Текст книги "Золотые рельсы"

Автор книги: Эрин Боумен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Глава четвертая
Шарлотта

– Есть здесь врач?

Пассажиры в смятении – одни всхлипывают, другие возмущаются из-за украденных бумажников и драгоценностей.

– Черт возьми, есть в поезде врач? – кричу я.

Ко мне оборачивается пожилая женщина. В руках

у нее четки, рот полуоткрыт в молитве. Наверное, она хочет отругать меня за грубость, но потом замечает кровь на моих руках, вцепившихся в подголовник ее сиденья. Красные пятна остались на дереве и на бархатной обивке.

– Леонард, – поворачивается она к своему спутнику. – Леонард, думаю, нужна твоя помощь.

Леонард, опираясь на трость, идет по проходу, в свободной руке у него тяжелый медицинский саквояж. Он опускается на колени у нашего сиденья и поверх тонкой проволочной оправы очков смотрит на шерифа.

Я даже не знаю его имени. Мы немного поговорили, когда я села рядом; на его жилете ярко блестела бляха. Я назвалась журналисткой из «Прескотт морнинг курьера». Это не совсем правда, я не пишу для газеты официально, но эта небольшая ложь позволила мне выглядеть старше моих шестнадцати лет. Меньше всего мне хотелось, чтобы шериф стал допытываться, почему я путешествую одна, и набиваться в провожатые до самого нашего дома.

Доктор ищет пульс на его бледной руке. Мне не требуется и минуты, чтобы понять – медицина уже ничем не может помочь бедняге. Я читаю вердикт по лицу Леонарда: уголок его рта ползет вниз, он облизывает губы и сглатывает, бросив на меня быстрый взгляд. Он даже не открыл свой тяжелый чемоданчик.

– Вас кто-нибудь еще сопровождает, мисс?

Мои окровавленные руки лежат на юбке, ткань

местами промокла.

– Мисс?

Я поднимаю голову.

– Нет, сэр.

– Юной девушке не стоит путешествовать одной, – слышу я голос его жены. Она в раздумье смотрит на убитого и добавляет со вздохом – Упокой Господи его душу.

– К сожалению, тут ничего не поделаешь, – заявляет доктор. – Он скончался.

Я киваю, стараясь не потерять сознание.

Шериф умер. Бандиты убили его.

Вагон дергается, я слышу, как кто-то говорит: «Там была поврежден путь, но команда все починила». Паровоз запыхтел и тронулся, колеса застучали все быстрее и быстрее, пейзаж за окном начал расплываться.

Я смотрю на шерифа. Его глаза закрыты – заботами доктора, – и, если бы не кровь на куртке, он выглядит так, словно уснул.

«Позаботьтесь об этом, мисс. Пожалуйста».

Я открываю свой дневник и начинаю записывать все, что запомнила о налетчиках. Шляпа и голубой платок Мерфи. Его напарник крепкого телосложения. Седеющие волосы и запавшие глаза их главаря.

Я доведу дело до конца. Позабочусь, чтобы у представителей закона, когда они пустят собак по следу этих дьяволов, было самое точное их описание.

* * *

В Хила-Бенд еще до прибытия нашего поезда поднялась суматоха. По телеграфу было получено известие об ограблении, и вооруженный отряд готовился выехать на поиски шайки.

Состав задержали на станции, и помощник шерифа принялся опрашивать всех, выясняя приметы грабителей. Я сообщаю все, что мшу вспомнить, и человек, записывающий мои слова, удивляется при описании шляпы Мерфи. Но прежде, чем я успеваю спросить, известен ли властям этот и другие мерзавцы, он переходит к следующему пассажиру.

Только после того, как шериф с помощниками уехали и мы покатили дальше на восток, из перешептываний доктора Леонарда с женой я узнаю, что парень в шляпе, оказывается, не кто иной, как Риз Мерфи – тот самый Малыш Роуза.

