Текст книги "Золотые рельсы"

Автор книги: Эрин Боумен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава двадцать вторая
Шарлотта

Перед тем, как тронуться в путь, Кэти берет за поводья лошадей Малыша Роуза и двоих бандитов, которых он застрелил, и разворачивает их в сторону Прескотта, затем уверенно хлопает каждую по крупу. Две пускаются вскачь, а третья тащится медленно и устало, но, похоже, все они вернутся в город.

Я привязываю лошадь дяди к фургону, а Кэти идет к мескитовому дереву, чтобы накинуть веревочную петлю. Вид у меня, должно быть, обеспокоенный, так как она говорит:

– Нечего морщить лоб. Это просто сигнал. Мой муж поймет, где я, как только это увидит.

Это самый мрачный сигнал, какой только можно придумать. Почему не повесить на дереве яркий шарф или одеяло? Наконец, оставить записку. Наверное, смысл в том, чтобы на дереве висело что-то не привлекающее особого внимания и в то же время заметное издалека. Я забираюсь в фургон. Малыш Роуза сидит в глубине, так что я подвигаюсь как можно ближе к козлам.

– Я вообще-то не кусаюсь, – говорит он.

– Ты не доказал, что заслуживаешь доверия, так что лучше я приму меры предосторожности.

Он коротко смеется, потом бормочет: «Ну и дела!» и прислоняется головой к борту фургона. В его темных глазах отражаются звезды. Я вижу, что вместо отцовского кольта у него за поясом торчит незнакомый пистолет.

– Где мой кольт? Он мне нужен.

Он не обращает внимания.

– Я готова заключить сделку. – Я поднимаю револьвер, который нашла на полу в доме, его уронил один из бандитов.

– Кольта у меня нет, – отвечает он наконец. – Когда я приехал, Кэти врезала мне по носу и забрала его вместе с ножом. Тебе нужно поговорить с ней.

Мысль, что Кэти сломала Малышу нос, слегка меня развеселила. С минуту мы молчим, он смотрит на звезды и выглядит слишком безмятежным, принимая во внимание, что он только что убил двоих. Нельзя быть настолько безразличным, совершив такое преступление, даже если ты бежишь от бандитской жизни и не так ужасен, как пишут в газетах.

– Я не допущу, чтобы ты узнал имя того стрелка. – Он не отвечает. – Оно тебе нужно, но ты до сих пор его не знаешь, иначе просто выдал бы его своим, вместо того чтобы стрелять в них.

– Может, я их пристрелил, потому что бежал из банды? Я сто раз говорил тебе, что покончил с той жизнью.

– Это невозможно. Мы – это наше прошлое.

– Чушь собачья!

– Ты хочешь сказать, наше прошлое не влияет на настоящее, на то, кем мы стали сейчас?

– Я думаю, если кто-то совершил ошибку в прошлом, это не значит, что он будет совершать ее всю жизнь. Люди меняются.

– Да, меняются. Но ты в бегах. Нельзя совершить что-то подобное и делать вид, будто ничего не случилось.

– Можно попытаться.

Вот почему мне нелегко поверить в истории, которые он рассказывает. Он бежит, и его не заботит, что он кому-то причиняет боль и страдания по пути к своей цели. Это не похоже на поведение невинного человека. Так ведут себя трусы.

Собака, которую Кэти зовет Матт, прыгает в фургон и сворачивается калачиком рядом с Малышом. Кэти забирается на козлы – с ее животом это сделать не так-то просто. Правильней было бы, если бы повозкой управлял кто-то из нас, но она отказывается сообщить, куда мы едем или даже в каком направлении.

Фургон полон ее вещей, тут и незаконченная колыбель, и ящики с курами. Три свиньи и корова пойдут на привязи. Остается надеяться, что банда Роуза далеко, потому что не заметить наш караван невозможно, и двигаться мы будем с черепашьей скоростью.

– Завяжите глаза, – говорит Кэти, бросая мне и Малышу по платку.

– Это шутка? – говорит Малыш.

Кэти взводит курок пистолета, в ее взгляде нетерпение.

– Хорошо, хорошо, – Малыш поднимает руки. Должно быть, он привык, что ему угрожают, либо для него это вообще не угроза, и он без лишних слов повязывает платок. Я неохотно делаю то же самое, завязав уголки ткани на затылке.

– Хорошо, – ворчит Кэти, – и если я увижу, что вы сняли их без моего разрешения, вышвырну вас из фургона умирать с голоду.

