаю о том, как вырастил себя в того мужчину, коим являюсь, без него. Моя мать всегда была трудягой и вдохновляла меня стать тем, кто я есть сегодня. Я выбрал её, этот город, бар и Сильви. Он не имеет права выбирать, когда ему становиться частью моей жизни. Он не имеет права вести себя так, будто мог дать мне больше. Я самодостаточен. И мне не нужен был он, чтобы стать собой.