Мне делается дурно, и я падаю на сиденье.

Я думала, Мерфи – имя бандита, а выяснилось, фамилия, и от этой новости у меня мурашки ползут по всему телу. Малыш Роуза скитается с таким же отъявленным мерзавцем Лютером Роузом и его бандой «Всадники розы», которая состоит из самых кровожадных и гнусных подонков на всей Территории. Они воры, убийцы, насильники, сущие дьяволы. От жутких историй об их гнусных преступлениях меня всегда начинало трясти. Ограбление, которое мы пережили, теперь кажется сущей ерундой. Все могло обернуться гораздо, гораздо хуже.

Мне все еще не по себе, когда в Марикопе я пересаживаюсь в дилижанс, отправляющийся на север, в Прескотт. Доктор следует на восток, в Таксон; его жена не преминула отчитать меня за опасное путешествие в одиночку и за мое «греховное, неподобающее поведение».

Я уверяю пожилую леди, что со мной все непременно будет хорошо, семья ожидает меня в Прескотте и, кроме того, Нелли Блай[2]2
  Нелли Блай – псевдоним известной американской журналистки Элизабет Джейн Кокран (1867–1922).


[Закрыть] всегда ездит без компаньонок. Между прочим, она сейчас в Мексике по заданию газеты «Питсбургский вестник». Однако жена Леонарда то ли никогда не слыхала о молодой корреспондентке, то ли не собирается менять свое мнение обо мне. Вот и сейчас она пристально следит, как я схожу на станции.

Впрочем, не стоит удивляться.

Отец не раз повторял, что я могу заниматься чем заблагорассудится, но мне следует быть готовой к бесчисленным препятствиям на моем пути. Моя журналистская деятельность началась с освещения работы Прескоттской и Аризонской Центральной железной дороги, точнее, той части ее работы, в которую был посвящен мой отец. Он читал мои черновики, вносил правки, я переписывала, и, если результат заслуживал одобрение отца, мы отправляли заметки дяде Джеральду, который, в свою очередь, пересылал их своему знакомому Джону Мэриону, издателю и основателю газеты «Прескотт морнинг курьер». Мои статьи всегда выходили под именем дяди Джеральда.

Когда я написала ему об этом, он без малейшего зазрения совести ответил, что вовсе не дело леди – освещать предметы, не имеющие к женщинам непосредственного отношения, за исключением моды, садоводства и прочих тем, которые можно найти в разделе для дам. Дескать, он и так оказывает мне любезность, представляя мою писанину мистеру Мэриону как свою, да и никто не стал бы читать эти очерки, будь они подписаны моим именем.

Нет уж, позвольте не согласиться! Я напишу чертовски впечатляющий отчет о завершении строительства Прескоттской и Аризонской Центральной и, пока дядя Джеральд донимает мою мать уговорами согласиться на нежелательную сделку, то есть вступить с ним в брак, пойду в контору мистера Джона Мэриона и положу свой материал ему на стол. Тогда мистеру издателю точно не удастся оставить без внимания текст и того, кто его написал.

Я потребую гонорар и, если повезет, в придачу получу место репортера.

Добравшись до станции, я узнаю, что пропустила единственный дневной дилижанс до Прескотта. Прекрасное завершение и без того паршивого дня, но сожалеть бессмысленно. Это урок, который мать заставила меня затвердить, так что я выдыхаю, как она меня учила, и улыбаюсь. Когда улыбаешься, все выглядит не так уж плохо. И правда, приподнимая уголки рта в улыбке, я немного поднимаю себе настроение. Я покупаю билет на дилижанс, который отправится следующим утром, и иду искать пансион, где смогу переночевать. Это окончательно опустошает мой кошелек.

Я снова выдыхаю, но улыбнуться второй раз нелегко.