Раздается щелчок поводьев, и упряжка устремляется вперед.

* * *

Малыш Роуза почти тут же засыпает. По крайней мере, мне так кажется. Его дыхание изменилось, стало не таким глубоким, но из-за скрипа фургона мне сложно об этом судить.

Я еще немного выжидаю и наклоняюсь к Кэти.

– Он спит?

С козел раздается скрип, и она отвечает:

– Похоже на то.

– Его интересует то же, что и меня. Вы это знаете, верно?

Она ухмыляется.

– Я жду уже десять лет, что один из бандитов Роуза явится ко мне. Это был лишь вопрос времени.

Я озадаченно хмурюсь.

– Итак, ты хочешь узнать о том стрелке, которого я наняла, так?

– Да, пожалуйста.

– Его звали Нат.

– А фамилия?

– Я никогда не слышала фамилии.

– Где его найти?

– Нигде. Он умер примерно десять лет назад, вскоре после того, как закончил мое дело.

– Что же мне теперь делать?

Единственное, что я могу разглядеть сквозь повязку, – свет фонаря на козлах. Когда я залезала в фургон, он был повернут на восток, но я не заметила, чтобы мы пересекали железную дорогу, а если бы мы ехали на юг, в Прескотт, вокруг было бы больше шума и света. Значит, мы движемся на север или на запад, где только горы, но даже если я сейчас выскочу из фургона, сорву повязку и сяду на свою гнедую, я не представляю, как попасть домой.

– Так вот чего вы хотели, – я слишком поздно понимаю, что она надо мной подшутила. – Я для вас просто помеха, вы не хотели оставлять меня там. Вдруг я проболтаюсь и пушу людей по вашему следу. Вот вы и пообещали мне имя стрелка, зная, что это ничего мне не даст, и назвали его, когда убедились, что я в ловушке.

– Поверь, у меня нет желания тащить кого-то в свое убежище, и я тебя в ловушку не загоняла. Я тебе оказываю услугу. Мы, женщины, должны помогать друг другу. Кто нам еще поможет?

– Но…

– Но эти черти вернутся на мою ферму, вот и вся недолга. Тебе нельзя было там оставаться. Домой тебе тоже нельзя из-за дяди, вот я и сказала то, что должна была, чтобы усадить тебя в фургон. Ты бы лучше поблагодарила меня, я ведь тебе спасаю жизнь.

– Да, но не жизнь моей матери. Она погибнет, как только дядя заключит с ней брак, если я ничего не сделаю.

– Так придумай что-нибудь. Найми Риза, как я тебе предлагала. Он хорошо стреляет, и убивать ему не впервой.

– Дело в том, что я не хочу убивать дядю, если можно этого избежать, да и не могу я доверять Малышу Роуза.

– Раз он так опасен, то позаботься, чтобы его арестовали, когда дело будет сделано.

Я хмурюсь.

– Я думала, он вам помог, а вы взяли его с собой, чтобы помочь ему, ведь он спас вам жизнь.

– Я везу его с собой, потому что лучше, когда твои враги в поле зрения, а не скачут по долинам, где их не заметишь. «Всадники розы» – это «Всадники розы». Стоит немного ослабить бдительность – он тут же тебе глотку перережет, весело насвистывая при этом.

Глава двадцать третья
Риз

Я слышу каждое слово.

Я спал, но проснулся, когда фургон основательно тряхнуло, и уже хотел недовольно проворчать, как услышал слова Кэти и застыл.

Его зовут Нат. Я сижу неподвижно, как статуя, и не смею пошевелиться, глаза все еще завязаны платком. Чтобы расслышать друг друга за скрипом колес и топотом копыт, женщинам приходится говорить довольно громко, так что я слышу практически все.

Она никогда не знала фамилии стрелка.

Она слышала, что он мертв.

Все это вранье. Она просто защищает мужа, отвлекает внимание от своей семьи. Если у меня и были в этом сомнения, они исчезают, когда я слышу дальнейшую болтовню Кэти. Она не помогает мне, а использует меня. Она предлагает Вон нанять меня, чтобы я пригрозил ее дяде, а потом сдать меня властям. Очевидно, только ее семья и Вон заслуживают счастья и спокойствия.

«Я говорил тебе, от этого не убежишь, – пробуждается Босс в моей голове. – Ты уже запятнан. Ты не заслуживаешь счастья. Ты не заслуживаешь даже быстрой и легкой смерти».

Ну, одно я знаю точно. Если Кэти и Вон наплевать на меня, тогда и мне на них тоже. Как только доберемся до места, я сбегу, едва Кэти отвернется. Я знаю, она будет следить за мной. «Лучше, когда твои враги в поле зрения» и все такое.

Я привык иметь дело с двуличными, вероломными, темными, как ночь, мерзавцами. Этим женщинам меня не переиграть на моем поле, ведь я упражнялся в этом последние несколько лет.

Когда придет время, я добьюсь своего.

Я решаю еще немного вздремнуть. В конце концов, Кэти права. «Всадники розы» – это «Всадники розы». В этой игре я не проиграю.

* * *

Какое-то время спустя фургон останавливается. Можно прекрасно знать дорогу, но при слабом свете луны, звезд и единственного фонаря ее не разглядеть. Мы засыпаем, укрывшись одеялами.

Я окончательно просыпаюсь от голоса Кэти, который говорит: «Теперь можете снять повязки», сдираю платок и осматриваюсь, пытаясь запомнить местность. Мы где-то в предгорьях; повсюду торчат молодые деревца и кусты, но между ними вполне может проехать фургон в любом направлении, однако на тонком слое снега не видно следов колес. По этой дороге ездят нечасто. Вдоль нее растут сосны, и, судя по низкому солнцу, проглядывающему через растительность, мы, должно быть, движемся на северо-запад. Я оборачиваюсь на юг, надеясь заметить скалу Большой палец или еще какой-нибудь знакомый ориентир, но вижу только лес. Мы можем находиться и в пяти милях от фермы Кэти, и в пятнадцати. Я слишком часто засыпал, а наша остановка на ночлег окончательно запутала меня.

Вон говорила, что выросла в этих краях, но непохоже, чтобы она представляла, где мы. Сняв повязку, она крутит головой и таращит глаза, словно сова.

Мы едем вверх по коридору из сосен, которые слегка наклоняются, загораживая дорогу. И вдруг, словно поезд из туннеля, фургон выкатывается на открытое место. Кэти натягивает вожжи и слезает с козел. Я не верю глазам: здесь, среди гор, недалеко от Прескотта, находится замечательное убежище. Земля покрыта инеем, сквозь который пробивается ломкая замерзшая трава. Это довольно широкая поляна, которая заканчивается крутым склоном, и перед ним стоит дом.

Он выглядит точным подобием того, который мы только что покинули, от застекленных окон с простыми ставнями, на которых вырезаны кресты, до стен из обычных, видавших виды бревен. Здесь нет крыльца, но от двери отрывается вид на небольшой водоем. Возможно, где-нибудь рядом есть запруда на ручье, которая позволяет наполнять его и хранить воду даже тогда, когда ручей пересыхает. Свиньи, переваливаясь, устремляются туда, скользя, и плюхаются в грязь, словно это лучшая перина из гусиного пуха на Территории. На дальнем конце поляны – конюшня, но она маловата для всей живности, которую мы привезли. За ней, как и за домом, начинается резкий подъем. С тыла поляну защищают горы, к ней ведет одна-единственная дорога, по которой мы только что приехали.

– Что вы там сидите и хлопаете глазами, – поторапливает нас Кэти. – Помогайте разгружаться.

Мы начинаем с того, что нужно отнести в дом – с колыбели и ее содержимого, нескольких одеял, которые захватила Кэти. Я мимоходом подумал, что ей придется теперь до конца дней носить ту одежду, которая сейчас на ней, но, войдя в дом, понял, как же я ее недооценивал. Это не просто хижина на поляне. Это настоящее убежище, полностью оборудованное и меблированное.

Все покрывает тонкий слой пыли, но шкафы на кухне забиты банками со сгущенным молоком и бобами, мешками с кофе и вяленым мясом. Имеется и погреб с соленьями и вареньями и горой картошки. Я заглядываю в спальни – их тоже две, как и в ее доме у ручья, – и нахожу там застеленные кровати, одеяла, шкафы, полные одежды. Это дом, в котором есть все необходимое для жизни, и его содержимое выглядит абсолютно новым, нетронутым.

Похоже, Кэти готовилась к бегству много лет, словно знала, что ее договор со стрелком обернется для нее бедой и кто-то приедет на ферму, чтобы отомстить. Она выстроила этот дом очень давно, и все это время была готова исчезнуть.