Не сняв жакета и испачканного кровью платья, я растягиваюсь на кровати с тревожными мыслями. Говорила ли мама с дядей? Как он принял известие, что отец оставил прииск «Лощина» нам, а не ему? Дядюшка, небось, считает предприятие своим по праву, так как присматривал за ним последний десяток лет, пока отец занимался другими делами: в основном, скупал лесопилки вдоль Колорадо и продавал дешевое топливо пароходным компаниям, которые, в свою очередь, снижали для него цену на перевозку меди. Новая железная дорога тоже должна здорово снизить затраты на перевозку грузов – вот почему отец так много вложил в проект, когда началось строительство.

Я вновь с болью осознаю, что папы больше нет. Он медленно уходил от нас, несколько лет, но я все еще не готова смириться с его смертью.

Как жаль, что его не стало до завершения строительства дороги. Мне нужно написать просто потрясающий очерк о грядущем торжестве. Кто знает, может, и на небесах есть газеты!

Глава пятая
Риз

На рассвете мы скачем на север вдоль пересохшего русла Хассаямпы. Я следую по пятам за Джонсом – синяки на боку и боль в разбитой челюсти напоминают, чтобы я держался подальше от Босса. Однако Лютер то и дело поглядывает на меня.

Наверно, после этой заварушки в поезде, он думает, что я могу накликать беду просто потому, что неправильно дышу. Меня раздражает этот непрерывный надзор, но я не говорю ни слова. Джонс чувствует, что я не в духе, и изо всех сил старается меня развеселить.

– Что будешь делать со своей долей? – спрашивает он.

Все члены банды имеют право на долю добычи, кроме меня – чтобы получить свое, я должен отыскать того ковбоя. Босс записывает, сколько мне должен, на внутренней стороне обложки своей Библии, а пока мне перепадают крохи– их хватает на выпивку и городского парикмахера, но прожить на эти центы невозможно. Это лишь один из способов держать меня на привязи.

– Мне доля не положена, забыл? – напоминаю я Джонсу.

– Ну, тогда потом, – отвечает он.

– Да мне и о том, что сейчас творится, подумать некогда, а ты про будущее спрашиваешь. А как ты?

– Куплю себе когда-нибудь хороший участочек земли.

– Когда же это будет?

Он пожимает плечами. Этот незамысловатый диалог немного согревает ту часть меня, которая обычно молчит, мертвая и опустошенная.

Мы удалялись от места грабежа довольно быстро, но старались не загнать лошадей. Босс едет впереди, Де Сото, словно собственная молчаливая тень, замыкает цепь. Вчера вечером мы оказались уже далеко к западу от Финикса, а теперь, с той поры, как вышли к Хассаямпе, едем по берегу реки. Наша цель – Викенберг, приходящий в упадок шахтерский городок, в котором нет железной дороги. Он расположен в стороне от больших трактов, так что добраться туда непросто даже дилижансом. Неплохое местечко, чтобы выяснить, не назначена ли новая награда за наши головы.

К нам с Джонсом присоединяется Диас.

– Босс хочет, чтобы ты ехал с ним, Мерфи, – он наклоняется ближе и добавляет: – Кстати, с днем рожденья.

– Он у меня был вчера, – огрызаюсь я.

– Ну, мы были немного заняты с тем поездом.

– Разве не так принято отмечать восемнадцатилетие?

Диас хмыкает.

– Не хватало только виски и девочек. Тебе нужно было повеселиться прямо поезде, развлечься с той хорошенькой блондиночкой.

Джонс хихикает, но я хмурюсь.

– Похоже, Мерфи не нравятся девчонки, которые могут его пристрелить, – замечает Диас. – Ясное дело.

– Ну да, ей так хотелось побыть со мной, что она держала меня на мушке.

К чему говорить, что во время работы – в поезде или еще где – времени на всякие глупости попросту нет? Диас знает это не хуже меня и все же презрительно ухмыляется.

– Сделай нам всем одолжение, сходи в бордель, когда мы будем в городе. От твоей постной рожи меня тошнит.

Он пришпоривает лошадь и скачет вперед.

Я несколько раз сплевываю, хотя во рту у меня сухо.

* * *

Во второй половине дня показывается Викенберг. Он вырастает прямо из прерии, – это всего несколько кварталов; здания, в основном одноэтажные, такие же серые и скучные, как окружающая местность.

Босс приказывает въезжать в город небольшими группами или парами. Мы часто так делаем в подобных ситуациях – чтобы лишний раз не привлекать внимание. К тому же, если вести об ограблении поезда с нашим описанием пересекли Территорию и достигли здешних мест, не нужно, чтобы нас запомнили как компанию из восьми всадников.

Хриплым голосом Босс отрывисто раздает команды:

– Кроуфорд, Баррера, Де Сото – поедете вместе, найдете кузнеца. Если нужно, поменяйте одну-две подковы. У вас свои дела, да только потребовалось переобуть лошадей. Джонс, ждешь здесь до наступления сумерек. – Он поворачивается к Диасу и Хоббсу: – Вы двое отправляетесь за мной примерно через полчаса. Не сидите у меня на хвосте. Мерфи? – Босс поднимает руку. – Ты готов?

Я не удивлен тем, что еду с ним. После вчерашнего он не выпустит меня из виду, и уж кто-кто, а мы с ним на пару точно не вызываем подозрений. Мне восемнадцать, ему около сорока. Мы вполне могли бы быть отцом и сыном, решившими немного отдохнуть и выпить. Правда, сходства между нами особого нет, хотя как знать? Я не смотрелся в зеркало почти полгода. Может, россыпь веснушек у меня на носу исчезла, а в волосах появились седые пряди и теперь я выгляжу как брат-близнец Босса? За эти три года мои руки делали такие вещи, на которые раньше были неспособны. Может, и их владелец изменился до неузнаваемости.

Я пришпориваю Девочку. Это хорошая лошадь, тихая и послушная. Через день после того, как бандиты забрали меня, Баррера украл ее под покровом ночи неподалеку от Ла-Паса. Возможно, она была для кого-то единственным средством к существованию.

– Как ее кличка? – спросил я тогда.

– Если б я знал! Когда я выводил ее из стойла, она отзывалась на прозвище Чика[3]3
  Chica (исп.) – девочка.


[Закрыть].

Убогое имя для лошади, но в то время большинство парней из банды называли меня пацаном, и я решил, это лучше хоть какая-то кличка, чем никакой. Я стал звать кобылу Девочкой, но всякий раз, забираясь в седло, пытался придумать ей более звучное имя и разработать план побега.

Прошло три года – она по-прежнему Девочка, а я все еще с этими мерзавцами.

Однажды я попытался сбежать. Ни к чему хорошему это не привело.

Мое единственное спасение – тот ковбой.

* * *

Мы выдвигаемся на запад от Хассаямпы в сторону городка. Я стараюсь так же легко и уверенно держаться в седле, как Босс. По обеим сторонам главной улицы Викенберга возвышаются глинобитные и каркасные дома – жилье, конторы и магазины, и люди в них не имеют представления, кто въезжает в их в город.

Босс снимает шляпу перед женщиной, выбивающей ковры у входа в гостиницу, улыбается ребятишкам в запряженном лошадью фургоне перед лавкой. «Магазин Эттера» написано на фронтоне под двускатной крышей. Сюда мы точно заглянем перед отъездом. Боссу понадобятся еще бинты для раненой руки, да и наш рацион в последние два дня был никудышным. Баррера стряпает отлично, но даже он не способен соорудить съедобный ужин из ничего.

Мы проезжаем немного вперед и наконец останавливаемся у салуна. Повязка на руке у Босса спрятана под длинным серым плащом, и большинство людей никогда бы не догадались, что его вчера подстрелили. Но я замечаю, как он чуть вздрагивает, перекидывая ногу через седло, вижу гримасу на его лице, когда он привязывает лошадь у коновязи.