– Как, черт возьми, ты заплатила за это? – спрашиваю я, ставя колыбель на стол в кухне. – Притащить сюда все эти бревна, выстроить дом… Здесь, в глуши.

– Именно, в глуши, – хмуро говорит она – А как я заплатила, не твоего ума дело. Так, мне надо выбить ковры и вытереть неимоверное количество пыли. Присмотрите за животными, ладно?

Ее уверенность, что я не сбегу, бесит меня, но, думаю, она обоснованна. Знать, что Прескотт находится где-то к югу отсюда, недостаточно, чтобы легко туда добраться. Я запросто могу заблудиться в этих соснах. К тому же с завязанными глазами я не имел возможности понять, разветвляется ли дорога и каким путем ехать, если это так. Даже если я чудом выберусь отсюда, меньше всего мне хочется налететь на Диаса или Босса.

Лучше переждать несколько дней. В конце концов, надо подумать о маме, я знаю, Босс не убьет ее, пока я на свободе.

Эта угроза позволяла все это время держать меня в узде в качестве преданного члена банды. Но если они меня поймают…

– Я помогу вытереть пыль, – предлагает Вон.

– Ты поможешь с лошадьми, – возражает ей Кэти.

– Не буду я ему помогать, – она смотрит в мою сторону, – ни с чем.

– Будешь. Вам надо кое-что обсудить, да и нужно, чтобы кто-то за ним присматривал.

Вон невесело рассмеялась.

– Невозможно присматривать за членом шайки «Всадники розы», тем более за Малышом. Идти с ним в конюшню – это полная глупость. Он меня пристрелит…

– Не буду я…

– Никакой стрельбы, пока мы здесь! – отрезает Кэти, прерывая нас. – Звуки выстрелов слишком хорошо слышны в горах.

– Значит, цивилизация не так уж далеко? – с надеждой говорю я.

– Если место нелегко найти, это еще не значит, что оно невидимое и что твой босс не найдет нас, если мы примемся палить, как продувшиеся игроки в покер. Охотиться будем, ставя ловушки и силки. Никаких ружей. Если я услышу выстрел, это будет означать, что нас обнаружили и вы стреляете во врага.

– Значит, мы с ним должны поладить? – Вон указывает на нас с ней. – Ты хочешь, чтобы я сделала вид, будто не знаю, что он убийца? Я не хочу иметь с ним никаких дел!

– Придется, у тебя нет другого выхода. Либо так, либо я пристрелю вас обоих.

– Я думал, тут стрелять нельзя, – говорю я. Никто даже не улыбнулся. Обидно, это была достойная шутка.

– Объясняю еще раз, – медленно говорит Кэти, сердито глядя на нас. – Никакой стрельбы, кроме как если нас найдут, или если я стреляю в вас.

Вон выглядит напуганной, но я понимаю, это блеф. Кэти не стала бы укрывать меня вчера только для того, чтобы прикончить сегодня.

– Мне это не нравится, – заявляет Вон.

– Да не трону я тебя, – говорю я. – Даже не взгляну на тебя, если тебе так больше нравится.

– Все равно.

– К черту, – говорю я. – Я один справлюсь с лошадьми.

Я поворачиваюсь и выхожу из дома.

Я понимаю Кэти. Она надеется, что я приму предложение Вон. Она хочет, чтобы мы отправились верхом в город навестить дядю Вон, а потом не смогли найти дорогу назад, заблудились в горах и умерли от голода. В любом случае она снова исчезнет для «Всадников розы» и будет в безопасности в своем убежище, а наша судьба не слишком отяготит ее совесть, ведь она сделала для нас все возможное.

Но нет, так дело не пойдет.

Тут совсем не плохо, думаю я, и этот дом, и конюшня, и запас воды. Я мог бы укрыться здесь на несколько месяцев и уехать, когда Роуз с ребятами перестанут меня искать, а газеты объявят о моей смерти.

Я распрягаю лошадей, гнедая ведет себя дружелюбно, а соловая так и норовит укусить меня, взмахивая серебристой гривой, словно поторапливает и сердится на мою медлительность. Видно, у лошади Кэти такой же свирепый нрав, как и у ее хозяйки.

Я хватаю поводья и веду лошадей в сторону конюшни. Вон стоит в нескольких шагах у меня на пути. В руке она сжимает пистолет Джонса.

– Мне все равно, что Кэти сказала насчет стрельбы. Если ты хоть пальцем меня тронешь, пристрелю.