Я делаю то же, что и он, угадывая его намерения. Мне нет нужды задавать вопросы. Мы поболтаем с местными, узнаем новости. Если тут слыхали о нападении на поезд или слишком пристально рассматривают приезжих, мы запасемся самым необходимым и уедем как можно скорее. Если же вести об ограблении не добрались до здешних мест и народ будет приветлив… Тогда ночлег на постоялом дворе, который мы только что миновали, и ночь с веселыми девочками станут для парней заслуженной наградой от Босса.

Я следую за ним по улице, освещенной слабым декабрьским солнцем. В салуне почти пусто, только бармен протирает стаканы и пара выпивох играют в карты. Пространство тонет в полумраке – свет едва просачивается снаружи через грязные окна. Когда за нами захлопываются двери, бармен поднимает голову.

– Виски для меня и мальчишки, – заказывает Босс. Он облокачивается на стойку, бармен ставит на нее два стакана, и я ловлю свое отражение в зеркале за его спиной. Вид у меня усталый и помятый. Веснушек почти не видно из-за загара, но ирландские черты моего отца не так-то легко стереть. Моя мать – мексиканка, чьи предки считали эту землю своим домом задолго до войн и передела границ; теперь она стала называться Аризоной. Я совсем не похож на мать, но очевидно сын своего отца. У меня его квадратная челюсть, и волосы лишь немного темнее его соломенной шевелюры. От матери у меня только темные глаза, но они стали теперь совсем узкими. Может, потому что я все время щурюсь от солнца, или из-за того, что за последние три года мне пришлось увидеть много такого, на что лучше никому и никогда не смотреть.

Бармен наливает нам виски и затыкает графин пробкой.

– Вы, ребята, нездешние, – говорит он, подвигая в нашу сторону стаканы. Это утверждение, а не вопрос.

Босс выпивает виски одним глотком и заказывает себе еще.

– Мы здесь проездом.

– Слыхали о нападении на поезд у Хила-Бенд?

– По правде говоря, нет. Всю неделю в седле. А кто ограбил?

– Пока неясно. Вообще мало что известно. Знаю только, что компашка верховых сорвала большой куш и на их совести убийство шерифа.

Я кручу в руках стакан и, наконец, отпиваю глоток – никогда не умел пить виски залпом, слишком обжигает горло, не хочу к этому привыкать никогда. Я видел, что бывает потом. Отличные парни звереют, а плохие становятся еще хуже. Отца трезвым я не помню, но помню времена, когда он хотя бы просил прощения за то, что набрасывался на меня; тогда он еще был способен испытывать чувство вины. А убежал я из дома, когда он совсем потерял человеческий облик и стал злобным демоном, который только и делал, что пил, оскорблял и дрался.

– Вот досада, – заявляет Босс. – Сначала дилижансы, теперь поезда. Стало опасно путешествовать.

– Что верно, то верно.

Бармен наливает себе стаканчик и чокается с Боссом. Они оба залпом глотают отраву.

За спиной заскрипела дверь.

Я оглядываюсь через плечо и вижу входящих в салун Диаса и Хоббса. Они кивают бармену и садятся за ближайший столик.

Я делаю вид, что занят своим виски. Босс продолжает болтать – прощупывает ситуацию.

Мне удается опустошить стакан наполовину, когда в салун входят еще двое. Один, приподнимая шляпу, здоровается с барменом, назвав его по имени. Явно местный, вероятно, хороший знакомый, но лицо бармена становится холодным и подозрительным. Он переводит взгляд с пришедших на нас. Неожиданно воцарившаяся тишина дрожит от напряжения, словно готовая вот-вот распрямиться пружина в капкане.

Босс тоже это чувствует.

– Нам, пожалуй, пора. – Он высыпает на стойку пригоршню монет, это с лихвой покрывает стоимость вылитого.

Вдруг бармен наклоняется, ища что-то под стойкой. Мы с Боссом хватаемся за оружие.

– Руки не прятать, – раздается голос позади. – Поворачивайтесь медленно и спокойно.

Мы замираем, убрав руки от кобуры. Я двигаюсь неторопливо, как было приказано, однако Босс делает это проворнее. Он любит играть со смертью.

У входа в салун стоит тощий человек с такими же тощими усами. На нем длинная куртка, в руке пистолет, он держит нас на прицеле. Еще один сидит за столом для покера, третий – справа, недалеко от меня. Еще двое устроились рядом с Диасом и Хоббсом.

– Я не понимаю, – медленно произносит Босс. – Что все это значит?

Худой отодвигает полу куртки и демонстрирует серебряную бляху на груди. Это помощник шерифа.

– Парни, вы арестованы за ограбление поезда Южно-Тихоокеанской железной дороги в среду у Хила-Бенд.

– Вы взяли не тех людей, друг, – отвечает Босс. – Советую вам поискать получше.

– А я вам советую убрать оружие и выходить по-хорошему, иначе нам придется вытаскивать из салуна трупы.

Босс достает пистолет стремительнее, чем бросается гремучая змея, но здесь слишком много стволов, они во всех углах комнаты, и все направлены на нас. Кроме того, за нами стоит бармен, который, конечно, уже достал дробовик из-под стойки и целится нам в спины. Против нас шестеро, и они сильнее. Даже в лучшие времена, без пулевого ранения в правое плечо, Босс не справился бы с таким количеством противников.

– Вы арестовываете всех невиновных, проезжающих через ваш город? – спрашивает он.

– Вы такой же невиновный, как я – федеральный маршал. Кроме того, – добавляет помощник шерифа, – у нас есть свидетель.

Двери распахиваются, и на пороге показывается силуэт входящего, он встает рядом с помощником шерифа. Створки перестают раскачиваться, и становится видно лицо, платье, испачканное спереди кровью, растрепанные светлые волосы. Ошибиться невозможно.

Это та самая девушка с поезда.

Глава шестая
Шарлотта

– Это они, – твердо говорю я. – Точно.

Я узнала шляпу Малыша Роуза в ту секунду, когда увидела ее в окно магазина Эттера. Дорога до Викенберга была ухабистой, так что, когда дилижанс рывком остановился и водитель объявил, что у нас есть четверть часа, пока меняют лошадей, я с радостью пошла размять ноги. Бродя без цели, я, кажется, впервые чувствую себя так одиноко с тех пор, как умер отец. Эти предрождественские дни, с суматошными разговорами о похоронах и об отцовских делах, были ужасны, но даже после отъезда матери я не ощущала себя настолько потерянной. И потом, в вагоне поезда и в дилижансе, вокруг меня были люди. А сейчас я оказалась совсем одна и, стоя перед табачным прилавком у Эттера, вспомнила отца, как он, бывало, курил, сидя в кресле-качалке и читая газету. И тут мимо окна проплыла знакомая шляпа из коричневого фетра с высокой тульей и плетеным кожаным шнурком.

Я приставила руку к стеклу и присмотрелась повнимательней. Знакомая темная куртка, простая, длиной до колен, и та же светло-голубая рубашка в пятнах пота. Малыш Роуза въезжал в город на пару с самим Лютером Роузом. Я выскочила из магазина и помчалась к помощнику шерифа.

– Это он хотел отобрать мои серьги, – говорю я, указывая на Малыша Роуза. Шляпа и платок больше не скрывают его лицо, и я могу его хорошенько рассмотреть. Он немного похож на свой портрет с надписью «Разыскивается», но на рисунке у него слишком много веснушек. На плакате он не так молод, как на самом деле, и глаза его не так пусты. Они ничего не выражают. Такой взгляд, думаю я, может быть только у убийцы.