– Это справедливо, – говорю я.

Вон хмурится. Должно быть, она не ожидала такого ответа. Я понимаю, что нужно опасаться такого человека, как я, но не собираюсь причинять ей боль ни сейчас, ни потом. Есть черта, которую я никогда не переступлю, иначе закончу как Босс и его парни.

Похоже, Вон не поверила ничему из того, что я ей говорил. Может, лучше попробовать по-другому – не говорить ей ничего, а подождать, пока она сама все поймет.

– Я иду туда, – я киваю на конюшню. – Хорошо?

Она кивает.

– Ты можешь привести третью лошадь.

Она смотрит на свою гнедую, которая привязана сзади к фургону.

– Или иди за мной с пистолетом. Я не против.

Она стоит там, пока я веду лошадей мимо, и смотрит на меня так, словно я скинул одежду и голый пляшу на снегу.

Глава двадцать четвертая
Шарлотта

Несмотря на все обещания Малыша Роуза и на то, что он ведет себя так, словно не желает мне зла, мне не слишком приятно оставаться с ним наедине.

Но у меня нет выбора, и я помогаю с животными. Я пытаюсь загнать в хлев свиней, но они и не думают подчиняться. Им больше нравится валяться в грязи, и, поскользнувшись в мерзлой жиже в своих огромных ботинках, я оставляю их в покое и направляюсь к фургону. Если я займусь гнедой, мне придется подойти к Малышу, но еще есть куры. Я вытаскиваю три ящика с ними из фургона, несу в курятник и выпускаю. Куры квохчут и взъерошивают перья. Кэти, видимо, намеревается собирать яйца, но несколько птиц наверняка пойдут в еду, если она задержится в этих горах надолго. Я надеюсь, что к этому времени меня здесь уже не будет. Я и так потеряла слишком много времени из-за хитрости Кэти и теперь думаю, почему бы не предложить Малышу Роуза помочь нашей семье освободиться от власти дяди Джеральда.

Я беру пистолет, который оставила на столбе ограды. Им пользовались для чудовищных вещей, и держать его в руках неприятно, но пока мне не удалось выкроить минутку и попросить Кэти вернуть отцовский кольт, а приближаться к Малышу безоружной я опасаюсь.

Я нахожу его в конюшне, он ведет соловую в стойло.

– Что это с тобой приключилось? – он смотрит на мое перепачканное платье.

– Упала.

Он поднимает брови, его губы не складываются в улыбку, но я вижу по глазам, что ему смешно.

– Пыталась загнать свиней в сарай, – объясняю я, словно мне не наплевать, что он там себе думает.

– Их не надо пока запирать, пусть себе в грязи купаются.

– Пускай. Они все еще… Да бог с ними, у меня есть предложение.

– Меня это не интересует. – Он поворачивается к лошади.

– Ноя еще ничего не сказала!

– Неважно. Я не стану этим заниматься. – Он берет в руку щетку и начинает чистить лошадь.

– Могу я, по крайней мере, сказать, о чем идет речь?

– Говори, если не жаль времени.

– Хорошо. Мой дядя – злой и бесчестный человек, и нам с матерью не будет никакой жизни, пока он нас контролирует.

– Любые, даже самые красивые слова в мире не сделают этот поступок менее злодейским, – он уверенно проводит щеткой по лошадиной шкуре.

– Что же в нем злодейского? Мне просто надо, чтобы кто-то его припугнул как следует, убедил изменить намерения и сказал, что иначе последствия будут катастрофическими.

– И, если он не послушает, каковы же будут последствия? Пуля в висок? – Он оглядывается на меня через плечо. – Признай, тебя бы вполне устроило, если бы кто-то убил твоего дядюшку.

– Неправда! Я просто хочу…

Он смотрит так снисходительно, что слова застревают у меня в горле.

Я скрещиваю руки на груди.

– Так ты возьмешься за это дело или нет?

– Чтобы ты выдала меня шерифу еще до того, как остынет тело? Нет уж, благодарю.

– Я тебя не выдам.

– Как скажешь, Вон.

И я слышу: «Ты не умеешь лгать, Вон».

Малыш продолжает чистить щеткой бока лошади, ловко и умело, даже красиво. Потом он набрасывает на спину лошади одеяло, называя ее «девочкой», и ласково проводит рукой по холке. Он словно забыл о моем присутствии.