Лютер Роуз небрежно прислоняется к стойке, на его губах блуждает подобие улыбки, во внутренних карманах распахнутого плаща видна пара пистолетов. Двое других сидят у ближайшего стола и курят сигареты. Их я тоже видела в поезде. Они были с Роузом, когда он выскочил из вагона для ценных грузов.

Здесь, в салуне Викенберга, сейчас половина банды «Всадники розы». У меня опять бегут мурашки по коже. Да, мне вряд ли хватило бы смелости хвататься за пистолет тогда, в поезде, знай я, сколько их на самом деле.

– Я хотела застрелить его, – я указываю на Малыша Роуза, – но попала в главаря. А один из этих – отморозок, который убил шерифа, – я машу рукой в сторону стола, за которым сидят два других бандита, хотя и не уверена, что это правда. И из-за спины помощника шерифа мне плохо видно. Но я хочу только одного, чтобы этих мерзавцев повесили.

Мама всегда сравнивала меня с петардой, хотя я бываю мягкой и кроткой как ангел, когда мне не перечат. «Это в некотором отношении достойно восхищения, – говорила она, – но из-за этого из тебя не выйдет хорошего репортера». Я никогда толком не понимала, что она имеет в виду, но теперь, кажется, догадываюсь – у меня перехватывает дыхание от одного вида этих преступников. Они должны быть наказаны за свои злодеяния! И мне плевать, что я даю ложные показания. Но в этом-то и суть проблемы – нет ничего важнее правды, если речь идет о журналистике. Нельзя сообщать или печатать информацию, которую невозможно подтвердить, и все же я стою здесь и указываю всем на убийцу шерифа, хотя у меня нет доказательств. И все же я гоню сомнения прочь. Есть и другая правда, она заключается в том, что, даже если шерифа застрелил не этот парень, на его руках кровь десятков невинных людей. И остальные «Всадники розы» ничуть не лучше. Это не первое их преступление. Они виновны бессчетное число раз и не заслуживают снисхождения.

Я не понимаю, как они могут вести себя так невозмутимо: Лютер Роуз криво улыбается, те, что у стола, лениво развалились на стульях. А самый страшный – Малыш Роуза, потому что он абсолютно бесчувственный. Его лицо как пустой холст, глаза ничего не выражают. Ладонь небрежно лежит на рукоятке пистолета.

– Где остальные? – спрашивает помощник шерифа.

– Какие остальные? – отвечает Лютер Роуз.

– Не прикидывайся дураком.

– Нет никаких остальных. Так ты нас арестовываешь или будем попусту терять время?

Это наглая ложь. Всем известно, что в банде «Всадники розы» восемь человек, и здесь нет напарника Малыша – того, кто бросил ему мешок в поезде. Но ничего не поделаешь. Помощник шерифа, представившийся Кларенсом Монтгомери, собрал по дороге в салун отряд из местных мужчин. Он обращался с лихорадочными отчаянными просьбами ко всем горожанам, призывая их помочь задержать бандитов в салуне, а потом разыскать остатки шайки.

В отряде помощника шерифа людей гораздо больше, чем четверо, но им страшно стоять лицом к лицу с бандитами. Видно, как у парня, что занял позицию рядом с Малышом, дрожит рука с пистолетом.

Лютер Роуз прикинул количество стволов, Малыш, похоже, ищет подходящие пути отхода. Двое других сидят, готовые к прыжку.

Если бандиты хоть вполовину так проворны, как о них рассказывают, возможно, не удастся избежать схватки. И ничего, что они у целого отряда на прицеле! Вопрос в том, готов ли Лютер Роуз пожертвовать кем-то из своих парней, чтобы уйти с остальными?

Но вот его взгляд метнулся к сидящим за столом, потом к Малышу.

– Отбой, ребята, – произносит он.

– Но, Босс…

– Я сказал: отбой!