– Послушай, ты же Малыш Роуза. Почему ты не возьмешься за это? Я заплачу, когда дело будет сделано.

– Я не собираюсь делать это для тебя ни за деньги, ни даром.

– Что же ты намерен, поселиться здесь навечно? Думаешь, Кэти тебе выделит комнату, когда родится ребенок и вернется ее муж? От прошлого не убежишь. Помоги мне, а я расскажу твою историю, и на всей Территории узнают, как ты изменился.

Он оборачивается.

– Если моим собственным словам нет веры, почему ты решила, что поверят тебе?

– Ну, во-первых, я не преступник. Во-вторых, я репортер «Утреннего курьера».

– Тогда в дилижансе ты сказала, что только хочешь им стать.

– Да, я еще не напечатала по-настоящему большой статьи. – Так оно и есть. – Но твоя история может ей стать.

– Верно, – хмыкает он презрительно. – Ведь любое печатное слово – святая истина. И то, что обо мне напечатали несколько лет назад и до сих пор пересказывают, может отменить одна-единственная статья.

Я вижу сомнение в его глазах, но и надежду, что это и вправду возможно – стереть его историю, словно мел с грифельной доски, и дать ему новую жизнь.

– Так ты правда пишешь в газету? – Рукава у него закатаны до локтей, и я различаю шрам у него на руке. Если все, что он рассказал, так и было, он и впрямь попал в передрягу. Но ведь Малыш делал ужасные вещи, чтобы спастись, обезопасить себя, так что и я могу чуть приврать с той же целью. Спасти свою мать, обезопасить наше будущее…

– Да, – говорю я, пока хватает смелости. – Я пишу в газету.

Молчание.

– Дай мне подумать, – говорит он наконец.

У меня нет лишнего времени, но нельзя торопить события.

Отец говорил, что человек не может вести два боя одновременно. И хотя я мечтаю увидеть, как всю банду Роуза повесят за их преступления, дядя меня волнует больше. Я переживу, что Малыш Роуза ускачет и скроется за горизонтом, если он примет мое предложение. Какие бы грехи на нем ни висели, я верю, когда он творит, что хочет начать все сначала.

Если я напишу о нем когда-нибудь, я уж точно не стану живописать его героем. Но пусть он считает, что так будет. И если Малыш припугнет дядю Джеральда и убедит его вести себя разумно, я не сообщу о нем властям. Пусть себе бежит от своего прошлого и надеется, что бегает быстрее своих демонов.

* * *

Какой длинный и бессмысленный день!

Я помогаю Кэти закончить уборку, затем мы проводим инвентаризацию погреба, и Матт крутится под нашими ногами, пока идет разбор банок. Запасов Кэти вполне хватит на благополучную зимовку.

Здесь, в горах, тени ложатся раньше, чем я привыкла. Когда солнце заходит, Кэти моет в раковине картошку и передает мне. Я режу ее на четвертинки и бросаю в кипящую воду, стараясь не обращать внимания на боль в стертых ботинками пятках.

– Я хочу обратно свой пистолет, – говорю я, добавляя в горшок очередную картофелину. – Кольт, который был у Малыша.

– Так он твой? Великоват для такой миниатюрной леди. – Она хитро улыбается, словно это не так уж плохо.

– Это кольт моего отца.

Она кивает, словно понимает, хотя откуда ей. Она тоже потеряла отца, но это было много лет назад и внезапно. Она не смотрела на его долгие страдания, на то, как энергичный и деятельный человек превращается в смертельно больного, прикованного к постели. Влажный лоб, набрякшие веки, платок, пропитанный кровью, который он все время держал в руке… К концу он не походил на самого себя. Мой отец умер задолго до того, как испустил последний вздох, вот что было тяжелее всего.

Может, стоит рассказать ей об этом. Я никому этого не говорила, и, наверное, неплохо было бы наконец выпустить эти слова наружу, чтобы они больше не отравляли меня изнутри. Но когда я поднимаю голову, чтобы начать, Кэти исчезает в спальне.

Она возвращается с отцовским пистолетом и кладет его на стол. Видя его, я испытываю чувство радости и сожаления одновременно. Я радуюсь – мне удалось вернуть что-то, связанное с памятью об отце, и грущу, ведь так много дорогих для мне вещей пришлось оставить в гостинице в Викенберге.

– Меняемся? – я кладу на стол пистолет, который подобрала на полу ее дома в Прескотте.