Я поражена почти так же, как и люди Роуза, но это чувство быстро проходит, и его сменяет удовлетворение. Я наблюдаю, как Малышу Роуза заламывают руки за спину. Они поплатятся за то, что наделали, и хотя нанесенный ими урон возместить невозможно, все же это – небольшая победа.

Слишком часто плохие парни безнаказанно разгуливают на свободе.

* * *

Безоружных бандитов, закованных в наручники, выводят на улицу и ведут к огромному мескиту – рожковому дереву, которое местные называют деревом наказаний, там их привязывают к железным петлям, вбитым в ствол. Своеобразная разновидность позорного столба. Мне кажется странным этот способ содержания преступников, но, напоминаю я себе, это ненадолго. Их наверняка повесят, как только помощник шерифа Монтгомери получит приказ из столицы.

Он убегает посылать телеграмму. Надеюсь, разделавшись с пойманными мерзавцами, он займется поисками тех членов банды, которые разгуливают на свободе. А мне задерживаться здесь некогда. Я мчусь на стоянку дилижансов. Когда я заворачиваю за угол у магазина Эттера, сердце мое падает.

Дилижанса нет, не видно и моих попутчиков.

– Где дилижанс до Прескотта? – спрашиваю я жилистого мужчину за кассой.

– Уж десять минут как ушел, мисс.

– Ушел?! Но я должна быть там!

– Мне очень жаль, но вы, как я вижу, все еще тут! – улыбается он, радуясь своей шутке.

– Когда следующий?

– Завтра в полдень.

– Завтра?!

Строительство дороги должны завершить к концу года, а нынче тридцатое число! Если я не попаду на торжественную церемонию, то не смогу записать речи или сделать заметки для репортажа, а без великолепного материала не видать мне работы у мистера Мэриона.

Мужчина фыркнул:

– Вы всегда повторяете то, что слышите, или я говорю тише, чем мне кажется?

– Чувством юмора вас бог явно обделил, – резко говорю я и сразу жалею об этом. Его лицо погрустнело, и, похоже, он больше не стремится помочь мне.

Я выдавливаю из себя улыбку. Это ничуть не улучшает мне настроения, но возвращает ухмылку джентльмена.

– Все будет в порядке, куколка, – он ободряюще похлопал меня по руке. – Выше голову. Так-то лучше.

Да-да, стоит лишь улыбнуться, и все становится не так уж плохо. Возможно, мама имела в виду, что женщины с улыбкой на лице больше нравятся мужчинам.

Я ухожу, ворча про себя, и, в конце концов, усаживаюсь на крыльце магазина Эттера, моя мятая юбка развевается вокруг лодыжек на ветру. Вчера в пансионе Марикопа я потратила почти все деньги. Мне не хватает на дилижанс и, скорее всего, не хватит на ночлег. Я могу просидеть так всю ночь.

Я могла бы написать матери в Прескотт, но у нее и без меня хватает забот. И потом, она тогда приедет за мной, как за потерявшейся собачкой, и отвезет меня, виновато поджавшую хвост, домой. Она заявит, что велела мне сидеть дома, а я, уехав, поступила опрометчиво и глупо. Но какой толк мне был оставаться в Юме? Никакого, если мои худшие опасения относительно дяди Джеральда оправдываются.

Я сдуваю со лба влажную от пота прядь волос. Что бы на моем месте делала Нелли Блай?

Она уж точно не стала бы рассиживаться тут, надув губы. Если бы у нее не нашлось денег на дорогу, она бы придумала, как исправить положение. Я грустно тереблю свои жемчужные сережки. В это время кто-то проходит мимо. Я поднимаю глаза, опускаю руку и вижу заместителя шерифа Монтгомери, который шагает обратно к позорному столбу. Что-то в его стремительной походке настораживает. Я вскакиваю и, забыв свои заботы о ночлеге и плате за дилижанс, торопливо иду за ним.