– Оставь себе. У меня есть пара кольтов, но и их я уже несколько месяцев не могу носить нормально.

Ей не застегнуть портупею на животе, а если и получится, пистолеты будут слишком низко, чтобы успеть выхватить их вовремя. Однако почти все это время Кэти не расставалась с ружьем. Во время поездки оно лежало рядом с ней на козлах. Вот и сейчас она не стала вешать его над дверью, а оставила рядом, прислонив к столу.

– Сколько еще ждать? – спрашиваю я, кивая на ее живот.

– По словам повитухи, около недели, надеюсь, ни днем дольше. Видит Господь, я жду не дождусь.

– Мама рассказывала, что расплакалась от радости, когда впервые после моего рождения взглянула вниз и увидела свои ноги.

Кэти шумно хохочет. Это самый грубый и неподобающий для леди смех, который я когда-либо слышала, но ее это ничуть не смущает. И мне хочется жить так же свободно, как она, не улыбаться, а громко хохотать, запрокинув голову.

– Что будешь делать, если твой муж не вернется до рождения ребенка?

– Что ты имеешь в виду?

– Здесь нет повитух.

– Женщинам часто случалось производить на свет детей прямо в фургонах, мчащихся по прерии. А я точно смогу сделать это в удобной кровати даже без посторонней помощи. – Ее уверенность вызывает симпатию. Я не хочу вспоминать истории, которые рассказывала мама, когда из-за осложнений погибали и мать и ребенок. – К тому же о чем мне беспокоиться? У меня теперь есть две лишние пары рук.

Я замираю.

– Но я не повитуха. Другое дело моя мать, и я кое-чему от нее научилась, но недостаточно, чтобы оказаться действительно полезной.

– Ты боишься крови?

– Не во время родов. Меня беспокоит, что могут возникнуть сложности и я не буду знать, как поступить в этом случае.

– Риз будет помогать тебе.

– Он тоже не знает. К тому же как ты можешь ему доверять?

– Я никому не доверяю кроме Джесси, по крайней мере, полностью.

– Тогда почему ты доверяешь ему хотя бы частично?

– Шарлотта, не бывает людей абсолютно плохих или хороших. Люди не так устроены. Послушай меня и поверь, Риз Мерфи такой же, как все.

Еще вчера ночью она заявляла, что бандит Роуза – это бандит Роуза и что мне следует сдать его властям после того, как он как следует припугнет дядю. Как может в человеке, по которому плачет тюрьма, сочетаться и плохое, и хорошее? Должно быть, я выгляжу озадаченной, потому что Кэти добавляет:

– В начале этой неделе он сбежал из банды. Он только вчера застрелил двоих бывших товарищей.

Я чувствую раздражение из-за того, что она его защищает.

– А предыдущие три года чем он занимался? Где же были его принципы?

– Можешь спросить у меня, – раздается в дверях голос Малыша.

Не знаю, как он появился так бесшумно, но он все слышал.

– Давай, спрашивай.

Я возвращаюсь к работе. Внимательно глядя на нож, режу картофелину пополам, затем еще пополам.

– Да, я так и думал, – произносит Малыш и идет к мойке, чтобы умыться.

* * *

Еще до того, как Кэти завела речь о ночлеге, я говорю, что буду спать в комнате с ней.

– Я с ним вдвоем не останусь, – заявляю я, словно Малыша нет с нами, хотя он сидит по другую сторону стола. Сытый, лицо и руки чисто вымыты, он выглядит как вполне приличный человек. Шляпа, завязанная на шее, висит на спине. Если смотреть выше подбородка – губы в трещинах, загорелый нос в веснушках, светлые волосы завиваются за ушами – трудно узнать в нем того парня с поезда. Но на нем все та же грязная голубая рубашка и куртка, которой я укрывалась ночью в дилижансе.

– Спасибо за обед. Я бы, пожалуй, вздремнул чуток. – Встав из-за стола, он оставляет на нем нож и револьвер.

Когда за Малышом закрывается дверь во вторую спальню, я говорю Кэти:

– Надо запереть его там на ночь.

– Если бы он хотел убить нас, он бы уже сделал это. К тому же он оставил оружие. – Она отправляет картофелину в рот и указывает вилкой на пистолет.

– Но это не значит… А что, если…

– Боже правый, Шарлотта, я же сказала, что не считаю его закоренелым злодеем, но, если окажется, что он лжет, я сама всажу ему пулю между глаз.